Текст книги "Мускат утешения (ЛП)"

Автор книги: Патрик О'Брайан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)

– Ох, – воскликнул казначей, будто бы его поразила новая мысль, но больше ничего не сказал. Вертлюжная пушка и гингальс одновременно попали по мешку с песком прямо напротив. Мешок порвался, казначея и стол засыпало его содержимым. Когда его подняли, он был уже мертв. Стивен расстегнул его рубашку и приложил ухо к груди:

– Боюсь, что это сердце. Спаси Господи его душу.

В последующие жаркие недвижные часы Джек, Филдинг и канонир тщательно проверили порох, все что нашли – выскребли из бочек, высыпали из пороховниц и бандольер, сигнальных патронов и даже ракет:

– У нас есть по заряду на каждую карронаду и девятифунтовку, и остается ровно столько, чтобы у доктора было полфляги для винтовки, – подытожил Джек. – Главный канонир, может быть хорошей идеей зарядить орудия сейчас, когда к металлу не притронешься: от жары порох станет посвежее. И пусть ядро девятифунтовки тщательно отобьют, даже пусть смажут маслом и отполируют.

– Есть, сэр. Для карронад картечь, как я понимаю?

– Для настоящей бойни на ближней дистанции нужна не дальняя картечь, а ближняя, но боюсь у нас такого нет?

Канонир печально покачал головой:

– Вся осталась на долбаном рифе, простите за выражение, сэр.

– Тогда какая есть картечь, мистер Уайт.

– Сэр, сэр, – закричал Беннет. – Капитан Уэлби сообщает, что они посылают людей через лес.

– Возможно, сэр, – сказал Уэлби, когда Джек присоединился к нему на наблюдательном посту, – разумно было бы не направлять на них подзорную трубу – могут догадаться, что их раскусили. Но если вы просто посмотрите левее от того огромного дерева с малиновыми цветами, на одиннадцать часов от флагштока, можно увидеть, как они крадутся. Наконечники копий держат низко и обернули листьями или травой.

– Как полагаете, что они задумали?

– Полагаю, это – отряд смертников, штурмовая группа, отправленная атаковать лагерь сзади, где серебро. Хотят захватить сундук или два и бежать через холмы, пока их товарищи будут отвлекать нас фальшивой атакой на переднем плане.

– Откуда им знать, что их ждёт с тыла. Мы можем удержать его полудюжиной человек – там же глубокий обрыв после оползня.

– Они не знают, сэр. И когда та женщина вошла через западные ворота и вышла через южные, тоже не могла видеть обрыв. Без сомнения, всё это – идея их вожака, однако, я всё же уверен, он думает, что может рассчитывать на внезапность.

– Сколько людей вы там насчитали?

– Двадцать девять, сэр, но возможно, нескольких я пропустил.

– Что ж, думаю с этим мы справимся… Мистер Рид, прекратите как чертов дурак показывать на те деревья. Остановитесь немедленно, вы меня вообще слышите? Вы с Харпером берите самые большие камни, которые можете поднять, и тащите их бегом к северному обрыву. Мистер Уэлби, думаю можем позволить по выстрелу вашим восьми лучшим стрелкам. Если четверть отряда поляжет еще до атаки, это обескураживает. Лишь очень храбрые люди продолжат атаку перед лицом такой угрозы.

Практически сразу начался отвлекающий маневр. Вертлюжная пушка и гингальс стреляли так часто, как только могли, большие отряды пиратов бегали по широкому открытому склону между лагерем и эллингом, улюлюкая и вопя будто гиббоны, а вдоль внутренней границы леса оглушительно громыхали петарды. Джеку пришлось кричать, чтобы его услышали:

– Мистер Сеймур, отряд смертников попытается пробиться через северную стену к серебру. Возьмите Киллика, Бондена и восемь морских пехотинцев, о которых мы говорили с мистером Уэлби, а также тех людей, которые нужны, чтобы удержать стену, и разберитесь с ситуацией. А мы пока понаблюдаем за их попытками отвлечь нас, и присмотрим, чтобы из этого не вышло чего похуже.

