Текст книги "Мускат утешения (ЛП)"

Автор книги: Патрик О'Брайан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

– Доброе утро, Том, – поздоровался он, выходя из своей каюты.

– Доброе утро, доктор, – поприветствовал его Пуллингс, единственный человек за столом. – Слышали шум во время ночной вахты?

– Довольно отчетливо. Надеюсь, что бескровная шалость?

– Только Божьей милостью. Это ваши девочки: где–то в три склянки прибежали на борт и перепугали якорную вахту. Они звали Джемми–птичника, но тот был мертвецки пьян, так что они взлетели на фор–марс. Когда Оукс и остальные вахтенные попытались их поймать, они швырнули вниз мушкель, едва его не прикончив, и швырялись всем, до чего могли дотянуться. При этом продолжали реветь, что не покинут корабль.

– Слышал, как боцман обзывает их чертовыми задницами, но мне в голову не пришло, что он может иметь в виду Сару и Эмили.

– Они сорвали белые платья и панталоны, а потом залезли на салинг. Темной ночью их там не видно, потому что они такие черные. Там они и сидят, будто котята, которые залезли на дерево и не знают, как спуститься. Мы натянули защитные сетки, чтобы поймать, если они упадут.

Стивен это все переварил, выпил положенный как члену кают–компании кофе (даже близко не похожий на тот, что варит Киллик) и спросил:

– Мистер Мартин сошел на берег?

– Да. Кажется, он ушел очень рано. Дэвидж слышал, как он просил горячей воды, как только рассвело.

– Стюард, – попросил Стивен, – принеси, пожалуйста, еще тостов. Свежий хлеб – это прелесть, не находите?

– О боже, да. После пяти месяцев на сухарях ел бы и ел. Но, доктор, что с вашими девочками?

– А что, собственно, с ними? Подай, пожалуйста, мармелад.

– Ну, поскольку Джемми–птичник все еще нетвердо стоит на ногах, да и в лучшие времена он далеко не лихой марсовый, не стоит ли Бондену вскарабкаться на салинг? В таких делах с ним мало кто сравнится, да и его они хорошо знают.

– Что до этого, жажда и голод приведут их вниз. Я уж точно не собираюсь карабкаться, дрожа на ветру, как во времена юности, только чтобы увидеть, как котенок сам мчится вниз, когда я наконец–то оказался на расстоянии вытянутой руки. Пускай никто на них не обращает внимания и не смотрит наверх.

В данном случае их вниз согнали не голод и жажда, но другая растущая потребность. Хотя в начале утренней вахты они часто кричали, что не спустятся, что останутся на корабле навсегда, и что девочки в приюте – свора страшных швабр, но вскоре замолкли. Их очень строго приучили к чистоте на борту, затронуто было их развитое чувство священного и даже табу. Так что с полной искренностью Эмили крикнула:

– Эй, на палубе. Я хочу на нос. Салли тоже. Мы ждать не можем.

Команда уставилась на Стивена, и тот ответил:

– Тогда спускайтесь. А как сходите на нос – отправляйтесь прямо в свои койки. Мы вас не высадим на берег.

Вскоре вернулся Мартин. Поскольку вся кормовая часть корабля кипела работой, Стивен предложил пройтись до Дауэс Пойнт и посмотреть на больницу.

– Джона я застал дома, – начал рассказ Мартин, как только они оказались на верфи, – и изложил ему вопрос – открыто и, думаю, честно. Я рассказал, что Падин был твоим помощником в лазарете, что из–за очень острой боли его лечили лауданумом, что по беспечности он получил доступ к бутылке с ним и без каких–то моральных извращений, принимая большие дозы, стал опиумным наркоманом. Когда вы ходили на Балтику, точнее, когда корабль возвращался обратно, он оказался лишен своих запасов, и, не сумев объясниться из–за дефектов речи и рудиментарного английского, ограбил шотландского аптекаря. За это его приговорили к смерти, замененной по настоянию капитана Обри каторгой. Я добавил, что всегда считал его хорошим и необычайно мягким человеком, очень преданным вам. И объяснил, что он, как ирландский католик, скорее всего жестоко пострадает в руках Марсдена. Джон внимательно выслушал и решительно согласился с моим последним утверждением. Потом я задал другие ваши вопросы. Что до смены назначения, то, по его словам, это вопрос полгинеи в нужном месте, и со своей стороны он более чем готов сделать жизнь Падина менее кошмарной. Но беднягу постоянно наказывали за побеги, отметил он, и просит узнать – понимает ли доктор Мэтьюрин, что если Падин уйдет, положение Джона на следующий год станет невыносимым?

