Текст книги "Мускат утешения (ЛП)"

Автор книги: Патрик О'Брайан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц)

– Рад это слышать, – ответил Раффлз, недоверчиво глядя на собеседника.

– Могу я пойти сообщить Обри о нашей удаче? Я оставил его в мрачном настроении, изучающим корабельные журналы погибшей «Дианы», которые он должен представить здесь старшему морскому офицеру. Джек расстроен и озадачен, поскольку даяки, напавшие на наш остров, убили и его казначея, и писаря.

– О Боже, Мэтьюрин, вы не упоминали об этом, – воскликнул Раффлз.

– Я очень плохой рассказчик, когда речь идёт о сражениях. Я их не вижу и, в основном, не принимаю в них участия. Что касается этого, я всё время находился в госпитальной палатке и не присоединился к схватке даже в конце. Но сражение было тяжёлым. Даяки убили и ранили много наших людей, а мы их полностью разбили. Однако капитан Обри вам всё в точности опишет. Он носился по этому кровавому полю боя, как дома по лужайке. Вам, несомненно, знаком хриплый рык тигра?

– Разумеется.

– Такие звуки Обри издаёт во время боя. А теперь я пойду, приведу его и сменю свою одежду на что–нибудь более достойное застолья в обществе драгоценной миссис Раффлз.

– Конечно. Мой баркас немедленно перевезёт вас и доставит обратно наших гостей. Прошу, скажите, сколько офицеров выжило?

– Все, кроме казначея и одного из мичманов, хотя Филдинг останется хромым до конца своих дней, помощник штурмана Беннет до сих пор в очень тяжёлом состоянии, а маленький Рид потерял руку.

– Тот маленький кудрявый мальчик?

– Нет. Маленький и кудрявый – убит.

Раффлз покачал головой, но не нашёлся, что сказать, и только добавил: – Я пошлю за баркасом. – Потом продолжил. – А что касается судовых журналов Обри и здешнего старшего морского офицера, так его здесь нет. Никого нет ближе, чем в Коломбо, именно поэтому я так свободно распоряжаюсь тем голландским кораблём. Но могу отметить, мне известны случаи, когда при кораблекрушении или в столкновении с врагом пропадали все корабельные журналы, и командование оставалось к этому совершенно равнодушным, выдавая освобождение от обязательств. А вот потерянная опись, расписка или отсутствие чьей–либо подписи в одной из множества книг влекли за собой бесконечные формальные разбирательства, и счета замораживались на семь, а то и на десять лет. Конечно, это я говорю совершенно неофициально.

* * *

По пути к причалу Стивен попросил рулевого губернаторского баркаса проводить его к магазину игрушек.

– Я хочу купить подходящих кукол для трёх китайских девочек, – объяснил он.

Им с Джеком нужно остаться в резиденции, а поскольку Ли По необходимо идти в море за грузом руды уже со следующим приливом, сейчас Стивену, возможно, в последний раз предстояло с ними увидеться.

– Кукол, сэр? – удивился рулевой, и после некоторого размышления продолжил: – Я не знаю никаких магазинов игрушек, кроме голландской лавки, а как отнесутся китайские девочки к голландским куклам – понятия не имею. Вам лучше знать, сэр, как заинтересованной стороне. Да, как заинтересованной стороне, – удовлетворённо повторил он.

Он привёл Стивена к магазинчику у канала. В лавке с двумя стеклянными витринами, расположенными по бокам от распахнутой двери, сидела толстая неряшливая батавка.

– Джентльмен желает купить куклу, – сказал рулевой. – Куклу, – повторил он погромче, дёрнув рукой и головой как марионетка.

Тусклые глаза неряхи подозрительно прищурились, но наконец узнав губернаторскую ливрею, она лениво поднялась, пропуская их в лавку. Выбор ограничивался полудюжиной фигурок, демонстрирующих одежду, которая была в парижской моде несколько лет назад. Торговка задирала им юбки, демонстрируя оборки и самое главное – съёмные панталоны, приговаривая:

– Вот и вот, настоящее кружево.