Из отвлекающего маневра ничего похуже не вышло, чего не сказать о настоящей атаке. В штурмовой отряд отбирали за силу и храбрость. Невзирая на большие потери после того, как они вышли из укрытия, пираты помчались прямо к склону и основанию стены, где Киллик, непохожий на себя, бледный от ненависти и ярости, швырял в них огромные камни. С обеих сторон ему помогали морские пехотинцы, все гребцы капитанской шлюпки и их старшина. Снова и снова даяк подставлял спину товарищу, тот залезал наверх с копьем наперевес, только чтобы быть отброшенным обратно ударом пики, сабли или пятнадцатифунтового камня. И вот больше никого не осталось. Сеймур, формальный командующий отрядом, был вынужден колотить людей по спинам, чтобы они не забили насмерть камнями нескольких чудовищно искалеченных раненых, ползающих среди скал. Даже после этого Киллик на некоторое время застыл, кипя от злости и сверкая глазами, с абордажным топором в одной руке и зазубренным куском базальта в другой.

Отвлекающий маневр вскоре стал совсем неубедительным. Беготня по диагонали туда–сюда стала вялой, взорвалась последняя петарда. Солнце тоже устало от этого невероятно жаркого дня и склонялось на запад, в синеву.

– Даже так, сэр, – заметил Уэлби, – не думаю, что это конец. Их генерал потерял много людей, а оправдать это ему нечем. Воды у них нет. Посмотрите, как они копают, и там они ее не найдут. Так что ждать они не могут. Генерал ждать не может. Как только они немного отдохнут, он направит на нас всю толпу, прямо в лоб. Я уверен, он из тех, кому подавай или смерть, или славу. Посмотрите, как он их пытается воодушевить речами, скачет туда–сюда. О Боже, они подожгли шхуну!

Когда клубы черного дыма отнесло вверх и в сторону сменившим направление ветром, весь лагерь разразился воплем отчаянной злости, разочарования и откровенного горя. Джек громко окликнул главного канонира:

– Мистер Уайт, мистер Уайт, сюда. Выдвигайте карронады и заряжайте их лучшими из имеющихся у нас ядер. У ваших помощников есть быть может минут пять, чтобы обработать их до максимальной гладкости, но не больше. И, мистер Уайт, держите тлеющие фитили под рукой.

На этот раз – ни маневров, ни диверсий. Они уверенно поднимались по холму, поначалу рысью, а потом – бешеным рывком. Они мчались прямо на орудия, не выказывая страха, но и без всякого порядка, так что к брустверу они подбежали врассыпную. Вначале самые быстроногие, скорее десятками, чем сотней, и они не смогли пробиться сквозь лес пик и штыков. Их вождь подошел со второй волной, он бежал, но едва мог видеть или восстановить дыхание. Споткнулся о тело, вслепую замахнулся на моряка напротив себя и упал с разрубленной топором головой.

Жестокий бой – убей или умри, под громкий лязг сабель и копий, хекания и пыли, иногда – криков. Долгое время казалось, что враг никогда не отступит, а будет лишь продвигаться вперед. Но даяки и малайцы сражались, двигаясь вверх по холму. Их противник находился в тесном контакте с громогласными и компетентными флотскими и армейскими командирами, да еще и укрыт бруствером. К тому же, несмотря на храбрость, они, в целом, были мелким и легким народом по сравнению с англичанами. В определенный момент, когда в центре и на правом фланге началось общее отступление, перегруппировка для нового штурма, Джек Обри почувствовал смену течений:

– Мистер Уэлби, в атаку. «Диановцы», за мной!

Весь лагерь с радостными воплями выскочил на стену. Ударил барабан, и они помчались вперед. После первого ужасающего столкновения вес и ровный строй морских пехотинцев смели всех перед ними. Разгром, полный, катастрофический разгром: даяки бежали, спасая свои жизни.

Бежали они быстрее англичан. Достигнув моря, ныряли в него и быстро плыли к проа, гибкие, будто выдры. Осталось их где–то около сотни.

