Текст книги "Мускат утешения (ЛП)"

Автор книги: Патрик О'Брайан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)

Стивен сразу же пожалел об этом вопросе. Джек, и правда, ответил довольно холодно:

– Четыре бочки позволят долго стрелять из погонной девятифунтовки или их хватит на четыре бортовых залпа восемнадцатифунтовок, если не трогать носовое орудие, как обычно и делают.

В этот момент вошел слегка изнуренный Филдинг с рапортом о ходе дел.

– Как это приняли матросы? – спросил Джек.

– Как вы сами заметили, сэр, то тут, то там имело место некоторое сопротивление, но в целом сейчас они, кажется, оценили идею. Некоторых молодых марсовых приходится скорее одергивать, чем подбадривать. Спереди мы выглядим как плавучий лоскутный ряд: концы болтаются, борта грязные, гальюна бы сумасшедший дом постыдился.

– Поднимусь на палубу, как только доктор допьет свою чашку. Ему я пообещал, что он изумится.

– Я с тобой, – встал Стивен. – Веди.

– Вот, – показал Джек, когда они втроем встали у края квартердека лицом вперед. На левой стороне стояли несколько офицеров, все они внимательно следили за лицом Стивена.

– Куда мне смотреть?

– Повсюду же, – одновременно воскликнули Джек и Филдинг.

– Мне кажется, всё как обычно, – признался Стивен.

– Постыдитесь, – воскликнул Джек среди всеобщего гула разочарования, – вы разве не видите гадкую палубу?

– Каболку, болтающуюся среди такелажа? – спросил Филдинг.

– Распущенные риф–сезни? – вышел из себя штурман.

– Размочаленные концы снастей повсюду?

– На ближнем марселе синяя заплатка, которой там вроде бы вчера не было, – отозвался Стивен, пытаясь угодить. – Ну, и, наверное, парус не такой белый, как обычно.

Успеха это не возымело: поджатые губы, поникшие головы, обмен понимающими взглядами. Позади рулевой у штурвала не удержался от рычания.

– Наверное, лучше мне заняться тем, в чем я более компетентный судья, – признал Стивен. – Пойду совершать утренний обход. Вы планируете сопровождать меня, сэр?

Обычно Джек посещал лазарет вместе с хирургом, чтобы расспросить больных об их самочувствии (такое внимание очень ценилось), но в этот раз он извинился, добавив:

– Вас, без сомнения, ввело в заблуждение то, что мы не сменили остальные паруса, но после обеда это станет заметнее.

Даже до обеда перемены оказались более очевидными. Стивен поднялся на палубу как раз, чтобы посмотреть на то, как замеряют высоту солнца при прохождении через меридиан. На этой церемонии он присутствовал бессчетное множество раз, но редко видел такое рвение. Задействовали все секстанты и квадранты, имевшиеся на «Мускате», все мичманы выстроились локоть к локтю у поручней правого борта. Ни разу он не видел, однако, такого состояния корабля. Волна беспорядка нахлынула на корму, почти достигнув священного квартердека. Даже невнимательный взгляд не мог не заметить испачканные сажей залатанные марсели (поразительный контраст с яркой, залитой светом белизной нижних парусов, брамселей и бом–брамселей, а также безупречными лиселями), потускневшую бронзу, неровные лини, болтающиеся тут и там вопреки пристойности грязные ведра, общую атмосферу запущенности и грязи. Многие матросы раньше служили на линейных кораблях, где уборщиков могли вызывать едва ли не каждую склянку, и которые никогда не прибегали к подобным уловкам. Поначалу они взирали на преднамеренное осквернение с ужасом. Но потом их удалось убедить, и они с энтузиазмом неофитов обмазывали борта грязью, пожалуй, даже чрезмерно.

