Текст книги "Мускат утешения (ЛП)"

Автор книги: Патрик О'Брайан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)

Каждый углубился в воспоминания о случаях, когда такое, на самом деле, происходило, возможно, иногда только в их воображении. А Стивен продолжил:

– Скажу вам ещё одну неприятную вещь, которую отрицать невозможно. При обычном и естественном ходе событий, врачи, хирурги и аптекари встречаются с огромной потребностью в сочувствии – за один день они сталкиваются с полудюжиной весьма печальных случаев. Те из них, кто не свят, подвержены опасности превысить предел своих фондов и сделаться банкротом, то есть прийти в состояние, лишающее врача большей части его человечности. Доктор, ведущий частную практику, всё же обязан произносить более или менее подходящие слова, чтобы сохранить свои связи и заработок. И как вы, без сомнения, не раз замечали, даже сама попытка изобразить сострадательное выражение лица – это некоторым образом возможность проявить хотя бы тень жалости. Но наши пациенты не могут обойтись без нас. У них нет альтернативы. Нам же ни к чему изображать сочувствие, и наша бесчеловечность никак не влияет на нашу жизнь. Вы, должно быть, уже встречались с множеством бессердечных, полных самомнения, самовлюблённых чёрствых и прагматичных скотов – там, где у их пациентов нет выбора. А если останетесь во флоте, ещё много раз встретите.

Однако Макмиллана монополия пока не превратила в прагматичного скота. Всю душную влажную ночь они с Ахмедом провели возле Стивена, обмахивали его, приносили воду из прохладной глубины колодца и осторожно покачивали гамак. А перед рассветом над морем зародился обещанный восточный ветер, несущий прохладу, и они с удовлетворением увидели, что больной погрузился в глубокий спокойный сон.

– Полагаю, сэр, он может быстро поправиться, – сказал Макмиллан, когда Джек кивком вызвал его из палатки. – Лихорадка спала с обильным потоотделением, так же неожиданно, как и началась. Если сегодня он спокойно полежит, время от времени попивая отвар, назавтра вполне сможет встать.

Стивен ошибался, полагая, что в лагере, полном моряков, не будет тишины и покоя – когда в утреннем небе ещё горели звёзды все они в молчании и на цыпочках выскользнули со своим скудным завтраком. На месте остались только несколько человек, чья работа почти бесшумна – команда изготовителей канатов со своими обрывками, шнурами и колесом, канонир, готовый ворошить свой порох, как только солнце даст хоть небольшую надежду его подсушить, парусный мастер, который уже добрался до кливера, и Киллик, намеревавшийся проверить гардероб доктора (Ахмед не умел управляться с иглой), и – славная работа – отполировать всё капитанское серебро.

Поэтому, когда незадолго до полудня Стивен выбрался из палатки, вокруг стояла странная и неестественная тишина. Макмиллан отправился на камбуз, чтобы должным образом позаботиться о бульоне. Ахмед ушёл ещё раньше поискать молодых свежих кокосов. А Стивен, направлявшийся в нужник, чувствовал себя вполне здоровым, хотя и до смешного слабым.

– Надеюсь, вы в добром здравии, сэр, – хриплым шёпотом приветствовал его главный канонир.

– Спасибо, мистер Уайт, мне гораздо лучше, – ответил Стивен. – Должно быть, вы очень рады этому прекрасному сухому ветру.

В ответ главный канонир проворчал, что теперь он, возможно, сумеет собрать это в бочку за пару дней. Потом добавил, гораздо громче и увереннее:

– Однако, вам не следовало подниматься и ходить в ночной рубашке, когда дует восточный ветер. Надо было окликнуть меня, а я бы заставил бы этого ленивого хрена Киллика принести посудину.

Главный канонир, как и доктор Мэтьюрин, являлся уоррент–офицером, хотя и не входил в круг офицеров, но был вправе высказывать своё мнение. Изготовители канатов подобных прав не имели, но так неодобрительно смотрели на Стивена, когда тот проходил туда, а после обратно мимо канатной мастерской, что он уже рад был вернуться в свою палатку. Макмиллан принёс ему миску супа из бабируссы, сдобренного толчёными сухарями (черепаху сочли чересчур тяжёлой), поздравил с выздоровлением, с некоторым оттенком укоризны указал, что в дальнем углу палатки имеется ведро, и добавил, что Ахмед, наверняка, вот–вот вернётся, он пошёл только к мысу на западе, а пока Киллик поблизости, он, Макмиллан, хотел бы немного вздремнуть. И почтительно добавил, что доктору хорошо бы сделать то же самое.