– На следующий год?

– Да. В текущем состоянии Джон не может позволить себе сесть на корабль и отвезти рукопись лично в Лондон. Он вынужден послать ее. Поскольку плавание занимает четыре–пять месяцев в одну сторону, и ему все еще нужно закончить книгу, а издателю нужно время, чтобы ее прочитать и обсудить условия с представляющим Джона другом, год кажется вполне умеренным сроком. Так что он спрашивает, гарантируете ли вы, что Падин не сбежит за это время.

Стивен размышлял на протяжении сотни ярдов, иногда разглядывая потрепанное, позорное здание на мысу, хотя разум его не отвлекался от поиска смыслов за словами Полтона и их интерпретации Мартином. В Новом Южном Уэльсе почти всегда говорили «ушел», имея в виду «сбежал». Но когда дело заключается в полутонах и нюансах, когда нужно достичь молчаливого соглашения, глупо требовать точных определений.

– Нет, – заключил Стивен, остановившись у ворот больницы, – я не могу гарантировать, что Падин не сбежит. Не больше, чем могу гарантировать то, что не подует ветер. Но я передам мистеру Полтону стоимость проезда домой, что, считаю, компенсирует возможность побега. И предложу… как же это сказать… некую признательность, наверное, подарок, благодарность, если он посвятит свою книгу, которая больше похожа на исследование о положении женщины в идеальном мире и на обсуждение приемлемого в данное время соглашения между полами, чем на роман или историю в привычном понимании, если он посвятит свою книгу Лавуазье, бывшему добрым ко мне во времена моей юности. Диана и я очень привязаны к его вдове, и я уверен, это ее очень порадует. Мартин, вы понимаете текущее состояние таких вопросов гораздо лучше меня, будучи ближе к миру писателей, так что прошу вас дать совет о способе такого признания, с учетом того, что не один я желаю почтить память Лавуазье. Смогу собрать средства минимум с дюжины членов Королевского общества.

Ворота больницы открылись, и из них на коренастой верховой лошади выехал одетый в черное мужчина в докторском парике. Стивена, одетого в мундир, он одарил резким взглядом, осадил лошадь, но потом ускакал.

– Предполагаю, это доктор Редферн, – заметил Стивен. Его разум столь заняли соображения за и против нанесения доктору визита, что он едва ли расслышал наблюдения Мартина по поводу рынка посвящений, за исключением неохотно названной суммы.

– Вы не очень–то щедры к своему другу или памяти Лавуазье. Но так получилось, что сумма такого порядка есть при мне, в банкнотах Банка Англии. Это гораздо лучше, чем вексель далекого банка. Могу ли я еще злоупотребить вашей добротой и попросить сделать это предложение вашему другу? Вы почувствуете любые недоговоренности, первые признаки нежелания или оскорбления раньше меня, и вы не примете формальное за настоящее. Давайте вернемся на корабль, и я положу банкноты в конверт, чтобы вы их могли взять с собой. Мне все равно надо возвращаться, чтобы побриться и надеть ботинки с пряжками для дома губернатора. Я вам рассказывал, что эти проклятые создания сбежали из приюта и во время ночной вахты вернулись на «Сюрприз», заявляя, что больше никогда его не покинут?

– Благие небеса, нет! Вы их собираетесь отправить обратно?

– Нет. С моей стороны это оказалось разумным, мудрым и совершенно ошибочным действием, на которое в какой–то степени повлияло уважение к миссис Макквайр. Я должен идти и с наилучшим выражением лица извиниться, раз она была так добра.

– Против чего девочки возражали?

– Против всего, но особенно против того, что некоторые другие дети черные.