Церемония подошла к неизбежному финалу, когда первый лейтенант перешел палубу, сняв специально надетую для ритуала шляпу, доложил капитану Обри о наступлении полудня и получил ответ «Отметьте это, Филдинг», после чего официально начался новый флотский день. Сразу после, когда пробили восемь склянок и протрубили сбор к обеду с обычным для этого ревом и топотом, Стивен заметил, как Джек и штурман обменялись кивками удовлетворения. Из этого он без особых усилий сделал вывод, что «Мускат», воодушевленно поднимая высокую и широкую волну, мчится на нужной широте.

Их обед, который они опять съели наедине в аскетичной, гулкой кормовой каюте, оказался едва съедобным – Уилсон от восторга совсем голову потерял. Но помимо замечания: «По крайней мере, вино идет хорошо, и мне кажется, там еще рисовый пудинг есть», – Джек почти не обратил на это внимания. После пары бокалов Джек уточнил:

– Ты же хорошо понимаешь, Стивен, не так ли, что все это временно, на случай, если «Корнели» сделает именно то, чего я желаю?

Стивен улыбнулся и кивнул, про себя подумав: «И я хорошо понимаю, как можно попытаться отвести дурной глаз».

Джек продолжил:

– Утром я не озвучил тебе порядок действий, хотя он имеет первостепенное значение. Для начала, я должен выйти к острову с первыми лучами солнца, дабы понять – там «Корнели» или нет. Пока это неизвестно, было бы абсурдом осуществлять некоторые самые экстравагантные трюки, задуманные мною. Я вполне уверен, что это мы сделаем, и еще останется большая часть ночи в запасе. Штурман, я и Дик Ричардсон – мы все очень близко сошлись в счислении, а с таким ясным небом ночью можно будет провести хорошее наблюдение Луны. Если оно нам скажет, что мы находимся там, где я думаю, то я уберу паруса и буду плавно приближаться до зари, когда я надеюсь увидеть Нил Десперандум с подветренной стороны.

Стивен рассмеялся, в кои–то веки охваченный чем–то вроде воинственной лихорадки:

– Попрошу Уэлби позвать меня… в четыре склянки, так? Он спит в соседней каюте. Так сказать, спит, когда бедняга не пытается учить французский.

– Отправлю вниз вахтенного помощника, – пообещал Джек. – Предположим, француз там. Мы укладываем брам–стеньги на палубу и скрываемся за горизонтом, осуществляем другие мои проделки и довольно лениво подходим на марселях, понимаешь. Если обстоятельства окажутся неблагоприятными, а все зависит от обстоятельств, или если прямая атака провалится, я должен выманить «Корнели» вскоре после полудня, так, чтобы пройти пролив ночью. После захода Луны я смогу уйти вперед, круто переложу руль, спрячусь за островом так, чтобы ни огонька, ни клочка парусов не было видно. Буду дрейфовать там на плавучем якоре, пока фрегат не пройдет мимо в погоне за огнями шлюпки, которую мы отправим вперед. Ну и как только он окажется под ветром – вот и мы. И мы выиграли ветер!

– Да? Очень хорошо. Налить тебе еще вина?

– Будь добр. Отличный портвейн, редко пил лучше. Стивен, ты же понимаешь, как важно выиграть ветер или нет? Мне же не нужно объяснять, что более ходкий корабль, выигравший ветер, может навязать бой тогда и на тех условиях, которые сам выбирает? «Мускат» не может играть на длинных подачах с «Корнели, не выдержит обмена бортовыми залпами на дистанции. Но быстро зайдя с кормы, может встать борт о борт, дать залп и взять на абордаж. Но, конечно, мне не надо тебе это объяснять.

– Странно, если про выигрыш ветра придется объяснять такому старому морскому волку, как я. Хотя должен признаться, что одно время путал его с той штукой, которая скрипит на крыше, указывая направление ветра. Но не можешь ли ты выиграть ветер менее трудоемким методом, чем мчаться сотню миль и прятаться за более–менее мифическим островом, который никто никогда не видел, да еще в темноте – дело чреватое опасностями, если не сказать больше?