Так доктор и поступил, несмотря на отдалённый радостный рёв, раздавшийся на берегу ближе к полудню, где над внушительным костром из плавника поворачивалась на вертеле бабирусса. Стивен проснулся от звуков незнакомого малайского говора, потом услышал ответ Киллика: «Ха–ха, приятель. Скажи им, в другом сундуке ещё полно. Я бы в два раза больше разложил, ежели б было место».

Ахмед перевёл эти слова, добавив от себя, что капитан Обри чрезвычайно богатый и ужасно важный, в своей стране что–то вроде раджи. Ему ответил необычно высокий голос – кастрат или ребёнок – и Ахмед стал объяснять, что и с какой целью делает с этим порохом канонир. Раздавались и несколько других голосов, говорили по–английски и приглушённо, поскольку, хотя Ахмед не раз повторил «ему уже куда лучше, ребята, и в туалет сам выходил», ему отвечали «но он же сейчас спит, так что говори потише».

Однако, обладатель высокого пронзительного голоса вовсе не считал нужным говорить тише. Он настырно продолжал выспрашивать Ахмета про порох – а это всё? – он уже готов? – а когда будет? – а он получится хороший? В конце концов, Стивен выскользнул из гамака, натянул рубашку и бриджи и вышел наружу. Писклявый голос тут же стал выглядеть естественно, поскольку принадлежал изящной молодой женщине – ну, довольно–таки молодой – и, судя по красивому живому лицу и прекрасному телосложению, принадлежавшей к даякам. Женщина была одета в длинную плотную юбку, придававшую походке грацию и гибкость китаянок с забинтованными ногами, и короткую блузу, которая не скрывала груди и не была для этого предназначена. Она часто трепетала и распахивалась от усиливающегося ветерка – на радость морякам. За поясом женщины был заткнут крис с рукоятью из слоновой кости, а её вторые резцы (не те, что посередине) были обточены так, что выглядели как две пары собачьих зубов. Возможно, подумал Стивен, именно это придавало её лицу такое примечательное агрессивное выражение. Однако, это нисколько не сдерживало пыл моряков и нескольких оставшихся в лагере морских пехотинцев. Они столпились вокруг и таращились как телята. А канонир, хоть и не оставил свою кучу, недостаточно рассыпчатую, чтобы считаться почти готовой, изо всех сил старался удовлетворить её любопытство.

Стивен приветствовал гостей. Молодая женщина и её седовласый спутник отвечали с формальной вежливостью, обычной среди тех, кто говорит по–малайски, но с акцентом и некоторыми отличиями, каких Стивен никогда прежде не слышал. Ахмед выступил вперёд с объяснениями: он дошёл до западного мыса в тщетных поисках кокосовых орехов и встретил их, высадившихся с маленькой проа – малайской парусной лодки – вместе с пятью компаньонами. Они спросили, что Ахмед ищет, и когда он объяснил, дали ему вот эти орехи – Ахмед указал на небольшую сеть. Прилив ушёл и вместе с течением это создало такое волнение, что проа не смогла приблизиться к берегу даже при самом благоприятном ветре, поэтому он провел их средней тропинкой.

– Как же она шла в такой юбке? – поинтересовался Стивен, по–английски и чуть в сторону.

– Она её сняла, – стыдливо покраснел Ахмед.

– Восхитительный у вас нож, – сказал женщине Стивен. – Обычно рукоять не предназначается для такой маленькой изящной руки.

– Позвольте вашу достойную руку, – пугающе улыбнулась молодая женщина, вытащив крис – острое лезвие из воронёной стали с насечками, и провела по руке, выбрив полоску так чисто и гладко, как хороший цирюльник.

– Скажите, пусть на мне покажет, – вскричал главный канонир, а восточный ветер подхватил брошенный им край парусины, осыпал порошком его помощника и далеко разнёс порох неуловимым, безвозвратно потерянным облачком пыли.

– Смотри, Том Эванс, что я из–за тебя сделал, тупой ты хер, – взревел мистер Уайт.