Полюбовавшись на всё это несколько минут, Стивен, в отчаянии, выбрал три, наименее непристойного вида. Неряха большими корявыми цифрами написала цену на карточке и подала её рулевому, повторяя:

– Да, да, настоящее кружево.

– Она говорит, половина джоу за штуку, – пояснил потрясённый рулевой, поскольку полджоу приблизительно равнялось двум фунтам.

Стивен выложил деньги, и неряха, ехидно ухмыльнувшись, добавила к свёртку три бесплатных ночных горшка.

– Ну, не знаю, – заметил рулевой, – кажется, я никогда не видел у китайских девочек ничего подобного. И даже у мавританских не видел.

Пока губернаторский баркас шел к джонке, Стивен размышлял о своём внезапном разорении, однако поверхностно, не углубляясь в природу своих чувств или, точнее, ощущений, появляющихся где–то в подсознании. В данный момент он вряд ли осознавал что–то кроме общего чувства потери и некой тревоги. В бою к нему нередко приносили тяжело раненых, которые не сознавали случившегося, особенно, когда не видели рану.

«Мне нужно постараться не думать об этом хотя бы неделю», – сказал он себе. Он и прежде поступал так с разного рода неудачами, потерями и изменами, и хотя по ночам его, случалось, тревожили кошмары, да и другие минусы имелись, всё же это казалось лучшим способом справиться с бедственной ситуацией и не дать эмоциям выйти из–под контроля. А потом всё часто оказывалось куда менее значительным, чем выглядело изначально, в смятённом состоянии духа.

На борту джонки он подозвал Май–Май, Лу Мен и Пен Цзяо и вручил им подарки. Девочки вежливо благодарили и кланялись снова и снова, разглаживая аккуратно свёрнутую обёрточную бумагу, но по их удивлённым взглядам на кукол и даже возмущению при виде разукрашенных ночных горшков было понятно, что Стивен не доставил им того удовольствия, на которое надеялся, правда, некоторая доля сомнения тут всё же оставалась.

Ему больше повезло в клетушке, которую он делил с Джеком Обри. Пробираясь сквозь запутанные внутренности большой джонки, по ее широким коротким палубам, он заметил, что приглашение миссис Раффлз принято. В тени вывесили вычищенные и выглаженные изящные мундиры из плотного сукна, способные выдержать даже арктический шквал. Их владельцы в белых бриджах держались поблизости, стараясь по возможности остаться чистыми и не взмокнуть.

– А вот и ты, Стивен, – воскликнул Джек. Невольная улыбка разрушила суровый тон. – Не сомневаюсь, ты оказал флоту много чести. Удивлен, что тебя не покусали собаки. Ахмед и Киллик принялись за твою одежду сразу, как только пришло приглашение. Вон она, разложена на рундуке. Позову корабельного цирюльника.

– Прежде чем он придет, давай я сообщу тебе пару новостей. Первая – у Раффлза есть для тебя корабль. Голландский двадцатипушечник, его на несколько месяцев специально затопили, а сейчас подняли.

– Ого–го! – воскликнул Джек, его лицо залилось радостью. Точнее сказать, оно засветилось ярко–алым, зубы сияли на фоне этой красноты, а глаза стали еще синее обычного. Он пожал Стивену руку с сокрушительной силой.

– Второе. Как ты знаешь, когда мы встретили Ван Да, он сообщил мне, что «Корнели» скоро выходит в море. О чем я тебе не сказал, так это то, что он последует примерно тем же курсом, каким мы следовали бы на «Диане» и последуем на этом чертовом голландце, то есть более–менее неизбежным проливом Салибабу. Пороха у них почти нет, в Прабанге это государственная монополия. Я попросил Ван Да убедить визиря не продавать им ничего.

С лица Джека исчезла краска радости, он опустил глаза.