Джек стоял на берегу, тяжело дыша, его сабля болталась на запястье. Он вытер кровь с глаз (последствия какого–то незамеченного удара), посмотрел на пылающую шхуну, чьи шпангоуты охватил огонь, и на даяков, уже поднимающих якорь.

– Мистер Филдинг, – скомандовал он громко и хрипло, – посмотрите, что можно сделать с огнем. Мистер Уайт, орудийные расчеты, повторяю, орудийные расчеты, за мной.

Они снова карабкались вверх по склону, те кто мог. Никогда до того Джек так не ощущал всю ношу собственного веса. Полпути до лагеря усеивали тела, гуще перед бруствером. Но это он едва заметил, пробираясь к бронзовой девятифунтовке. Бонден, командир расчета и хороший бегун, помог ему перебраться через бруствер, и сообщил: «Они набирают ход, сэр». Джек огляделся. Проа действительно забирало круче к ветру, так круто к неудобному ветру, как только такое вообще возможно. Отлив уже обнажил риф, и нужно было набрать максимальную дистанцию от берега на неудобном правом галсе, чтобы обойти западную оконечность острова с ее чудовищным прибоем и идущим на север течением.

Главный канонир, поддерживаемый уцелевшим помощником, прибыл секунду спустя.

– В моей палатке еще фитили есть, сэр, – сообщил он голосом, который даже за бруствером едва было слышно.

– Не беспокойтесь об этом, мистер Уайт, – улыбнулся Джек. – Первого еще на полсклянки хватит.

Действительно, он остался цел – нетронутый, не затоптанный в суматохе и неразберихе сражения, дымящийся себе в бочонке. Дым плыл по пустому лагерю.

– С нами господняя любовь, – прошептал главный канонир, пока они скрючились, наводя переднюю карронаду. – Я думал, что стычка длилась гораздо дольше. Четыре градуса, как думаете, сэр?

– Поднимите чуть повыше, главный канонир.

– Вот так хорошо, – произнес канонир, поворачивая винт еще на пол–оборота.

Заметное мгновение фитиль шипел на запале. Карронада громко и резко громыхнула, дернувшись назад на станке. Все матросы таращились под и над дымом. Некоторые даже заметили высокую дугу полета ядра. Джек так пристально наблюдал, что лишь сердце вспомнило о том, что можно порадоваться за качественный порох. Билось оно так тяжело, что почти остановило дыхание. Прицел верный, недолет двадцать ярдов.

Джек помчался к девятифунтовке, отдавая приказы командиру другой карронады:

– Четыре с половиной, Уиллет. Стреляй на подъеме.

Карронада выстрелила чуть позже, и снова прекрасный гром. В этот раз Джек ядро не разглядел, но увидел белый всплеск в море, прямо по курсу проа, прицел столь же верный. Он налег на ганшпуг, перемещая прицел немного вправо, скомандовал «Внимание» и прижал фитиль к запальному отверстию. В тот же момент рулевой проа круто положил румпель на борт, чтобы избежать попадания, и привел судно прямо в место падения ядра. Всплеска не было. На секунду все матросы замерли, потом два корпуса разделились, огромный парус упал, все судно развалилось. Обломки, уже разнесенные ярдов на двадцать–тридцать, стремительно понесло к западной оконечности и чудовищному течению.

– О чем радуемся? – спросил Стивен, с окровавленными руками выходя из лазарета и, будто крот, вглядываясь сквозь очки (он их надел для тонкой хирургической работы).

– Мы потопили проа, – объяснил Джек. – Можешь увидеть, как обломки уносит за мыс. Сейчас их принесет прямо в отливной прибой… Господи, как оно развалилось! Ни одна живая душа не выплывет. По крайней мере подкреплений нам боятся не стоит.

– Радуешься ты как–то невесело, дружище, не так ли?

– Они подожгли шхуну, посмотри. Как я вижу, нет надежды спасти хоть что–то.

Филдинг устало перевалился через трупы и парапет, снял потрепанную шляпу и сообщил:

– Что ж, сэр, хочу поздравить с прекрасным выстрелом. В жизни не видел такого сокрушительного результата. Но мне крайне жаль доложить, что, хотя несколько матросов от усердия обгорели, ничего, совершенно ничего нельзя сделать, чтобы спасти шхуну. Ни одного элемента не сохранилось, вообще ничего. Даже киль сгорел, и конечно, вся обшивка. Катер тоже.