– Что ж, нет. Не могу я лавировать против ветра, не подставившись под бортовой залп на дальней дистанции. Наш корабль такого не выдержит. А если я убавлю паруса, дабы подпустить его, то он, естественно, не станет подходить, положит руль под ветер и измочалит меня с дистанции вне пределов эффективной дальности стрельбы карронад. Я не могу исходить из допущения, что у «Корнели» пороха не больше, чем те четыре бочки с «Алкамара». Что до острова, так он вовсе не мифический. Их там два, они круто возвышаются с пятидесятисаженной глубины и хорошо исследованы. Голландцы много пользовались этим проливом, Раффлз снабдил меня превосходной картой. Но даже так, будем надеяться, что первый план сближения и абордажа даст корни. То есть…

Джек нахмурился и замолк.

– Закрепится?

– Нет… нет.

– Принесет плоды?

– Да будь оно проклято! Беда с тобой, Стивен, если не обидишься на мои слова, в том, что, хотя ты и лучший лингвист из всех моих сослуживцев, как тот Папа Римский, что говорил на сотне языков… почему Троица приходит на ум…

– Может ты имел в виду Мальябеки{13}?

– Рискну предположить, в любом случае – иностранец. Я уверен, что ты знаешь не меньше, и говоришь на них как на родных, но английский – не из их числа. Образные выражения ты не понимаешь, и как раз выбил у меня слово из головы.

* * *

Старый морской волк появился на следующий день на палубе как раз таким, как выглядят старые морские волки, когда их не вовремя оторвут от подушки: нечесаный, нечищеный, всклокоченный. Исключением он не стал. Почти все офицеры оделись в самую старую рабочую одежду, и некоторые проснулись гораздо раньше. Но даже если бы доктора Мэтьюрина вываляли в смоле и перьях, никто бы и слова не сказал. Всё внимание было приковано к дозорному на брам–салинге, а его взгляд – к острову, отчетливо выделяющемуся на чистом горизонте на ост–норд–осте. Солнце поднялось уже довольно высоко над морем, лучи раскаленного добела шара освещали почти всю верхнюю часть острова. С палубы ничего не было видно, лишь подзорная труба высоко наверху позволяла разглядеть дальний берег. Попутный ветер ослаб, и такелаж почти не шумел. Вся команда корабля стояла молча, пока солнечный свет спускался вниз по юго–западной стороне Нил Десперандума.

Штурман Уоррен громоподобно испустил газы. Никто не улыбнулся, не нахмурился и не оторвал взгляда от топа мачты. Через длинные регулярные интервалы корабль проходил через вершины зюйд–вестовой зыби, острие форштевня при этом издавало шипящие звуки.

Сверху донесся дрожащий от эмоций крик:

– Эй, на палубе.

Пауза на две волны:

– Он там, сэр. Имею в виду, вижу корабль, реи поперек, на якоре где–то в полумиле от берега. Марсели на просушке.

– Руль на борт, – скомандовал Джек матросу у штурвала, и, громче, – Отлично, мистер Миллер, спускайтесь на палубу. Мистер Филдинг, пожалуйста, немедленно спустите брам–стеньги.

После того как брам–стеньги уложили на ростры, и «Мускат» стал невидим со стороны острова, Джек скомандовал: «Когда мы закрепим всё, кроме марселей и фока–стакселя, приступаем к раскрашенным полотнищам. Но закреплены они должны быть не втугую, а обязаны провисать и кругом должны болтаться сезни. Вы меня поняли, мистер Сеймур?» Формально Джек обращался к Сеймуру на баке, но на деле – ко всей команде, от которой раньше требовали крепить паруса с предельной аккуратностью, туго и ровно как на королевской яхте. Теперь же они смотрели друг на друга с удивленными ухмылками – невзирая на всё ранее сотворенное, с таким уровнем неподобающего даже самые крепкие умы не могли смириться.