– Тогда, – продолжил Стивен, – я думал о возможных наших торговых кораблях и хотел, по возможности, избежать того, чтобы их захватили или взорвали, если этого можно избежать. В любом случае, у «Корнели», возможно, есть немного пороха из старых запасов или от китайских торговцев. И, разумеется, не могу тебе сообщить, насколько успешным оказался Ван Да.

Стивен счел, что в текущей ситуации лучше ничего не говорить о корабельных документах. Наступила пауза, и забарабанил муссонный ливень – все громче и громче.

– Что ж, – признал Джек, на чье лицо вернулась часть первоначальной радости, – не могу выразить, как я рад губернаторскому кораблю.

Он повысил голос:

– Киллик, Киллик, сюда. Позови цирюльника.

* * *

– Джентльмены, – произнёс губернатор, – не могу передать, насколько мы – миссис Раффлз и я – рады видеть вас за этим столом. Конечно, мы желали бы, чтобы вас было больше, и все вы были здоровы, но уверены, – он кивнул перевязанным гостям и отдельно улыбнулся Риду, – что множество эпизодов героизма…

Это была складная и хорошо продуманная приветственная речь, произносимая с той доброжелательностью, что часто преобладает на собраниях. Однако она слегка не соответствовала настроению моряков, а слушатели Раффлза, привычные обедать гораздо раньше, были голодны, вспотели от жары и ужасно хотели пить, несмотря на дождь, промочивший по дороге их плащи. Любая речь сейчас казалась им чересчур длинной. Гости не выказывали недовольства, но и не проявляли особого внимания, а когда Рид побледнел, губернатор резко закруглил спич, выбросив несколько пунктов, и предложил выпить за их счастливое возвращение ледяного крюшона из кларета, который в этом климате считался наиболее полезным напитком для инвалидов и молодых людей.

Блюда сменялись одно за другим и постепенно, благодаря естественной доброжелательности и гостеприимству миссис Раффлз, а также прохладному ветерку, последовавшему за дождём, к гостям возвращалось хорошее настроение. Просто удивительно, как много способны съесть инвалиды и молодые люди, и как легко оказалось убедить их немного отдохнуть при появлении признаков усталости.

До портвейна дотянула совсем небольшая компания, ещё меньшая присоединилась к миссис Раффлз и двум другим леди за кофе и чаем, а до прогулки в библиотеку вместе с губернатором добрались только Джек, Стивен и Филдинг. Джек уже выразил благодарность, самую сердечную благодарность за доброту Раффлза, предложившего ему нидерландское судно «Гелекхейд», и теперь губернатор передал папку с планами этого корабля – бок, корпус, полуширота и прочие измерения и схемы. Всё это моряки с профессиональным вниманием изучали, когда Ахмед внёс ботанические образцы, сбереженные во время их последнего плавания. Прежде чем развернуть пакет, Стивен сделал для Раффлза краткий обзор о Кумае, этом втором Эдеме, об его орангутангах, долгопятах и древесных землеройках.

– Если бы я мог надеяться на двухнедельную передышку, то завтра бы туда отправился, – сказал Раффлз. – Визит вежливости к султану в подтверждение союза послужил бы прекрасным предлогом, а прибытие из Коломбо шлюпа «Пловер» в конце месяца придало бы мне достаточно пышности. Вы даже не представляете, как тяжела даже вполовину меньшая ноша. Ява и подчинённые ей территории населены огромной популяцией раджей, султанов и крупных феодалов, и все они имеют склонность к отцеубийствам, братоубийствам и государственным переворотам. Кроме того, существует вражда между яванцами, мадурцами, обычными малайцами, разумеется, а также калангами, бадавцами, амбойнцами, бугисами, индусами, армянами и всеми прочими. Все ненавидят друг друга, но готовы сплотиться против китайцев, и даже самый незначительный бунт может распространиться с необычайной скоростью. – Губернатор внимательно поглядел на свёрток. – Не желаете ли нож?