– Ахмед, – сказал Стивен, – будь любезен, кофе в палатку. Серебряный кофейник, четыре чашки и подушку для леди. Бережёный Киллик, беги побыстрее к капитану, передай ему моё почтение и скажи, что сюда прибыли двое морских даяков.

– И бросить моё серебро? Да с моими бедными ногами? – заныл Киллик, размахивая руками над нереально сверкающим на солнце арсеналом столовых приборов. – Ох, сэр, пошлите лучше юного Ахилла. Он бегает шустрее всех во флоте.

– Ну, ладно. Пожалуйста, Ахилл, поспеши. Уверен, ты не забудешь передать капитану моё почтение.

А когда Ахилл перемахнул через бруствер и помчался по склону, продолжил:

– Ты что, не доверяешь своим товарищам по команде, Киллик?

– Нет, сэр, – отвечал Киллик. – Ни им, ни тем иностранцам. Не хочу сказать ничего плохого о леди, но как они вошли и сказали «привет» на своём языке, сразу показались очень заинтересованными. Господи помилуй, как они вытаращились на эти супницы!

Проходя мимо выставки серебра, гости по–прежнему казались заинтересованными, но обменявшись парой слов на языке, который явно не был малайским, отвели глаза и вошли в палатку.

Очевидно, седовласый мужчина находился в подчинении у женщины. Он сел на землю в некотором отдалении, и, хотя его слова на малайский лад звучали достаточно вежливо, они были далеко не так изысканны и многословны, как её речь, оживлённая, без грубых прямых вопросов, но направленная на то, чтобы извлекать из Стивена информацию, какую он сочтёт возможным выдать.

Конечно, он предпочёл бы ничего ей не сообщать – давно привычная осмотрительность привела к тому, что даже точное время узнать у Стивена было непросто. Но очевидно, полное нежелание говорить было бы столь же неразумно, как и излишняя говорливость, и потому теперь он рассказывал ей только то, что она, должно быть, уже знала, и так многословно, что когда появился Джек, раскрасневшийся чуть больше обычного от гонки вверх по холму за Ахиллом, Стивен всё ещё вёл беседу о преимуществах и недостатках тёплого климата.

Он с надлежащими формальностями представил гостям капитана, а Киллик украдкой прикрыл ведро в углу синим сигнальным флагом, на который Джек и уселся. Подали кофе, и Стивен сказал:

– Капитан не понимает малайского, поэтому прошу извинить меня за то, что я буду говорить с ним по–английски.

– Ничто не доставило бы нам большего удовольствия, чем звучание английской речи, – ответила молодая женщина. – Мне говорили, что она очень похожа на птичью.

Стивен поклонился и сказал:

– Джек, во–первых, прошу, не смотри на эту молодую женщину с такой неприкрытой похотью. Это не только невежливо, но и ставит тебя в невыгодное положение. Во–вторых – могу ли я попросить этих людей за плату доставить сообщение в Батавию? И если так, каково будет сообщение?

– Это было почтительное восхищение. И вообще – кто бы говорил. Но я постараюсь перевести взгляд на что–нибудь иное, чтобы избежать недопонимания. – Джек отхлебнул кофе, чтобы взбодриться, и продолжил: – Да, пожалуйста, узнай, не посетят ли они по нашей просьбе Батавию. Если попутный ветер продержится, это займёт у них не больше пары дней. А что касается содержания сообщения, дай мне подумать, пока ты сперва не уладишь это дело.

Стивен поднял данный вопрос и слушал внимательно длинный, хорошо продуманный затянувшийся ответ, как всегда размышляя, о том, что здесь более оживленная, ясно изложенная речь, чем любая другая, которую он встречал в Пуло Прабанге, за исключением разговора с Ван Да, чья мать была из даяков. Когда она закончила, доктор обернулся к Джеку и перевел:

– Вкратце, все зависит от платы. Ее дядя, человек высокой должности в Понтянаке и капитан проа, до крайности желает провести Фестиваль черепов у себя дома. Это станет великой потерей для него, остатка команды и самой леди отказаться от Фестиваля черепов. Даже с таким благоприятным ветром уйдет два дня, чтобы добраться до Батавии.