– Мне искренне жаль это слышать, мистер Филдинг, – ответил Джек голосом, предназначенным для окружающих (дюжина матросов стояла в пределах слышимости). – Я уверен, что вы и матросы сделали все возможное, но, когда мы дошли до эллинга, это уже был безнадежный костер. Они наверняка обмазали ее смолой от носа до кормы. Но всё же мы живы, и большинство из нас пригодно к службе. Осталось множество инструментов бедного мистера Хэдли, вокруг нас древесина, и, не сомневаюсь, мы найдем решение.

Он надеялся, что слова его звучат радостно и в них слышится убежденность, но не был уверен. Как всегда после боя, его дух затмевала глубокая печаль. До некоторой степени это следствие громадного контраста между двумя образами жизни. В жестокой рукопашной схватке нет места времени, размышлениям, неприязни или даже боли (если она не выводит из строя). Всё движется с максимальной скоростью. Бьешь и парируешь на одних рефлексах, так же быстро, как движется сабля. Глаза автоматически следят за тремя–четырьмя противниками в пределах досягаемости. Рука сама делает выпад при первых признаках ослабленной защиты. Кричишь, чтобы предупредить друга, ревешь, чтобы сбить с толку врага. Все это в невероятно оживленном состоянии ума, свирепом восторге, интенсивной жизни в немедленном настоящем. А теперь время вернулось со всей пригибающей к земле тяжестью. Жить нужно с учетом завтрашнего дня, следующего года, ожидания повышения, будущего детей. Вернулись ответственность, ответственность за множество вещей, которую несет капитан военного корабля. И решения: в бою решения принимают глаз и рука с саблей, делая это невероятно быстро; времени на размышления совершенно нет.

После победы снова наваливалась куча неприятных дел. И печальных тоже.

Джек оглянулся в поисках мичмана – большинство матросов уже возвращались вверх по склону. Не найдя никого, окликнул Бондена, неуязвимого Бондена, и поручил осведомиться у доктора, удобно ли его посетить.

– Слушаюсь, сэр, – ответил Бонден, и после некоторого колебания добавил: – И с вашей нехорошей раной вот тут, – он постучал по собственному черепу, – заодно стоит к нему обратиться.

– Так и сделаю, – согласился Джек, трогая голову, – но это пустяк. А теперь иди быстрее.

Прежде, чем успел вернуться Бонден, прихромал Ричардсон с сообщением, что даяки отрезали головы не только плотнику и его помощнику, но и всем убитым внизу или на склоне. Некоторых невозможно опознать. Следует ли поднимать тела сюда? Будут ли наши убитые разделены по религиям? Что делать с трупами местных?

– Сэр, – заговорил Бонден со странным выражением на лице, – Доктор выражает своё почтение, и, если вам угодно, можно через пять минут.

У каждого «пять минут» свои, у Джека они оказались короче, чем у Стивена, и в палатку он зашёл слишком рано. Стивен как раз переносил безжизненную руку в кучу ампутированных конечностей и тел уже скончавшихся пациентов. Он опустил её поверх чьей–то раздробленной ступни и сказал:

– Покажи–ка мне твою голову. Садись на ту бочку.

– Чья была эта рука? – спросил Джек.

– Рида, – ответил Стивен. – Только что отнял.

– Как он? Можно мне с ним поговорить? Он поправится?

– С Божьей помощью – вполне возможно. С Божьей помощью. Его сшибло ядром из вертлюжной пушки, да еще ударился головой о камень, и он до сих пор не в себе. Сядь на бочку. Мистер Макмиллан, будьте любезны – горячей воды и простые ножницы.

Смывая и остригая, Стивен продолжил:

– Конечно, у меня нет полного списка, поскольку не все убитые учтены, и наверх поднимут ещё сколько–то раненых. Но, боюсь, список будет длинный. Твой писарь убит в перестрелке, как и маленький Харпер. Беннет фактически выпотрошен, и, хотя я его зашил, сомневаюсь, что он увидит завтрашний день.