Хотя землистое лицо Стивена практически порозовело от бритья, а парик был напудрен, ее превосходительства не оказалось дома. Мэтьюрин был готов к разговору с извинениями, объяснениями, благодарностями. А теперь, чувствуя себя не в своей тарелке, он шел по дороге, лишь слегка воодушевленный зрелищем неизвестного ему какаду. Тот сидел на эвкалипте, подняв хохолок как самый обыкновенный удод. «Удастся ли мне когда–нибудь вырваться из этой ямы беззакония и попутешествовать внутрь материка с охотничьим ружьем и ящиком для коллекций?» – спросил он у кенгуру. Вскоре за домом губернатора снова появились не радующие взгляд толпы каторжников и солдат, лишь самую малость разбавленные «сюрпризовцами» в увольнении. Стивен медленно пробрался сквозь них до гостиницы Райли и попросил там разбавленного виски. Принес его сам хозяин. Увидев Стивена, он воскликнул:

– Что ж, ваша честь, это снова вы и самого вам хорошего дня! Как хорошо вы сегодня выглядите.

– Скажите, мистер Райли, есть ли в этом городе хоть один честный лошадник? Ну или хотя бы тот, который достоин чистилища, а не ада? Видел место под названием «Братья Уилкинс», там есть несколько животных, но по мне они не смотрятся хорошо.

– Разумеется, они же пурпурные верблюды, сэр.

– Что? Они на мой взгляд вполне похожи на лошадей, хотя, признаю, что это жалкие клячи.

– Я имею в виду братьев Уилкинс. Понимаю, ваша честь не по уголовной линии?

– Господи, нет. Я хирург с вон того фрегата.

– Прекрасный корабль, уверен в этом. В колонии «пурпурными верблюдами» мы зовем мелких неумелых карманников, ничтожеств, которых выслали за взлом ящика для пожертвований или ограбление слепого. Подозреваю, вы хотели нанять лошадей?

– Мы тут где–то на месяц, так что купить, а потом продать могло бы быть легче.

– Гораздо легче, если кобыла всегда у вас под рукой и привыкла к вам.

– Почему кобыла?

– Потому что у меня за углом три прекрасных кобылы, любая из них до конца месяца будет уносить вас на пятьдесят ирландских миль в день.

Все трое свои лучшие годы уже прожили, но Стивен все же выбрал себе покусанную блохами сивую с приятной мордой и комфортной походкой – таким шагом она скорее всего и движется в дальней дороге. Для Мартина он выбрал лошадь постарше, но очень спокойную – преподобный не ахти какой наездник.

На сивой кобыле он поехал в сторону Параматты, но едва оставил позади дома, бараки и хижины, как повстречал Джека Обри и плотника. Стивен вернулся с ними и узнал, что их путешествие едва ли можно назвать успешным. Рангоут есть, как и хорошая древесина, рассказал плотник, но они являются правительственной собственностью, разрешения нужно получать в нескольких источниках, и мистер Дженкс, чье согласие необходимо получить в первую очередь, недоступен.

– Препятствия на каждом долбаном шагу, – пожаловался Джек. – Как же я ненавижу чиновников.

Но лицо его прояснилось, когда Стивен рассказал о побеге девочек и спросил, не мешают ли они ему на борту.

– Ни за что в жизни. Мне вполне нравится наблюдать, как они резвятся. Они гораздо лучше вомбатов. Последний раз, когда мы сюда заходили, ты купил вомбата, помнишь же, и он съел мою шляпу. Это было на «Леопарде». Господи, старый ужасный «Леопард», как же он рыскал!

Джек рассмеялся от воспоминаний, но Стивен заметил, что его друг не тот, что прежде: скрывает обиду и выглядит желтоватым, нездоровым.

Когда они расстались, чтобы отвести лошадей в разные конюшни, Джек поделился:

– Разумеется, это потрясающе, что губернатор и его заместитель отсутствуют в одно и то же время. А добиться толку от полковника Макферсона я не могу. Как бы мне хотелось узнать, когда вернется Макквайр.

– Собираюсь нанести миссис Макквайр еще один визит завтра, может, она мне скажет, – пообещал Стивен.