Дискуссия возобновилась с обсуждением обычных праздников в разных частях света и в частности Фестиваля черепов, и в конце концов достигла области компенсации и гипотетических сумм и способов оплаты. И когда кофе снова разлили, Стивен обратился к Джеку:

– Я полагаю, сейчас мы найдем общий язык, возможно, тебе необходимо составить список вещей, которые намерен получить от мистера Раффлза, чтобы сэкономить время. Так как предполагаю, что шхуну бросать никто не собирается, и она почти готова.

– Не дай Бог! – крикнул Джек, – это плевок в лицо Фортуны. Нет. Я просто напишу несколько простых вещей, которые он сможет отправить первой рыбацкой лодкой, не дожидаясь «индийца» или чего–нибудь наподобие. – И начал, – два центнера табака, двадцать галлонов рома (или арака)… – и дошел до 12-фунтовых ядер и пятисот фунтов картечи, двух полубочек красного крупнозернистого пороха и одной мелкозернистого, когда Стивен прервал его:

– Мы договорились о цене в двадцать иоганнесов{4}.

– Двадцать иоганнесов? – вскрикнул Джек.

– Разумеется, это очень дорого. Но это самый маленький вексель Шао Яна из имеющихся у меня, а я не хочу вводить эту женщину в искушение.

Он увидел, как на лице капитана Обри начала вырисовываться улыбка, а глаза предостерегающе засветились.

– Джек, сейчас прошу тебя не проявлять остроумия: леди славная, как янтарь, у нее крайне проницательный ум, и ее нельзя оскорблять. Я не желаю вводить ее в искушение, повторяю, расплачиваясь с ней золотом – сатана может надоумить сбежать с ним. Эти иоганнесы она получит, лишь вручив Шао Яну твою записку и его вексель, контрассигнованный мной. Печать Шао Яна ей хорошо известна. Так что как только твой список будет готов, прошу отдай его мне, и мы их вместе сложим. Более того, леди, которую зовут Кесегаран – никаких комментариев, Джек, пожалуйста, только скромно смотри, опустив глаза – заявляет, что она будет крайне рада посмотреть на шхуну. И раз ветер, встречный для проа ее дяди, попутный для нашей шлюпки, мы можем выиграть час–два, отвезя ее на южную оконечность острова. Помимо всего прочего, этого требует от нас и вежливость.

Они смотрели, как катер выходит в море, набирает приличное расстояние от берега, поворачивает и скользит к южной оконечности острова по приятному оживленному морю – светло–синему с крапинками белого. Матросы вели себя в соответствии с флотскими приличиями. Неуместными были лишь отсутствие мундира у Сеймура и манеры Кесегаран – с кормового сидения она перебралась на подветренный планширь и уселась на нем, несясь по морю в самой естественной в мире манере.

– В жизни не видел женщины со столь разумным интересом к кораблестроению, – заметил Джек

– И к кораблестроительным инструментам, – ответил Стивен. – Она и ее спутник прямо–таки томились от желания. Они могли позариться на твое серебро, и я уверен, они его хотели, но это простое воздыхание по сравнению с их вожделением к хозяйству мистера Хэдли – двуручным пилам, стругам, винтовым домкратам и многим другим сверкающим стальным штукам, названия которых я не знаю.

– Кое–где им приходится сшивать доски, – заметил Джек.

Но Стивен, следуя за собственными мыслями, продолжил:

– Когда я говорил об агрессивном выражении лица, то не имел в виду злобу в нравственном понимании. Я вообще не должен был использовать это слово. Что я имел в виду – так это ярость и дикость, или скорее потенциальную ярость и дикость. С таким точно не стоит шутить.

– Не могу представить себе, чтобы с Кесегаран шутил мужчина, ценящий… ну в общем, кто не хочет провести остаток дней своих мерином.

– Ты когда–нибудь видел ласку, дружище? – после паузы поинтересовался Стивен.

С тайным вздохом Джек отказался от каламбура насчет ласок и ласк, и ответил отрицательно, но думает, что они похожи на куниц, но поменьше.

– Да, да, – воскликнул Стивен, – куница гораздо лучше подходит. Очень приятное существо само по себе, но, атакуя добычу или защищаясь – невероятно свирепое. Я не тот смысл вложил в слово «агрессивный».

Пауза.

– Предположим, они достигнут Батавии в среду после обеда, – сменил тему Джек. – Как думаешь, им долго придется добираться до твоего банкира, а банкиру – до Раффлза?