Батчер, Харпер, Беннет, Рид – убиты или искалечены. Джек сидел, склонив голову перед тампонами, ножницами и зондом, и на сложенные руки неуклонно падали слёзы.

Прошли первые печальные, утомительные дни массовых похорон (мертвых с обеих сторон оказалось больше, чем живых) и посещения раненых. Приходилось смотреть в лица, которые знал с начала этого назначения – почти все хорошие, честные лица, пожелтевшие и похудевшие от боли, некоторые – страдающие от смертельного заражения, лежащие на жаре и окруженные знакомым ужасным запахом. Еще похороны, когда самые тяжелые умирали – по одному, по двое, даже по трое за день. И все это время практически без еды. Стивен подстрелил лишь одну маленькую бабируссу, а обезьяны не стоили остававшихся зарядов. Те же немногие рыбы, которых удавалось поймать на крючок со скал или сетью, в основном оказывались бесчешуйчатыми тварями свинцового цвета, которых даже чайки не ели.

Утром после того, как умер последний пациент из числа самых тяжелых (молодой даяк, с похвальной стойкостью выносивший резекцию за резекцией его гангренозной ноги), Стивен опоздал к сигналу дудки «Все на палубу – все на корму», который предшествовал обращению капитана к команде. Когда доктор проскользнул на свое место, Джек все еще вещал о флотских законах, о постоянстве назначений, Дисциплинарном уставе и тому подобном. Все матросы внимательно, с серьезным, оценивающим выражением, слушали то, как он снова повторяет основные пункты, особенно касающийся продолжающегося начисления жалования в соответствии с званием и компенсации за не выданное спиртное. Матросы стояли плотно между воображаемыми поручнями, будто бы все еще на борту «Дианы», и взвешивали каждое слово. Стивен уже слышал суть до того и едва обращал внимание. В любом случае, разумом он был не здесь. Он привязался к даяку, демонстрировавшему безграничное доверие его навыкам и добрым намерениям, принимавшему еду лишь из его рук. Мэтьюрин думал, что он спасет юношу, как он спас юного Рида (тот как призрак сидел на станке карронады с пустым рукавом, пришпиленным поперек груди) и как спас Эдвардса (тот стоял в одиночестве там, где раньше было место посланника и свиты).

– Но теперь, соплаватели, – продолжил Джек низким сильным голосом, – я подошел к другому вопросу. Вы все слышали о кувшине вдовицы{6}.

Ни один офицер, матрос или морской пехотинец не показал ни намека на то, что знает о кувшине вдовицы или что вообще что–нибудь знает.

– Что ж, – продолжил капитан Обри, – у «Дианы» на борту кувшина вдовицы не было. Под этим я имею в виду, что завтра настанет День Святого голода.

На лицах всех присутствующих старых моряков показались понимание, тревога, отчаяние, крайнее недовольство. Гул приглушенных объяснений заставил Джека взять долгую паузу:

– Но это не худший день Святого голода из тех, что я повидал. Хотя сегодня, и правда, последняя выдача грога и последняя скупая понюшка табака, у нас все еще осталось немного сухарей и не слишком пострадавшей дублинской солонины. Всегда есть шанс, что доктор подстрелит еще одну островную газель. И вот еще момент. Офицеры и я не собираются сидеть на шелковых подушках, потягивая вино и бренди. Стюард кают–компании и Киллик внесут все наши запасы в общий котел под двойной охраной. Пока их хватит, каждый стол будет получать свою долю по жребию. Вот что сделают стюард кают–компании и Киллик, нравится им это или нет.

Слова приняли очень хорошо. Невероятно ревностное отношение Киллика к капитанским запасам, даже остаткам вина на донышках бутылок, давно стало притчей во языцех. Стюард кают–компании ему не сильно уступал. Выглядели оба ущемленными и крайне не одобряли это решение, зато команда в целом хохотала так, как не смеялась со времен перед боем.