– Думаю, я и так могу справиться с этим узлом, – ответил Стивен и подцепил узел клыком. – Моряки терпеть не могут наблюдать, как режут шнур, верёвку или даже нить, – добавил он сдавленным голосом. – Ну вот, получилось. Итак, первый пакет – это довольно–таки беспорядочная коллекция, составленная из того, что растёт в переулке за домом ван Бюрена. Уверен, большая часть вам знакома.

– Наверняка не всё, – ответил Раффлз и, раскладывая растения в две кучки, добавил: – Этим вечером зайдёт один человек, который хорошо разбирается в эпифитных растениях. Джейкоб Соуэрби. Он публиковался в «Научных трудах» и рекомендован мне на должность государственного натуралиста. Я встречался и с парой других, но… Вот это, – Раффлз поднял увядший объект, разобраться с которым смог бы только искушённый ботаник, – такого я никогда прежде не видел, даже ничего похожего.

– Ваше превосходительство, – вмешался его секретарь, – Майор Бушель просит вас прибыть на китайский рынок – там проблема, требующая вашего немедленного присутствия. Капитан Уэст уже вызвал караул, на случай, если вы сочтёте нужным пойти. И мистер Соуэрби здесь.

– Прошу прощения, – сказал губернатор Стивену, а потом обратился к секретарю: – Очень хорошо, мистер Эйкерс. Я отправляюсь к Львиному двору. Попросите мистера Соуэрби принять мои извинения, я надеюсь вернуться через полчаса. Вы также можете встретиться с ним, – добавил он, уже от дальней двери.

Вошёл мистер Соуэрби – высокий худой человек лет сорока. По напряжённому выражению лица ясно было, что он нервничает, а по его первым словам – что беспокойство придало ему воинственности.

Стивен поклонился и сказал:

– Мистер Соуэрби, я полагаю? Моё имя Мэтьюрин.

– Вы, кажется, ботаник? – спросил Соуэрби, бросив взгляд на образцы растений.

– Я вряд ли могу называться ботаником, – отвечал Стивен, – хотя опубликовал небольшую работу по цветковым растениям Верхней Оссори.

– Значит, натуралист?

– Думаю, я с полным правом могу называться натуралистом, – сказал Стивен.

Некоторое время Соуэрби не отвечал, только сидел, грызя ногти. Стивен понимал, что этот человек считает его соперником, однако Соуэрби вёл себя так нелюбезно, что Стивен не стал его разуверять. Наконец, глядя на свои обкусанные ногти, Соуэрби произнес:

– На цветковые растения Оссори хватило бы очень маленькой книжки. Ведь Оссори – это в Ирландии, а со всей этой страной разобраться большого труда не составит, может, за исключением самых низких форм жизни в болотах. Я там бывал. Я там бывал, и, хотя мне говорили о скудности тех мест, я был изумлён, узнав сколь на самом деле там убоги и флора, и фауна, и население.

– Ну что вы. Не каждый остров может похвастаться наличием земляничного дерева и плосконосых плавунчиков.

– Не каждый остров может похвастаться наличием исландского мха или такими толпами одичалых босоногих детишек даже в столице. Чрезвычайная скудность…

Хотя скудность, о которой говорил Соуэрби, в данном случае относилась к птицам – ни дятлов, ни сорокопутов, ни соловьёв – его слова внезапно заставили Стивена осознать последствия банкротства Смита и Клоуза, что добавило свежую струю к уже бурлившим непростым ощущениям. Он не собирался показывать, насколько его задели и оскорбили рассуждения Соуэрби, но трудно было выдержать сравнение Тринити–колледжа в Дублине «с его тесными комнатками для студентов» с роскошными площадями «моего Тринити в Кембридже, который сам по себе лишь часть гораздо более крупного университета, и в таком же масштабе соотносится разница между двумя островами». А выслушивать длинную тираду о «позорных событиях 1798 года, когда многочисленные банды изменников поднялись против их истинного государя, сожгли пасторский дом дядюшки и украли трёх его коров», сохраняя внешнее самообладание, оказалось почти невозможно – как и заявление, что подобная нищета и невежество всегда царили в этом несчастном, управляемом священниками сообществе, и всегда будут, до тех пор, пока эти люди цепляются за своё римско–католическое суеверие.