Полотнища, о которых говорил капитан Обри – длинные куски парусины с нарисованными пушечными портами. Такие полосы многие торговые корабли со слабым вооружением крепили на борта в надежде отпугнуть пиратов. Как Стивен прекрасно знал, в процессе изготовления они занимали очень много места на палубе – он видел, как Джек их раньше использовал. В этот раз, с командой, не привычной к методам капитана Обри, они заняли еще больше, так что Стивен отступал все дальше и дальше. Достигнув кормовых поручней, он решил, что все–таки слишком сильно мешается и лучше покинуть палубу, невзирая на невероятную красоту неба, моря и пьянящий воздух, что необычно в тропиках и практически неизвестно доктору Мэтьюрину, никогда не бывшему «жаворонком».

– Бонден, – позвал он своего старого друга, старшину капитанской шлюпки, – пожалуйста, попроси своих товарищей прерваться на минутку. Я хочу спуститься вниз, и ни за что не хотел бы повредить их работе.

– Так точно, сэр, – ответил Бонден. – Дайте дорогу, дайте дорогу доктору.

Он за руку провел его мимо горшков и кистей к трапу – «Мускат» дрейфовал на зыби, а доктор Мэтьюрин не отличался особым чувством равновесия, кроме как на лошади. Убедившись, что доктор крепко держится за поручень, он с заговорщицкой улыбкой сообщил:

– Думаю, после обеда повеселимся, сэр.

Стивен обнаружил Макмиллана рядом с медицинским ларем – тот пытался очистить штаны от краски. После разговора о спирте как растворителе и об экстраординарном усердии моряков в любых не совсем законных и обманных делах, он сменил тему:

– Как, я уверен, вы заметили, обычная судовая жизнь идет будто по инерции. Переворачивают склянки, бьют в колокол, меняется вахта. Когда нужно поправить брас – выбрать, как мы говорим, матросы сразу же тут. Солонина уже отмокает, становится чуть более съедобной, и без сомнения, в восемь склянок ее съедят. Давайте отправимся в лазарет.

Там они перешли на латынь, и, осмотрев одну грыжу и два трудноизлечимых случая батавских язв, Стивен спросил:

– А как наш четвёртый больной? – имея в виду Эбса, болезнь которого, известная на море как мартамбль, на суше называлась заворотом кишок. Причины болезни Стивен не понимал, и лишь облегчал симптомы опиатами – он не мог её излечить.

– Полагаю, отойдёт через час, или около того, отвечал Макмиллан, отодвигая ширму.

Стивен поглядел на безжизненное лицо, прислушался к неглубокому дыханию, пощупал едва заметный пульс.

– Вы правы, – отвечал он. – Облегчение, если, конечно, позволительно так говорить. Хотелось бы мне его вскрыть, несмотря ни на что.

– Да, и мне тоже, – горячо согласился Макмиллан.

– Но его друзья и товарищи из–за этого расстроятся.

– Этот человек не имел никаких друзей. Изгой, даже ел один. Никто его не навещал, кроме капитана, офицера его отряда и мичмана.

– Тогда, возможно, у нас есть шанс, – сказал Стивен. И, задвигая на место ширму, добавил: – Упокой Господи его душу.

Насчет солонины доктор Мэтьюрин ошибся. Ветер, вопреки приметам и показаниям барометра, так стих за время утренней вахты, что капитан Обри сдвинул свой план на час раньше. Поэтому солонину, сырую внутри, съели в шесть склянок.

Матросы не жаловались. К этому времени «Мускат» стал на вид столь же потрепанным, как и «Алкмар», и они готовились к необычно интенсивному бою где–то через час. Командой овладело не столько напряжение, сколько обострение всех чувств. Так что, когда вниз спустили грог, они не обострились еще больше, а, скорее, к ним прибавилась радость. Те, кто должен был на палубе изображать голландцев, обменивались остроумными репликами с теми, кого наверх не пустили: «Вон они – тощие ублюдки, будто голландцы. Им разрешили себя показать. Знаете, почему? Да потому что они так безобидно выглядят, что никого не напугают. Их ни девка, ни мужняя жена не испугается, ха–ха–ха!»