– Мой друг, я не больше знаю об их пирах и праздниках, чем ты, или об их состоянии здоровья. Но Шао Ян в очень хороших отношениях с губернатором, и если он там, то сможет послать записку Раффлзу за пять минут. Губернатор полностью на нашей стороне, и еще через пять минут он сможет наложить руки на какой–нибудь корабль, судно или шлюпку. Ты же сам видел дороги Батавии – это как угол Гайд–парка, только у моря.

– Тогда в лучшем случае, если ему попадется подходящий корабль (а губернатор все–таки родился в море), то даже при таком ветре можно начинать надеяться их увидеть в воскресенье. Новые манильские тросы, свежие шестидюймовые гвозди, горшки с краской! Это не говоря уж о жизненно важных порохе и ядрах, роме и табаке. Да здравствует воскресенье!

– Да здравствует воскресенье, – подхватил Стивен, взбираясь на холм. Это же он повторял, качаясь в подвесной койке и пытаясь найти разумные объяснения чувству невероятной неудовлетворенности в глубине души. По роду занятий Мэтьюрин был чрезвычайно подозрительным и признавал, что часто заходил слишком далеко, особенно когда плохо себя чувствовал. Но все же, почему Кесегаран велела Ахмеду привести их в лагерь средней тропинкой – довольно утомительным путем, а не по берегу? Ясно, что остров она знает довольно хорошо, хотя мимоходом и, несомненно, довольно правдиво отметила, что из–за опасных течений посещают его редко. Средняя тропинка продемонстрировала ей лагерь во всей его беззащитности. А бедный простодушный дурачок Ахмед сделал эту беззащитность еще более явной, рассказав о порохе. Обстоятельства встречи, обстановка, при которой даяки увидели лагерь, вряд ли могли оказаться более неудачными. Но, с другой стороны, ниже по берегу она видела сотню с лишним сильных мужчин – сила, которой вовсе нельзя пренебречь. А то, что у нее вторые клыки заточены до остроты (без сомнения, племенной обычай) не обязательно свидетельствуют о какой–то исключительной порочности ума.

Глава вторая

– Одна из горестей человеческой жизни, – произнёс Стивен в утреннюю темноту, – иметь контубернала, который храпит за десятерых.

– Я не храпел, – сказал Джек. – Ни в одном глазу. Что такое контубернал?

– Ты и есть контубернал.

– Сам такой. А я вообще не спал. Думал про воскресенье. Если придут припасы от Раффлза, надо будет провести благодарственную службу, вволю поесть пудинга и объявить остаток дня выходным. А после, в понедельник, надо будет…

– Что там за шум? Не гром, упаси Боже?

– Это всего лишь плотник с боцманом крадутся беззвучно. Они и их команда планировали начать работу спозаранку и заранее разогреть котел со смолой. А Джо Гауэр достает острогу в надежде добыть тех вкусных скатов, что ночью приплывают на мелководье. Если обратишь внимание, то уже можешь почуять дым и смолу.

Несколько замечательно спокойных минут они без особого интереса расслабленно прислушивались, но не запах смолы заставил Джека Обри выпрыгнуть из гамака. Снизу, со склона, донёсся яростный и растерянный рёв, звуки ударов, а потом – мучительно затихающий клокочущий крик.

Когда Джек добрался до вала, ещё не рассвело, внизу и над морем блуждали огни. Пламя под костром с котлом смолы, кажется, смутно высветило большое судно прямо у берега, но прежде, чем он смог разглядеть как следует, на холм вскарабкался один из плотников.

– Что произошло, Дженнинг? – спросил Джек.

– Они убили Хэдли, сэр. Убили Джо Гауэра. Чёрные люди крадут наш инструмент.

– Бить тревогу, – крикнул Джек, и когда уже загрохотал барабан, по склону поднялись ещё несколько матросов. Последние двое под руки тащили истекающего кровью боцмана.

Первый свет на востоке: ложная заря, красный край солнца и сразу же – яркий сияющий день. В нескольких ярдах от устья эллинга стоял самый большой двухкорпусный проа из когда–нибудь виданных Джеком – достаточно близко, чтобы в отлив плотная линия людей вброд перетаскивала инструменты, снасти, парусину, металл, в то время как на берегу другие всё еще собирались группами – кто–то вокруг мертвых друзей, а кто–то – вокруг мертвых врагов.