– О, губернатор, – отвлекся Стивен, повернувшись к открывающейся двери и входящему Раффлзу. На лице последнего читалось: «миссия выполнена», – вы как раз вовремя, услышать, как я сокрушу… не оппонента, но, скорее, собеседника исключительно удачной цитатой, которая как раз мне пришла на ум. Мистер Соуэрби утверждает, что ирландцы всегда были бедными и невежественными. Я настаиваю, что так было не всегда и поддерживаю свое утверждение не нашими собственными хрониками, такими как «Анналы четырех мастеров» (их можно счесть предвзятыми), а чисто английским авторитетным источником, самим Бедой Почтенным, да благословит его Господь. «В году 664, – пишет он в «Церковной истории», – внезапная чума, – по–ирландски мы ее зовем «Buidhe Connail», «желтой чумой», – вначале обезлюдила южные области Британии, а затем обрушилась на Нортумбрийскую провинцию, производя повсюду ужасные опустошения и поразив великое множество народа… Не менее она навредила и острову Ирландия, куда многие знатные англы и простолюдины, – Стивен откашлялся и продолжил, – куда многие знатные англы и простолюдины уехали изучать божественные науки или жить более воздержанной жизнью. Ирландцы с радостью принимали их всех, делились с ними насущной своей пищей и снабжали их книгами для чтения и наставлениями».

Джек внимательно и с огромной тревогой наблюдал за Стивеном. Он знал, что его друг взбешен, и знал, на что он способен. Теперь, когда Мэтьюрин присел, а руки его уже не дрожали, Джек воскликнул:

– Отличная цитата, доктор! Хорошо процитировали, клянусь честью. Я бы и вполовину так хорошо не смог бы, разве что вспоминал бы Дисциплинарный устав.

– Сокрушительный удар, уважаемый Мэтьюрин, – подтвердил Раффлз. – Один из тех ответов, что, как правило, приходят в голову лишь на следующий день. Что скажете, мистер Соуэрби?

Мистер Соуэрби смог лишь заверить, что не хотел дурно отзываться о национальностях, не знал, что джентльмен родом из Ирландии, попросил прощения за невольные оскорбления и воспользовался тем, что моряки уходят, чтобы тоже откланяться.

– Надеюсь, все прошло хорошо? – поинтересовался Стивен.

– О да, – ответил Раффлз. – Сейчас почти конец Рамадана, знаете ли, и к вечеру ревностные мусульмане становятся раздражительными, особенно когда такая жара. Завтра они, умасленные бараньим жиром, снова станут самим добродушием. Но я сожалею, что вы оказались вынуждены терпеть этого типа. Наверное, это казалось бесконечным.

– Многословие его второе имя, – признал Стивен.

Некоторое время они в молчании разбирали орхидеи, а потом, с сомнением в голосе, Раффлз произнес:

– Без сомнения, обычно вас окружают джентльмены и офицеры – те, кто знает и о вашем происхождении, и о достоинствах. Хотел бы я знать, известно ли вам, как широко распространены подобные невежественные взгляды? Нищета, безграмотность, папизм, и всё такое? И что такое сильное неприятие некоторым образом связано с мятежом? Если вы не имели дел с людьми вроде тех, кто у власти в Новом Южном Уэльсе, боюсь, оказавшись там, вы будете глубоко потрясены.

– Мне случилось мельком взглянуть на них во времена того несчастного, Уильяма Блая. Мы заходили в Сиднейскую бухту на «Леопарде» за кое–какими необходимыми припасами. Люди бунтовали, но судя по тому немногому, что я смог увидеть, за некоторыми исключениями, офицеры показались мне просто сворой оборванцев на лошадях, со всем упрямством, высокомерием и тщеславием, которые подразумевает такое определение.