– Редко, когда я слышал, чтобы матросы так веселились, – заметил Стивен в капитанской кладовой. Там они аккуратно уложили тело Эбса на двух сундуках, и Мэтьюрин продолжил: – Думаю подняться наверх и спросить капитана, будет ли у нас свободное время до боя. Очень утомительно бороться с трупным окоченением.

Но когда он преодолел все трапы, то к своему удивлению и сожалению обнаружил, что «Мускат» уже в виду суши. Хотя ход его был неспешным, спокойным, расчетливым, времени на запланированную аутопсию не оставалось. Джек ел сэндвич с ветчиной и разговаривал с Ричардсоном, но взглянул на появившегося Стивена и улыбнулся. Доктор Мэтьюрин залез в старый черный сюртук, обычно носимый при операциях, и легко мог сойти за захудалого суперкарго. Сам Джек надел свободные штаны и обошелся без сюртука, а голову его покрывала монмутская шапка – уродливая плоская штука, связанная из камвольной пряжи, которую всё еще носили некоторые старомодные моряки. Она удачно скрывала его длинные светлые волосы, не столь яркие как в дни, когда его фамильярно называли «Златовлаской», но все еще вызывающие подозрения.

– Вон он, – обратил Джек внимание Стивена. Действительно, фрегат стоял на якоре под синим небом – аккуратный, элегантный корабль с открытыми для проветривания палубы красными крышками орудийных портов. Он стоял, окруженный пляжем с белым песком, возвышенной лесистой сушей позади, местами ярко–зеленой, в двух третях глубины залива, в который сейчас заходил «Мускат». Прибой был довольно сильным, так что за правой скулой «Корнели» и в других местах бухты вода побелела.

– Высшая точка прилива, – заметил Джек. – Высокая вода продержится еще полчаса. Ты был занят? На кормовом балконе остались сэндвичи и кофейник, если желаешь. Обед может оказаться очень поздним: огонь на камбузе погасили вечность назад.

– Мы трудились как муравьи – переносили больных вниз и готовили все необходимое в мичманской берлоге: груды корпии, тампоны, жгуты, цепи, пилы, кляпы. Как ты думаешь, когда начнется бой?

– Менее чем через час, если нас не раскусят. Как видишь, у лагуны нет кольца из кораллов. Тут скорее отдельные рифы с извилистыми проходами между ними и неожиданно крупная отмель в устье ручья. Вот почему они встали так далеко, в этом сомнений нет. Неудобно для шлюпок, и, кажется, прямо сейчас один из катеров задел хвост отмели. Видишь отправленный за водой отряд?

– Думаю, да.

– У подножия черных холмов, два румба справа по носу. Возьми мою подзорную трубу.

Черный холм, по которому стекал ручей, моряки, собравшиеся вокруг бочек – все это неожиданно приблизилось в сияющем свете.

– На этом сыром каменистом склоне могут расти некоторые крайне любопытные растения, – заметил Стивен. – Можно взглянуть на «Корнели»?

– С квартердека это будет неблагоразумно. Окно кормовой галереи подойдет лучше. Видишь Дика на фор–марса–рее? Он оттуда будет направлять корабль. Вообще это обязанность штурмана, но у него расстройство кишок. Нам придется направиться почти к месту набора воды, потом два раза сменить курс через каждые полмили, прежде чем мы сможем привестись и пройти у них под ветром.

– Пойду поглазею на них из умывальной и съем сэндвич в процессе.

– Стивен, – тихо попросил Джек, – высмотри, пожалуйста, Пьеро, мальчишку Кристи–Пальера. Надеюсь, ты его не увидишь, потому что это подтвердит мою идею, что он на берегу. Страшусь его убить.