– Опять–таки, – продолжил Джек, – Господь помогает тем, кто заботится о себе. С нами все еще Нед Уокер и пара человек, числившихся в команде плотника. У нас полно парусины и достаточно снастей. Из углей шхуны можно извлечь немало гвоздей. Я собираюсь построить шестивесельный катер взамен сожжённого, собрать отборный экипаж во главе с офицером, знающим навигацию, и отправить их в Батавию за помощью. Сам я, разумеется, останусь здесь.

Все эти вещи в сумме запутали аудиторию. В целом слышался гул одобрения, даже очень сильной поддержки, но один матрос крикнул:

– Две сотни миль в открытой шлюпке, когда скоро начнется сезон дождей?

– Блай прошел четыре тысячи на двадцатитрехфутовом катере, набитом людьми. Более того, сезон дождей не начнется еще недели две. Даже куча травоядных слизняков за это время может собрать мореходный катер. В любом случае, какая есть альтернатива? Сидеть и наблюдать, как солнце заходит над последней кольцехвостой обезьяной? Нет, нет. Лучше мертвый пес, чем свинцовый лев. То есть…

– Троекратное ура плану капитана Обри, – раздался совершенно неожиданный голос – молчаливого, всеми уважаемого матроса средних лет по имени Николл. – Гип–гип ура…

Радостные крики все еще раздавались, когда Стивен, с винтовкой на сгибе руки, шел внизу мимо обугленных обломков на эллинге. Скелет со всеми его элегантными изгибами все еще узнавался. Сильный дождь, шедший всю ночь, частично вернул тот едкий запах отчаяния, который он чувствовал в первый день.

Он шел по берегу на запад, намереваясь подняться наверх обычным путем за полем для крикета. Но некоторое время спустя Стивен заметил движущийся объект в море. Он уже поднялся выше обычной отметки прилива – туда, куда самые сильные шторма, вроде уничтожившего «Диану», забрасывали массивные обломки. Среди них росли интересные растения, иногда с удивительной скоростью. Он присел на ствол коричного лавра в приятной тени папоротников и достал карманную подзорную трубу. Сфокусированная труба подтвердила первые догадки: он увидел крупную, невзрачную, добродушную, с квадратным носом морду дюгоня. Не первый увиденный им, но первый в этих водах. И в любом случае ни разу не открывался такой удачный вид. Молодая самка, где–то футов восемь в длину, с детенышем. Иногда она его прижимала к груди плавником, вставая вертикально в море и совершенно бездумно таращась вперед, а иногда объедала водоросли со скал. При этом она постоянно демонстрировала максимальную заботу о детеныше, доходя до того, чтобы умывать его морду: бессмысленный труд в столь чистом море. Интересно, предвещает ли присутствие ее и нескольких других дюгоней гораздо дальше, скорую смену сезона? «Как же я рад, что шлюпка все еще в проекте», – подумав, произнес Стивен, – Иначе моим долгом было бы преследовать невинного дюгоня. Говорят, что они – прекрасная еда, как бедная корова Стеллера, точнее, как бедная стеллерова корова – несчастное существо».

В этот момент дюгонь нырнул и уплыл, дабы присоединиться к друзьям, пасущимся на дальнем краю рифа. Стивен собирался вставать, когда его внимание привлек подозрительно знакомый звук. «Клянусь, это свинья землю роет», – произнес он, медленно поворачивая голову направо. Действительно, там рыла землю свинья – лучшая из виденных им бабирусс. Животное очень быстро фыркало и ворчало, нацелившись на клад из клубней. Прекрасная мишень, так что Стивен очень аккуратно навел оружие на свинью. Бабирусса была столь же невинной, как и дюгонь. Ее он застрелил без малейших сожалений.