Наутро Мэтьюрин снова оказался аккуратным. На этот раз лицо его было не только выбрито, но и выражало необычное удовлетворение или даже сдержанную надежду. Дело в том, что Мартин вернулся с чрезвычайно удовлетворительным докладом о своей беседе. Джон Полтон полностью поддержал оба предложения. Он крайне растроган тем, что доктор Мэтьюрин считает его книгу достойной быть посвященной месье де Лавуазье, о смерти которого он тоже сожалеет. Он будет рад Падину и даст ему какую–нибудь спокойную работу, например, присматривать за ягнятами. Он также послал благодарную записку, в постскриптуме которой напоминал Стивену о запланированной на воскресенье встрече, которую ждал с искренним удовольствием. Более того, через три четверти часа после схода на берег Адамс вернулся с сообщением, что смена назначения удалась. В этом никаких трудностей нет. Любые другие запросы джентльмена будут приняты с должным вниманием.

Стивен поприветствовал привратника и отдавшего честь часового (доктор на этот раз был в парадном мундире) и пошел по дорожке. За кенгуру он увидел выходящего доктора Редферна. На должной дистанции он снял шляпу:

– Доктор Редферн, если не ошибаюсь? Меня зовут Мэтьюрин, хирург «Сюрприза».

– Как поживаете, сэр? – ответил Редферн, его суровое лицо расцвело улыбкой, когда он снял шляпу в ответ. – Имя мне знакомо по вашим трудам, и я очень рад вас повстречать. Могу ли чем–то помочь в этом отдаленном уголке мира? Я неплохо знаком с местными порядками и болезнями.

– Дорогой коллега, вы очень добры, и действительно можете сделать мне одолжение. Я бы очень хотел повидать своего бывшего санитара, Патрика Колмана. Его сюда выслали, сейчас он, видимо, в вашей больнице. Если оставите распоряжение привратнику, чтобы меня пропустили, буду очень благодарен.

– Ирландец, со сложной дисфонией и плохим знанием английского, уходил?

– Он самый.

– Если пройдете со мной, я вас лично провожу. Сам направляюсь туда. Но, несомненно, вы шли в губернаторский дом?

– Мне нужно нанести визит ее превосходительству.

– Боюсь, что это тщетная попытка. Я только что ее осмотрел, ей нужно оставаться в постели еще несколько дней.

Они ушли вместе. Доктора Редферна приветствовали на каждом шагу. Они почти непрерывно разговаривали. Однажды Стивен спросил: «Ваши замечания о печени крайне интересные. Мне вовсе не нравится ее состояние у капитана, так что буду рад вашему мнению». Следующий раз он поинтересовался о другом:

– Еще один из кораблей дымится. Это окуривание против вредителей или болезней?

– Жгут серу, чтобы выгнать спрятавшихся каторжников или уморить их до смерти. Многие бедняги пытаются так убраться прочь. Каждый уходящий корабль окуривают, а шлюпки досматривает отряд у мыса Саут–Хэд.

Но большую часть времени они обсуждали такие вещи как сшивание артерий тонкими нитями, достижения Абернети{19} и «Записки Королевского общества».

По мере приближения к Доуэс–Пойнт веселость Редферна поубавилась:

– Мне стыдно показывать больницу во всей ее неприкрытой убогости. К счастью, губернатор и миссис Макквайр взялись за новое здание.

Когда они зашли внутрь, доктор продолжил:

– Колман в маленькой палате справа. Спина его заживает, но наблюдается упадок духа и полный отказ от пищи. Это меня тревожит. Надеюсь, ваш визит его утешит.

– Вы не знаете, есть ли в палате другие ирландцы?

– Сейчас нет. Двоих мы потеряли неделю назад, с тех пор общества у него почти нет. Его дисфония усиливается в английском, пусть он и слабо им владеет.

– Разумеется. В удачные дни он свободно говорит по–ирландски и поет без запинок.

– Я так понял, вы говорите на этом языке?

– Посредственно. Детские воспоминания, не более. Но он меня понимает.