– Имеешь в виду того молодого французского офицера, которого повстречал в Пуло Прабанге, племянника нашего друга? Но ты забыл, что я его никогда не видел – ни мальчиком, ни мужчиной.

– Истинная правда. Прости.

«Мускат» шел прежним курсом. Капитан в одиночестве расположился на квартердеке, не считая единственного матроса у штурвала и Хупера, у подветренных поручней изображавшего юнгу. Ричардсон возвышался над реем, вглядываясь в прозрачную воду по курсу – темно–синюю в глубоком проливе, светлую на мелях по сторонам. Кучка моряков расположилась на баке, руки в карманах, другие сгрудились на переходном мостке, даже облокотившись на поручни. Остальная же команда скрылась из виду под форкастелем, под мостками, на галфдеке и в кормовой каюте. Все орудийные расчеты заняли свои места. Те, кто мог хоть что–то разглядеть сквозь щели в крышках портов или через дыры в полотнищах, тихо и с поразительной аккуратностью делились увиденным с друзьями. У абордажной партии под рукой приготовлено оружие – абордажные сабли, пистолеты, топоры, пики. В стороне от карронад дымились фитили – Джек никогда полностью не доверял кремневым замкам. Атмосфера стала серьезной.

Сдвижная дверь умывальной практически отрезала от плотной сосредоточенной толпы и гула голосов. Здесь капитан умывался, брился и пудрил волосы, и наряду с аналогичной конструкцией с другого борта (капитанским нужником), умывальная оказалась одной из очень немногих частей корабля, не потревоженных при подготовке к бою. После того как убрали умывальник, она стала прекрасным местом для наблюдения. Стивену с его окном повезло больше, чем сотне с лишним матросов внизу, кроме тех, кто смог захватить себе полупортик.

По мере того, как «Мускат» скользил по диагонали через залив, Стивен вместе с ними видел, как «Корнели» приближается, исчезнув из поля зрения после первой смены курса в проливе и вернувшись туда через десять минут после второй, значительно ближе, но по–прежнему на якоре. По мере поворота «Муската» французский фрегат и море вокруг него сдвигались к границам его поля зрения. Именно теперь он заметил, как на его стеньге взвился сигнал – всего два повелительных флага, подкрепленных выстрелом орудия с квартердека: струйка дыма и потом громкий хлопок в напряженной тишине. Громкий голос с палубы над Стивеном: «Готовсь, готовсь, эй вы. На подветренные брасы». Француз исчез за краем окна.

Но у Джека он все еще отчетливо оставался перед глазами. Ему и без подзорной трубы было видно, как в открытые орудийные порты выкатывают восемнадцатифунтовки.

«Мускат» описывал длинную кривую, которая должна была привести его вплотную к фрегату, теперь стоящему бортом почти прямо по курсу. У бизань–гафеля «Корнели» взвился французский флаг. Джек ждал предупредительного выстрела.

Его не последовательно. Вместо этого три ближние к корме восемнадцатифунтовки почти одновременно выстрелили на поражение.

– Всей команде, – проревел Джек, пока ядра неслись над головой на высоте марселей в нескольких ярдах по правому борту. Очевидно, их маскировку раскрыли. Но даже рискуя подставиться под продольный залп, он все еще надеялся подвести «Мускат» достаточно близко, чтобы вступить в полноценный бой. Внизу на шкафуте боцман дал сигнал дудкой, офицеры мчались на квартердек.

– Нижние паруса и стаксели, – скомандовал Джек. – Пошевеливайтесь, пошевеливайтесь, да пошевеливайтесь же. Мистер Краун, полотнища долой. Мистер Филдинг, поднять флаг и вымпел.

Стивен услышал удар ядра где–то ближе к носу, и потом в скорее показной, чем реальной спешке, дверь умывальной сдвинулась, и Сеймур крикнул ему прямо в ухо: «Они нас раскусили, сэр. Капитан просит вас спуститься вниз».