– Можно дать залп, сэр? – спросил Уэлби, чьи морские пехотинцы выстроились на бруствере.

– С такого расстояния и таким сомнительным порохом? Нет. Как много зарядов есть у ваших людей?

– У большинства – по два, в умеренном состоянии.

Джек кивнул:

– Мистер Рид, мою подзорную трубу, пожалуйста, и позовите главного канонира.

Подзорная труба поразительно приблизила берег. Пираты аккуратно отрезали голову плотника. Гауэр и еще один матрос, которого он не мог теперь опознать, своих уже лишились. Виднелись два мертвых малайца или даяка, и даже в такой момент Джек шокировало, что в числе убитых оказалась Кесегаран. Хотя сейчас она была в китайских штанах, а ее тело неоднократно пронзили, она оставалась легко узнаваемой, лежа и свирепо глядя в небо.

Дженнингс стоял рядом, все еще болтливый от шока:

– Это работа Джо Гауэра. Мистер Уайт попытался отобрать у нее широкий топор. Она с ходу отрубила ему ногу, а когда он упал – взрезала ему горло, и свистнуть не успеешь как быстро. Верещал он как свинья. Так что Джо разобрался с ней острогой. Для него это естественно – он же педик, как матросы говорят, и помощник плотника.

– Сэр? – обратился главный канонир.

– Мистер Уайт, выдвигайте карронады и перезарядите их картечью. Что можете сказать об их зарядах?

– Ничего не могу сказать о переднем орудии, но девятифунтовка и кормовая карронада может и исполнят свой долг.

– По крайней мере поменяйте старые пыжи на что–нибудь сухое, добавьте немного хорошего пороха и проветрите. Эти типы будут внизу некоторое время заняты. – Джек повернулся к первому лейтенанту: – Мистер Филдинг, надеюсь, абордажные пики и сабли уже розданы?

– О да, сэр.

– Тогда пусть команда завтракает повахтенно. И пожалуйста, обыщите все возможные источники пороха: пороховницы, охотничьи ружья, пропущенные раньше пистолеты, ракеты. А, доктор, вот и вы. Рискну предположить, вы в курсе ситуации?

– Имею общее представление. Следует ли мне спуститься вниз и провести переговоры, заключить мир, если это вообще возможно?

– Ты знаешь, что Кесегаран здесь, и она убита?

– Нет, – Стивен помрачнел.

– Возьми мою подзорную трубу. Они еще не унесли ее на проа. Глядя на их поведение, не думаю, что возможно перемирие. Тебя сразу же убьют. В такой стычке или одна, или другая сторона должны быть полностью повержены.

– Уверен, в этом ты полностью прав.

Киллик поставил ящик на бруствер, и они уселись на нем, рассматривая эллинг и деловитых даяков внизу.

– Как боцман? – спросил Джек, поставив свою чашку.

– Мы его зашили. Если не занесли инфекцию, он справится. Но ему больше не танцевать. Одним из ударов ему перерезали подколенное сухожилие.

– А он любил хорнпайп, бедняга, и ирландский трот. Видишь – они надевают какие–то белые куртки?

– Такие носила даякская гвардия в Прабанге. Ван Да рассказывал, что они могут остановить пулю, потому что набиты капкой.

На протяжении двух кофейников они наблюдали в тишине. Грабеж по большей части прекратился, и теперь пространство вокруг эллинга сверкало отраженным в наконечниках копий солнечным светом. Закончив очередную чашку, капитан Обри поинтересовался:

– Мистер Уэлби, как вы оцениваете ситуацию?

– Думаю, они собираются атаковать, сэр, и атаковать с умом. Я понаблюдал за тем пожилым господином в зеленом головном платке, который ими командует. Последние полчаса он посылает маленькие отряды в заросли на нашем левом фланге. Многие отправились, но мало кто вернулся, и они шевелили ветками и окликали друг друга, чтобы их заметили. Потом еще больше людей тихо прошли под этой стороной склона, где их не видно – мертвая зона для нас. Думаю, его план таков: послать большой отряд прямо на нас, атаковать вверх по склону холма, сцепиться на бруствере, убить как можно больше и потом медленно отступать с боем. Потом развернуться и удрать так, чтобы мы оставили нашу позицию и преследовали их. Тем временем отряд в лесу зайдет нам с фланга, выйдут бойцы из мертвой зоны, первый атакующий отряд развернется, и они покрошат нас на кусочки. В конце концов, соотношение более чем 300 к 150 в их пользу.