– Оставлю вас вдвоем, пока вместе с помощниками буду осматривать других пациентов. Надеюсь, вы не почувствуете никакого стеснения.

В холле собрался народ. Они зашли внутрь, Редферн – в сопровождении ассистента и двух медсестер. Падин лежал справа, в конце ряда довольно свободно расставленных коек, рядом с окном. Он спал лежа на животе, и даже не пошевелился, когда Редферн снял укрывавшую его простыню.

– Как видите, – заметил Редферн, – кожа заживает. Воспаление слабое, кости почти уже прикрыты. Предыдущие порки выдубили ее. Лечим теплыми губками и ланолином. Мистер Герольд, – обратился он к ассистенту, – оставим Колмана на минуту и осмотрим ампутации.

Вовсе не наполовину освежеванная спина поразила Стивена – как и любой флотский хирург, он повидал результаты множества порок, хотя и не в таких чудовищных масштабах, а чудовищное истощение. Падин раньше был славным здоровым парнем, весившим стоунов тринадцать–четырнадцать. Теперь же под сеткой шрамов выпирали ребра, и он едва ли тянул стоунов на восемь. Лицо Падина было повернуто к нему – глаза закрытые, голова как череп.

Стивен положил строгую, властную руку врача на его спину и тихо прошептал ему в ухо:

– Не суетись. Господь и дева Мария с тобой, Падин.

– Да пребудут с вами Господь, дева Мария и святой Патрик, доктор, – последовал медленный, почти сонный ответ. Глаз открылся, исключительно мягкая улыбка озарила исхудавшее лицо. – Я знал, что вы придете.

Падин сжал руку Стивена.

– Тише, Падин. – Стивен дождался, пока прекратится конвульсивное дрожание и продолжил. – Слушай, дорогой Падин. Никому ничего не говори. Ничего. Но ты отправишься в место, где к тебе будут относиться по–доброму. Там я снова тебя увижу. Снова навещу. До того ты должен есть все, что сможешь, ты меня слышишь, Падин? Господь с тобой, Господь и дева Мария.

Стивен ушел, растроганный сильнее, чем он считал для себя возможным. Даже возвращаясь на корабль после исключительно интересной беседы с доктором Редферном, он понял, что разум его далеко не столь холоден и спокоен, как хотелось бы. Лорикет (или что–то, что он принял за лорикета), вспорхнувший с группы банксий, отвлек его на мгновение. То же сделали и звуки музыки из кормовой каюты – их он услышал задолго до того, как прошел по сходням.

Оказалось, что Джек и Мартин репетировали некоторые пассажи из квартета ре–минор. Стивен заметил, что альт звучал мягче обычного, и тут же вспомнил о приглашении на обед к Джону Полтону. К счастью, он был уже одет подобающе.

– Только что видел Падина в больнице, – рассказал он, и в ответ на расспросы добавил. – Он в очень хороших руках. Доктор Редферн достойный человек. Он очень много рассказал мне о местных болезнях, причиной которых, кажется, в основном является пыль. И о настроениях каторжников. Несмотря на все свои грехи, они всегда добрые и заботливые по отношению к выпоротым товарищам, и облегчают их страдания, как только могут.

– Помню, когда в юности меня разжаловали в матросы, – поведал Джек, – то, когда кто–то получал дюжину плетей, его товарищи по столу неизбежно были очень добры – грог, оливковое масло для спины, все, что могли придумать.

– Доктор Редферн также подсказал направление для нашего предполагаемого путешествия, – рассказал Стивен, забирая виолончель, – и пришлет мне письма для некоторых уважаемых или хотя бы разумных поселенцев.

– Ты еще до тропика Козерога упоминал о путешествии, – ответил Джек, – но я позабыл, что именно ты имел в виду.

– Поскольку корабль пробудет здесь еще с месяц, я подумал, что, с твоего разрешения, мы можем недели на две отправиться вглубь суши к Голубым горам и обратно южным берегом к Ботани–Бэй. Поднимемся на борт, чтобы узнать, не нужны ли наши услуги, и съездим на север мимо поселения Полтона, пока корабль не приготовится к отплытию.