Закрепив наконец–то кабана на дереве с помощью талей, он заметил: «Двадцать два раза по двадцать фунтов и ни унцией меньше. Матерь Божья, как же они будут счастливы. А я пройду по следам насколько смогу, давно не было такого дня для следов, и посмотрю, откуда он пришел. А потом порадую, наверное, себя зрелищем стрижей. Оказывается, я больше не чувствую обиды на них, вовсе нет. Хотелось бы взглянуть на состояние опустевших гнезд. Бедный маленький Рид, увы, уже не спустится вниз, чтобы принести мне гнезда. Но Господи, как же юность, выносливость и жизнерадостность помогают переживать тяжелейшую рану! Недели через две он будет бегать, а боцман, средних лет и мрачный, гораздо дольше будет восстанавливаться от менее серьезной раны». Мысли Стивена следовали в этом направлении, пока он следовал за отчетливыми отпечатками до любимой свиньями лужи на возвышенной части острова. Раньше он мог бы заметить дюжину и больше следов, старых или свежих, сходящихся у этой мелкой грязевой лужи. Теперь же лишь одинокая цепочка шла с северо–востока.

«Здесь, пожалуй, сверну», – заметил Стивен рядом с деревом, с которого как–то подстрелил кабана, и пошел вверх к гребню северных холмов. До обрыва было все еще довольно далеко, когда доктор обошел то, что ночью было лужей, а сейчас стало широкой полосой мягкой грязи. На дальнем краю, столь отчетливо как возможно, он увидел отпечаток детской ноги. Ничего к нему не вело, ничего не шло от него. «Или это дитя сверхъественно проворное и прыгнуло на восемь футов, или это ангел ступил одной ногой на землю», – подвел он итоги поисков в низких зарослях по обе стороны. – Таких маленьких юнг у нас нет».

Через сотню ярдов загадка разрешилась. Рядом с краем пропасти, где он лежал, свесив голову в расщелину (ту самую, в которую планировалось спустить Рида), стояли семь корзин, наполненных отборными гнездами и тщательно закрепленных камнями. Мало того, недалеко от берега стояла на якоре джонка. Лодки ходили от нее к маленькому песчаному входу в пещеру и обратно.

После того как Стивен посидел несколько минут, прокручивая в уме возможные варианты, он услышал детские голоса внизу среди деревьев. Голоса становились все громче – злость, поддразнивания, вызов и несговорчивость. Не разберешь, то ли на малайском, то ли на китайском. Они усиливались визгливым крещендо, закончившимся характерным ударом, криком боли и дружными рыданиями.

Стивен спустился вниз и нашел под высоким коричным лавром четырех детей: три маленьких девочки скулили от печали, один маленький мальчик стонал от боли и хватался за окровавленную ногу. Китайцы, одетые очень похоже, с накладками на колени и локти для лазания по пещерам.

Они повернулись к Стивену и прекратили плакать:

– Ли По сказал, что мы можем пойти поиграть, когда наберем семь корзин, – рассказала одна из девочек на малайском.

– Мы не думали, что он на самый верх полезет, – заявила другая. – Мы не виноваты.

– Ли По нас выпорет очень больно, – пожаловалась третья, – мы же всего лишь девчонки.

Она снова начала хныкать.

Появление Стивена их не напугало и не изумило. Одет он тоже был в широкие короткие штаны, расстегнутую рубаху и широкую шляпу. Лицо его от долгого пребывания на солнце приобрело неприятный желтый оттенок. Так что мальчик, в любом случае частично оглушенный, без сопротивления позволил ему осмотреть ногу.

Более–менее остановив кровь носовым платком и поставив диагноз, Стивен приказал: «Лежи спокойно, а я тебе сделаю семь шин». Их он вырезал с помощью охотничьего ножа, и, хотя время невероятно поджимало, профессиональная сознательность заставила обстругать их, прежде чем порезать тонкую полотняную рубаху на полосы для подушечек и перевязок. Работал он как можно скорее, но девочки, успокоенные его взрослым, компетентным поведением, говорили еще быстрее. Старшая, Май–Май, приходилась мальчику сестрой. Их отцом был Ли По, владелец джонки. Они шли из Батавии, чтобы взять груз руды в Кетапанге на Борнео. Каждый сезон при подходящем ветре и спокойном море они отклонялись от курса к острову птичьих гнезд. Когда они были совсем маленькими, для них сверху спускали веревки, а теперь они не нужны. Поднялись они прямо снизу, используя вбитые то тут, то там в сложных местах колышки. В целом, несложно пробраться через уступы и склоны, неся корзинку в зубах и наполняя из нее большие наверху. Местами могут протиснуться только очень худые. Брат Ли По, которого убили пираты–даяки, стал слишком толстым, когда ему всего пятнадцать было.