– Увы, с тех пор ситуация не улучшилась.

– Странное дело, – продолжил Стивен после паузы, – когда американские колонисты сбросили англичан, в Англии их многие поддерживали, к моему удивлению – даже Джеймс Босуэлл, в противоположность доктору Джонсону. Однако когда то же самое попытались сделать ирландцы – насколько мне известно, не прозвучало ни единого голоса в их защиту. Правда, Джонсон сказал о печально известном альянсе с Кевином Фицджеральдом: «Не вступайте в союз с нами, сэр. Мы с вами объединимся лишь чтобы вас ограбить». Но это было задолго до восстания.

– Меня не перестает изумлять, что Джонсон находил силы терпеть это ничтожество Босуэлла, и что это ничтожество написало такую серьезную книгу. Помню отрывок, в котором доктор злится по поводу революции в колониях и называет их «расой осужденных, которые должны быть благодарны за то, что мы их не перевешали» и еще один «Я готов любить все человечество, кроме американцев». Он их называл «сволочи, бандиты, пираты», восклицал, что «будет жечь и убивать их». Но опять–таки бесстрашная мисс Сьюард заметила: «Сэр, дела обстоят так, что мы всегда наиболее агрессивны в адрес тех, кому мы причинили зло». Может тот же принцип применяется сейчас и к ирландцам. Присоединитесь ко мне на чашу пунша?

– Думаю нет, Раффлз, хотя я очень признателен за вашу доброту. Как только мы разберем эту кучу, я пожелаю вам спокойной ночи. День выдался весьма утомительный.

Пока Стивен шел по коридору, в который выходили комнаты секретарей, то уловил тяжелый запах опиума – наркотика, который он употреблял много лет в более удобной форме лауданума. Иногда Мэтьюрин принимал его для удовольствия и расслабления, иногда – чтобы ослабить боль, но чаще всего – чтобы справиться с душевным расстройством. Эту привычку он бросил, воссоединившись с Дианой, по многим причинам. Одна из них – убеждение в том, что человек должен обходиться без бутилированной силы духа. Чистая храбрость – вот к чему он стремился. Но уловив знакомый запах, Стивен подумал, что будь у него под рукой пинта лауданума, его решимость оказалась бы сломлена. Надвигающаяся ночь требовала невероятной силы духа. С одной стороны, он был невероятно зол – крепкому сну это не способствует. С другой стороны, более болтливая часть его разума, несмотря на все попытки дисциплинировать ее, как только отвлечешься или начнешь засыпать, наверняка станет пытать его мыслями о новой бедности, о неспособности содержать Диану, основать кафедру остеологии, сделать при случае широкий жест, выплачивать обещанные ренты, предпринять дальние плавания на «Сюрпризе» после наступления долгожданного мира. А если он все же заснет, пробуждение окажется еще хуже – эти мысли заново ворвутся в его разум, сопровождаемые, несомненно, теми, которые он еще не осознал.

Реальность в обоих случаях доказала обратное. Сон пришел сразу же, смяв концовку «Отче наш». Глубокий сон, в котором Стивен лежал полностью расслабленным до того, как в первых проблесках света он осознал роскошь лежания в почти бестелесной легкости и благоденствии. Потом пришло радостное воспоминание о том, что у них есть корабль, а потом мощная фигура загородила слабый источник света, и он услышал грохочущий шепот Джека, спрашивающий, проснулся ли он.

– А что, если да, дружище? – отозвался доктор.

– Что ж, тогда, – низкий голос Джека как всегда наполнил комнату, – Бонден нашел маленький зеленый ялик. Я подумал, ты захочешь отправиться со мной и посмотреть на поднятый из воды голландский шлюп, название которого я никак не могу вспомнить.

– С удовольствием, – ответил Стивен, вылезая из кровати и накидывая на себя одежду.