– Полностью согласен, – заверил Джек. – Надеюсь, что вы найдете феникса на гнезде.

Глава десятая

– Кажется, будто мы уже целую вечность живем словно бродячие лудильщики, – заметил Стивен, – и, должен признаться, мне это прекрасно подходит. Никаких надоедливых склянок, никакой заботы о завтрашнем дне, никакой зависимости от других или Провидения.

– Так долго, что мне почти начала нравиться эта бесплодная земля, – ответил Мартин, окидывая взглядом равнину, покрытую (если вообще можно было так сказать) тонкой спутанной травой и низкими кустарниками. То здесь, то там возвышались эвкалипты разных видов. В целом, несмотря на участки открытого песчаника, господствовал бледный серо–зеленый цвет. Было жарко, сухо и залито солнечным светом. Равнина на первый взгляд казалась совершенно пустынной, но далеко к юго–востоку острый взгляд, а еще лучше – маленькая подзорная труба – могли различить группу крупных кенгуру, а среди далеких высоких деревьев летали стаи белых какаду.

– Говорю неблагодарно, – продолжил Мартин, – поскольку эта земля не только прекрасно меня кормит – какие перепела, какие ребрышки! – но это еще и сокровищница для натуралиста. Лишь небесам известно, сколько неизвестных растений везет этот достойный осел, не говоря уж о птичьих шкурах. Я только имел в виду, что здесь не хватает диких романтических пейзажей и вообще, чего угодно, что делает сельскую местность достойной внимания помимо флоры и фауны.

– Блаксленд{20} заверил, что дальше в Голубых горах есть дикие романтические пейзажи, – ответил Стивен. Некоторое время они не отрываясь жевали: обедали они печеным вомбатом (вся их еда неизбежно была печеной или жареной), который на вкус напоминал нежную ягнятину.

– Вон они скачут! А за ними динго.

Кенгуру, двигаясь с огромной скоростью, скрылись в низине в полумиле от них, а динго, очевидно полагавшиеся на внезапность, прекратили безнадежную погоню.

– Ну, можете называть эту землю бесплодной, – продолжил Стивен, посмотрев на запад и на восток, – помню, Бэнкс мне рассказывал: когда они впервые увидели Новую Голландию и прошли вдоль берега, земля наводила на мысли о тощей корове, у которой выпирают тазовые кости. Вы же отлично знаете, как я уважаю и ценю сэра Джозефа, и я крайне уважаю капитана Кука, этого неустрашимого моряка–ученого. Но что заставило их рекомендовать эту часть света правительству в качестве колонии, сказать не могу. Кук вырос на ферме, Бэнкс – землевладелец. Оба – способные люди, оба видели огромные местные пустоши. Какая безрассудная страсть, какое желание…

Он замолк, и Мартин предположил:

– Может быть, она выглядела более многообещающей после стольких тысяч миль в море.

Помолчав, Стивен обратился к их кочевой жизни:

– Что за прекрасное время! Лица наши, простите меня, Мартин, уже приобрели что–то вроде обычного для Нового Южного Уэльса цвета необожжённого кирпича. Думаю, мы уже увидели все, что заметили наши предшественники… кроме утконоса.

– Эму! Ехидна! – воскликнул Мартин.

– Блаксленд уверял, что ее не найти в этих краях, но они нередки в речушках ближе к побережью. Сам он ехидну никогда не видел и на деле знает не больше моего. Странно, что такое примечательное животное так малоизвестно в Европе. Я только видел чучело у Бэнкса, вскрыть его невозможно, и читал поверхностную статью Хоума в «Записках» вместе с описанием Шоу, но оба вживую его не видели. Очень может быть, что следующая – и, к сожалению, последняя – река предоставит нам экземпляр.

– Как добр был мистер Блаксленд, и какой роскошный обед он устроил, – заметил Мартин. – Я знаю, что говорю, как человек, делающий идола из своего брюха, но верховая езда и поиск образцов после стольких месяцев в море разжигает великанский аппетит.

– Так и было, – согласился Стивен. – Не могу даже сказать, что бы мы делали без него. Здесь не те края, в которых можно позволить себе заблудиться. Проплутав день в самой паршивой разновидности местных зарослей, мы бы смиренно поехали домой, если бы вообще выжили.