Оставшиеся орудия «Корнели» выстрелили в долгой, рваной последовательности, борт фрегата скрылся в дыму. В нижних парусах и марселях появились дыры, грота–шкот повис свободно. На корабль полетели брызги воды от падения ядер. Несколько выстрелов взметнули фонтаны очень близко, а последний разбил кат–балку левого борта.

– Неплохо стреляют на такой дистанции, – заметил Джек.

– Очень достойно, сэр, – согласился Филдинг, – но надеюсь, что лучше не будет.

Последовала пауза, во время которой «Мускат», несмотря на болтающийся грот, продвинулся на две сотни ярдов, и потом все орудия левого борта «Корнели» выпалили одно за другим. Шесть ядер попали в корпус, мачты или реи. Одно снесло половину левобортного кормового балкона. А шестнадцатое пролетело вдоль корабля на высоте груди, убив двоих на баке и троих на квартердеке: Миллера, стоявшего совсем рядом с Обри, матроса у штурвала и штурмана.

– На подветренные брасы, – скомандовал Джек, вытирая кровь Миллера с лица. Рулевому же, вставшему на замену, он приказал: – руль на левый борт.

«Мускат» быстро повернул вправо, после чего голосом, слышным даже на орлопе, капитан подал бесконечно долго ожидаемый приказ: «Стрелять по готовности».

Теперь в лазарете не только отдавались эхом как от ударов кувалды вражеские попадания, но и гораздо более громкий грохочущий рев тридцатидвухфунтовых карронад «Муската», а еще и скрежет их станков при отдаче. Стивен, Макмиллан и санитар Сулейман уже принялись за дело – осколочные раны, контузии, сломанное упавшим блоком предплечье – но пока они зашивали, перевязывали и соединяли сломанные кости, они кивали друг другу с удовлетворением. Бонден, принесший на руках юного Харпера, сообщил: «Мы его дубасим, сэр, приятно смотреть».

Так оно и было, и в небе гремело эхо орудий, непрерывный рев поверх отдельных выстрелов.

«Мускат», как и большинство голландских двадцатипушечников, нес все орудия на одной палубе. Стрелял он против ветра, так что дым сразу уносило. С квартердека легко можно было рассмотреть полет тридцатидвухфунтовых ядер. Стрелял шлюп очень быстро, как минимум в два раза быстрее француза. Расчеты прекрасно работали вместе, боеприпасы подавались из погребов с постоянством часового механизма. Но при большом возвышении стволов падала точность, а при низком, даже при верном прицеле, получались недолеты. Фрегат стрелял медленно (по любым стандартам), частично потому, что вел огонь в подветренную сторону и клубы дыма загораживали обзор, но даже с трех четвертей мили огонь был пугающе точным. Более того, хотя французы явно берегли порох, не теряя ни одного выстрела впустую, они точно не были ограничены четырьмя бочонками, ничего подобного.

– Выкатить ретирадные орудия, – скомандовал Джек. – Мистер Филдинг, поворот через фордевинд.

«Мускат» повернул, лег на курс фордевинд, затем опять на правый галс и направился прочь тем же путем, каким и пришел. Во время поворота ретирадные орудия успели сделать по три выстрела, два из них точно попали в цель. Но «Корнели» ответила двумя бортовыми залпами. Первый едва не снес мачты, если бы не круто переложенный вовремя руль. Второй лег с недолетом.

«Стреляли бы они так же быстро, как и метко, – подумал Джек, – мы бы застряли как в петле, не имея ножа, чтобы ее разрезать». Эту мысль он первому лейтенанту не озвучил, а вместо этого заметил:

– Им трудно поднять якорь.