– Разумеется, я полагаю, что умоешься и побреешься ты позже. Если помнишь, нам предстоит завтрак с губернатором.

– Да? Что ж, думаю да. Но парик скрывает множество грехов.

В те времена цитадель Батавии, где располагалась резиденция губернатора, пребывала в несколько хаотическом состоянии. Голландская администрация попыталась разобраться с ужасающим уровнем смертности от лихорадки, оградившись множеством рвов, каналов и водных преград, временно перенаправив ряд водных потоков. В результате Стивену нужно было всего лишь выйти из окна, чтобы с помощью Бондена усесться на корме ялика на позаимствованной где–то диванной подушке. Там к нему присоединился Джек. Сотню ярдов они плавно гребли по узкому частному каналу, заглядывая то в чью–то кухню, то в комнату, от которой им пришлось отвернуть покрасневшие лица. Потом через разрушенный шлюз, по каналу через мели с отливом мягко вышли в залив. День выдался совершенно тихим. Несколько крупных рыбацких проа под негромкое пение плыли сквозь дымку.

Стивен снова заснул. Когда он проснулся, Бонден греб все в том же ровном ритме, но встающее позади них солнце разогнало испарения. Спокойное море окрасилось в невероятно нежный ровный синий цвет, а Джек Обри чрезвычайно внимательно всматривался вперед сквозь яркий свет.

– Вон он, – заметил Джек, уловив движение Стивена. Мэтьюрин, последовав за его взглядом, увидел остров с верфью, а вдоль верфи – корпус тускло–коричневого корабля, довольно маленького.

– О, – воскликнул доктор еще до того, как к нему вернулась способность соображать, – у него нет мачт.

– Какие прекрасные, совершенные обводы, – восхитился Джек, а потом ответил Стивену, – через день–другой его отбуксируют к плавучему крану. Там мы найдем мачт в избытке. Ты когда–нибудь видел что–то изящнее, Бонден?

– Нет, сэр, исключая, разумеется, «Сюрприз».

– Эй, в шлюпке, – окликнули их.

– «Диана», – трубным голосом ответил Бонден.

Исполняющий обязанности помощника заместителя суперинтенданта верфи принял капитана «Дианы» со всей помпой, какую позволила его рабочая партия из четырех человек, но церемонию разрушил резкий и даже вздорный вопль снизу:

– Джон, если ты вот прям сейчас же не спустишься, твои яйца станут каменными, а бекон весь сгорит.

– Пожалуйста, идите и позавтракайте, сэр, – попросил Джек, – я и сам прекрасно тут сориентируюсь. Его превосходительство вчера передал мне чертежи корабля.

Шлюп на деле оказался вполне знакомым благодаря изучению чертежей прошлым вечером, но всё же пока Джек водил Стивена вверх и вниз по трапам, по палубам и в трюмы, он продолжал восклицать: «Какой славный кораблик, какой славный кораблик!». Вернувшись на форкастель и глядя в сторону Батавии, он произнес:

– Не обращай внимания на покраску, Стивен, не обращай внимания на мачты. Несколько недель работы верфи все это решит. Но только прекрасный мастер с отличным деревом под рукой – ты видел превосходные висячие кницы? – мог создать такой маленький шедевр. – Некоторое время он размышлял, улыбаясь, и потом спросил: – Скажи мне, на каком титуле запнулся бедняга Фокс во время нашей первой аудиенции у султана?

– Kesegaran mawar, bunga budi bahasa, hiburan buah pala{9}.

– Наверное, да. Но я имел в виду перевод. Что значит последняя часть?

– Мускат утешения.

– Именно так. Именно эти слова болтались в глубине моего разума. Какое прекрасное имя для прочного, изящного, недавно обшитого медью небольшого корабля с широкой кормой, какой бальзам на душу любого человека. «Мускат» для повседневного использования, «Мускат утешения» для документов. Дорогой «Мускат»! Как прекрасно!