Мистер Блаксленд, их товарищ по Королевскому обществу, имевший обширные владения вглубь материка от Сиднея, оказал им сердечный приём и предупредил об опасности заблудиться. К югу, прямо за его владениями, протянулись обширные заросли, где листва смыкается над головой, где легко утратить чувство направления, а высохшая земля усеяна костями беглых каторжников. Он одолжил им осла, а также Бена, угрюмого бородатого аборигена средних лет, который показал им сотню полезных растений, подводил на расстояние выстрела к ужину, словно эта равнина, безликая и пустынная, была размечена указателями, направлял к малочисленным и почти незаметным их взгляду местам обитания диких зверей, разжигал костёр, а временами, когда они караулили какую–нибудь ночную змею, ящерицу, опоссума, коалу или вомбата, он строил для них шалаши из огромных кусков коры, свисавшей с камедных деревьев, или валявшейся под ногами.

Бен по неизвестным причинам был очень привязан к мистеру Блаксленду, но не к Стивену или Мартину, и его нередко раздражала их тупость. От преступников он набрался кое–какого ньюгейтского английского, и когда они засматривались на то, что казалось им нетронутым участком суглинка или жухлой травой, он высказывался: «Идиоты не мочь видеть дорога. Слепые безглазые пидоры».

– Безусловно, – продолжил Стивен, возвращаясь к Блаксленду, – то был прекрасный обед. Но из всех обедов, съеденных в ходе нашего путешествия, я больше всего наслаждался тем, что был дан еще до нашего отбытия. По–моему, для того, чтобы обед оказался успешнее обычного, хозяин должен быть бодрее обычного. У мистера Полтона было столь славное настроение, какое только можно представить. А как прекрасно мы музицировали! Он и Обри уносились прочь, будто сочиняли музыку по взаимному согласию. Приятно было слушать.

Стивен улыбнулся воспоминаниям и добавил:

– У вас сложилось впечатление, не правда ли, что он был рад ничего не знать о хитрости с Падином?

– Более чем. На ухо он мне шепнул, что если все сделать аккуратно, то можно создать впечатление, будто Падин сбежал к друзьям в буш жить там с аборигенами.

– Бальзам на душу, – поддержал Стивен. – Говоря об аборигенах, мне в голову пришло, что некоторые наши трудности в общении с ним, – Мэтьюрин кивнул в сторону Бена, сидевшего поодаль спиной к ним, – помимо языка состоят в том, что он и его народ не имеют представления о собственности. Разумеется, у каждого племени есть свои границы, но внутри этой территории всё общее. С учетом того, что у них нет ни стад, ни полей, а, добывая пропитание, они все время бродят по округе, любое имущество помимо копий и бумерангов станет бесполезной ношей. Для нас собственность, реальная или символическая – это фундаментальная ценность. Ее отсутствие почитается за несчастье, ее наличие – за счастье. Язык наших разумов совершенно различный.

– Заткнись. Садись на лошадь, – произнес Бен.

Они оседлали терпеливых старых кобыл. Бен и не подумал помочь с подпругой и пряжками. Он стал проводником и защитником придурков только ради Блаксленда, но он им никоим образом не слуга. По правде, в его мире не было отношений хозяина и слуги, а ничего из того, что ему могли дать путешественники, он не желал. Сев на лошадей, они не спеша направились к последней реке.

Последняя река не дала им ни воды, ни утконосов; ее они перешли, не замочив ног. Но гладкая равнина уже несколько часов плавно понижалась. Деревьев стало больше, растительность – богаче. Пейзаж без особого преувеличения стал походить на парк – унылый и неухоженный парк. Но не без радостных событий: на одном из деревьев повыше Бен показал им исключительно огромную ящерицу, недвижно прижавшуюся к стволу. Ящерица думала, что так ее не видно. Бен не разрешил подстрелить ее и не стал метать в нее одно из полудюжины своих копий. Кажется, он сказал, что рептилия – его тетя, но его просто могли не так понять. В любом случае, ящерица, после того как на нее таращились двадцать минут, внезапно потеряла голову, рванула вверх по дереву, свалилась вниз вместе с длинной полосой оторвавшейся коры, замерла с открытым ртом, на секунду бросив людям вызов, а потом убежала прочь по траве, высоко подбрасывая короткие лапы.