– Ну вот, – сказал Стивен, осторожно закрепляя последний узел, – думаю, сойдёт. А теперь, Май–Май, дорогая моя, ты должна немедленно спуститься вниз и рассказать отцу, что случилось. Скажи, что я медик, что я обработал рану и собираюсь отнести вашего брата к нам в лагерь на южной стороне. В таком состоянии он не сможет спуститься к джонке. Скажи Ли По, что почти сразу за тем рифом, в укреплённом лагере находится сотня англичан, и мы будем рады его видеть, когда он проведёт джонку вокруг. А теперь беги, будь умницей и скажи ему, что всё будет хорошо. Остальные могут пойти с тобой, или со мной – как хотят.

Они предпочли пойти со Стивеном – из любопытства, нежелания прямо сейчас встречаться с Ли По и ради чести понести винтовку. Тропинка была узкой, ноги у них – короткими, и им приходилось бежать либо впереди и болтать через плечо, либо сзади и обращаться к его затылку, пока он нёс мальчика. Им надо было так много сказать и столько выяснить, что не осталось вопроса, который девочки бы не задали. Та, что поменьше, с необыкновенно очерченными глазами, какие встречаются только у китайских детей, сочла нужным сообщить Стивену, что у её лучшей подруги в Батавии, чьё имя можно перевести как «Дневной Золотой Цветок», имеется полосатый голландский кот. Пожилой джентльмен наверняка уже видел полосатого голландского кота? Не желает ли пожилой джентльмен послушать рассказ о растениях в их саду и о церемонии обручения их тётушки Ван? Всё это, а также перечень разнообразных съедобных птичьих гнёзд вместе с ценами на них, продлилось почти до конца леса, и в лагере их, должно быть, услышали раньше, чем разглядели.

– Господи, Джек, – сказал Стивен, когда мальчик был уложен в постель с корзинкой у ног и Ахмедом под рукой для удобства, а маленьких девочек отпустили насладиться чудесами лагеря, – все–таки в конфуцианских традициях есть масса преимуществ.

– Так всегда говорила мне моя старая нянюшка, – отвечал Джек. – Давай–ка я пошлю людей за твоей благословенной газелью, а после расскажи, где ты их нашёл и почему выглядишь таким довольным.

– Я о традиции, или даже скорее доктрине безграничного уважения к возрасту. Едва я сказал этому достойному ребёнку чтобы она, как послушная девочка, бежала к отцу, она тут же поднялась, поклонилась сложив руки, и побежала. Это был переломный момент – либо всё рухнет, либо всё получится. Она могла отказаться, заупрямиться, не послушать – и я пропал бы… А свинья за крикетным полем, чуть в стороне, на дереве, наполовину почерневшем от молнии, наполовину зелёном… Вот как мне следует воспитать свою дочь.

– А ты не боишься преуспеть? Ха–ха–ха! Бонден, сюда. Бонден, доктор опять спас наши шкуры. Cпас шкуры! Так что, бери ещё троих и крепкую палку, идите к сожжённому молнией дереву у крикетного поля, и поскорее. И что дальше, сэр? – обернулся он к Стивену.

– А теперь, сэр, приготовьтесь, я вас удивлю. На северной стороне острова стоит огромная джонка с пустым трюмом, а детишки пришли на берег собирать съедобные птичьи гнёзда. Полагаю, судно подойдёт сюда так скоро, как позволит ветер, и считаю вполне возможным, что его капитан отвезёт нас в Батавию. Этот мальчик в шинах – его сын. И я надеюсь, что владелец джонки обязательно должен знать Шао Яна, банкира из Батавии, который, наверняка, за нас заплатит. А если его требования не окажутся чрезмерными, то средств хватит и на какое–нибудь скромное судно, так что мы ещё можем прибыть в Новый Южный Уэльс вовремя, а то и раньше срока.