Даже без подзорной трубы можно было разглядеть, что неполной команде «Корнели» чертовски плохо приходится у якорного шпиля. А в подзорную трубу можно было разглядеть красные от натуги лица матросов, кое–где всего лишь по трое на вымбовку, пытающихся заставить шпиль вращаться. Потом они переключались на другой канат, выбирая слабину на нем, травили первый и так снова и снова – лишь бы не оставить якорь и канаты в тысячах миль от возможной замены.

– С баркасом им повезло не больше, – обратил внимание Филдинг. Джек повернулся: на маленьком рифе едва ли в четверти мили от берега, с отливом плотно сел на мель массивный баркас. По пене с обеих сторон было ясно, что, спеша присоединиться к команде корабля, шлюпочный старшина кратчайшим путем повел баркас в узкий проход сквозь кораллы и ошибся в ветре, осадке или сносе, если не во всех трех сразу. С искренним удовольствием Джек увидел, что активный офицер в ялике, командующий спешными попытками разгрузить бочки и вернуть шлюпке плавучесть – Пьеро Дюмениль, тот самый приятный молодой человек, теперь пребывающий в яростном гневе.

– На некоторое время это их займет. Но ненадолго, надеюсь, – посмотрел Джек на солнце. – У нас нет кучи времени. Что там, мистер Уокер?

– Фут воды в трюме, если угодно, сэр, – доложил плотник. – Но я с помощниками воткнул в дыры три надежных затычки, у нас всего три пробоины по ватерлинии или ниже ее. Зато катеру и рангоуту по обоим бортам жестоко досталось, и вашу кормовую галерею по левому борту почти снесло.

Джек также выслушал доклад боцмана, в котором его ничего не удивило – он и сам мог видеть порванный такелаж и поврежденные паруса со всех сторон. Потом он обратился к Филдингу:

– Давайте ляжем в дрейф на фарватере с люлькой за бортом, будто бы рискуем затонуть. Полдюжины матросов устроят убедительное представление, пока остальные вяжут и сплеснивают снасти. Воду откачаем, но с противоположного борта. Мистер Конвей, пожалуйста, узнайте у доктора, будет ли уместно мне спуститься в лазарет. Мистер Адамс, вы делали записи?

– Что ж, сэр, – ответил Адамс. – Я едва ли знал, что делать. Поскольку боевую тревогу не били, то официально мы не в бою, так что я делал что–то вроде неофициальных заметок. И поскольку наши матросы погибли не в официальном бою, я посоветовал парусному мастеру зашить их в койки, а не избавиться от них как обычно. Надеюсь, я правильно поступил, сэр.

– Вполне правильно, мистер Адамс.

Вниз, в орлоп. Пока Джек его достиг, глаза его вполне приспособились к сумраку между палуб, чтобы разглядеть в свете подвесной лампы ярко–красные от крови руки Стивена:

– Как сильно мы пострадали?

– Трое с осколочными ранениями умерли от кровопотери, как только их спустили вниз или раньше, – сообщил Стивен. – Помимо этого, у меня здесь шестеро, у которых очень хорошие перспективы: сломанная рука и несколько контузий, не больше. Что до убитых, ты знаешь лучше меня.

– Мне жаль это говорить, но штурман, юный Миллер, Грей – хороший парень у штурвала, еще двое на форкастеле… Их всех срезало одним продольным ядром.

Он сел между Харпером и Семплом, одним из гребцов капитанской шлюпки (оба с осколочными ранениями) и рассказал им о ходе событий:

– Они могли наносить нам очень серьезные повреждения, а мы едва попадали по ним…

– Наш «Торопыжка» попал ей в корпус дважды, прямо за водорезом, – за

явил Харпер, не в себе от потери крови. – Собственными глазами видел, как они летели в цель. Как мы вопили!

– Уверен, что попали. Но теперь нам нужно их выманить, в конце пролива лечь в ожидании в дрейф и вступить в бой на ближней дистанции. Якорь у них застрял, а баркас сел на мель, но рискну предположить, что все придет в порядок через час, а один час мы подождать можем.