– У него плевродонтные зубы, заметил Мартин

– Именно так. И раздвоенный язык. Уверен, это какой–то варан.

Эта встреча обеспечила хорошее настроение до конца дня. Назавтра, посмотрев на описанный Бэнксом Ботани–Бей, они вернулись в Сидней. Лошади отправились прямиком в свою конюшню, осел вместе с ними. На запущенной городской окраине Бен встретил группу соплеменников, некоторые были даже в одежде. Они сопроводили их до гостиницы, очень быстро переговариваясь между собой. На месте Стивен попросил:

– Мистер Райли, Бен от мистера Блаксленда сопровождал нас десять дней. Дайте ему, пожалуйста, что положено.

– Рому, – потребовал Бен громким хриплым голосом.

– Не позволяйте ему слишком навредить себе, мистер Райли, – добавил Стивен и взял поводья осла. – Это осел мистера Блаксленда. Пришлю его с моряком, чтобы потом его забрала одна из повозок хозяина.

– Добрый вечер, мистер Дэвидж, – поприветствовал Мэтьюрин, поднявшись на борт и отсалютовав квартердеку. – Не будете ли вы так добры и не распорядитесь ли спустить все эти тюки вниз с предельной аккуратностью? Мистер Мартин, можно вас попросить проследить, чтобы шкуры, особенно шкуру эму, очень аккуратно сложили в капитанской кладовой? Запах скоро выветрится, он не заметит. Я должен доложить о нашем возвращении. А потом, мистер Дэвидж, могу ли я обеспокоить вас поисками трезвого, стойкого, надежного матроса – Плейса, например, – чтобы отвести осла обратно к Райли?

– Что ж, доктор, рискну предположить, что кого–нибудь в здравом уме я найду. Но Плейса сейчас привязали к койке после того, как окатили водой. Если повернете голову, то можете услышать, как он «Зеленые рукава» распевает.

Стивен также услышал, как капитан Обри сильным властным голосом официально обращается к кому–то в кормовой каюте – этот кто–то явно не был частью экипажа. Тотчас же доктор заметил нервное напряжение на борту – тревожные взгляды, перешептывание исподтишка, почти вся команда собралась на тех постах, где они должны находиться при отправлении фрегата в плавание.

«Сообщите господину, который вас прислал, что эта записка неподобающим образом адресована, неподобающе составлена и не может быть принята. Хорошего вам дня, сэр», – голос капитана Обри отчетливо разносился в неподвижном воздухе. Открылись и захлопнулись двери. Армейский офицер с лицом красным, как его мундир, вышел на палубу, без улыбки вернул приветствие Дэвиджу и сошел по трапу. Как только он ступил на берег, осел Стивена испустил жалобный вибрирующий рев. Все шелмерстонцы и даже некоторые военные моряки зашлись в редком взрыве смеха, топчась на месте и стуча друг друга по спинам.

Том Пуллингс вылетел на палубу как чертик из табакерки и проревел: «Тишина на корабле! Тишина, вы поняли?», – с такой яростью и гневом, что хохот как обрезало. В каюту Стивен вошел в тишине.

Джек сидел перед горой бумаг – обычное дело в порту для капитана, который сам себе казначей. Когда открылась дверь, его суровое выражение сменилось улыбкой:

– А вот и ты, Стивен. Как же я рад тебя видеть, мы не ждали тебя до завтра. Надеюсь, путешествие было приятным?

– Очень приятным, спасибо. Блаксленд оказался очень добрым и гостеприимным. Кстати, он передает наилучшие пожелания. Мы видели эму, различных кенгуру, ехидну – Боже правый, ехидну! Маленького толстого серого зверя, который спит на вершинах эвкалиптов и крайне абсурдно заявляет, что он медведь, великое множество попугаев, безымянного варана. Всё, что хотели увидеть и еще больше, за исключением утконоса.