– Как я вижу, вы уже бывали в деле, мистер Уэлби, – прокомментировал Джек, внимательно вглядываясь в заросли слева – там на самом деле довольно легко можно было заметить блеск оружия.

– Я повидал многое на службе, сэр, – подтвердил мистер Уэлби.

Пока он говорил, с борта проа выстрелили вертлюжная пушка и гингальс{5}. Полуфунтовое ядро ударилось о бруствер. Пуля из гингальса (возможно, просто округлый камень) с нерешительным воем пролетела над головами. Кажется, этим и ограничивалась артиллерия даяков – мушкетов не видно. Сразу после залпа внизу начали строиться копейщики в белых куртках.

Обменявшись несколькими тихими фразами с Джеком, Уэлби приказал:

– Морская пехота: один выстрел – одна цель. Никому не покидать рядов. Огонь по готовности: никому не стрелять, пока не уверен в том, что убьешь свою цель. Никому не перезаряжать оружие, но выстрелив – примкнуть штык. Сержант, повторите приказы.

Сержант это исполнил и добавил:

– Прочистив ствол и замок, если время позволит.

Под вой и удары маленького пронзительного барабана копейщики группами помчались вверх по холму. Первый нервный ружейный выстрел с сотни ярдов: «Сержант, запишите его имя». Все ближе, так что слышно тяжелое дыхание. Последний рывок, двадцать–тридцать ружейных выстрелов. Плотными группами, крича, они взобрались на бруствер: копья, пики, сабли, штыки ударяются друг об друга, летит пыль, тучи пыли. Потом, после громкого крика какого–то вожака, они отступили. Вначале медленно, все еще лицом к лагерю, потом быстрее, повернувшись спинами и практически убежав. Дюжина ретивых матросов помчалась за ними, горланя будто гончие, но Джек, Филдинг и Ричардсон их всех знали по имени и криками вернули обратно: глупцы, полоумные, бабы неуклюжие.

Отступающие даяки остановились на полпути и принялись дразнить и вызывать на бой лагерь насмешками.

– Передняя карронада, – скомандовал Джек, – огонь в кучу.

Кремень дал осечку, когда первый раз дернули вытяжной шнур (пугающее разочарование), но со второго раза выстрел получился. Карронада тихо пыхнула, осыпав даяков безобидным душем из картечи. Они попадали со смеху, принялись дурачиться и прыгать. Некоторые показывали англичанам пенисы, другие – задницы. Со стороны деревьев помчалось мощное подкрепление, чтобы с убийственной яростью присоединиться к атаке.

– Кормовая карронада, – скомандовал Джек. За его голосом сразу последовал мощный одиночный гром и облако дыма с оранжевыми прожилками. Пока эхо все еще гуляло туда–сюда, облако дыма отнесло под ветер, продемонстрировав чудовищную прореху от картечи. Даяки сломя голову помчались вниз. Хотя некоторые, низко пригибаясь, вернулись, чтобы помочь раненым друзьям внизу на холме, они все же оставили минимум дюжину убитых.

Затем последовал долгий период бездействия, продлившийся хорошо за полдень. Но скоро стало ясно, что даяки и их малайские друзья (команда у них была смешанная) не потеряли боевого духа. Много возни внизу у эллинга и между эллингом и проа. Время от времени стреляла вертлюжная пушка. В полдень они разожгли костры, дабы пообедать. Лагерь сделал то же самое.

Все это время Джек с предельным вниманием наблюдал за врагом. Ему и офицерам было очевидно, что командовал там именно старый Зеленый Платок. Вожак даяков столь же внимательно наблюдал за англичанами, стоя на берегу с прикрытыми рукой глазами. Хороший стрелок из винтовки, имея возможность опереться на бруствер, точно мог бы его снять. Стивен смог бы, Джек был уверен, но с той же уверенностью он знал, что Стивен никогда не согласится. В любом случае, оба медика были заняты с ранеными – несколько человек пострадали в стычке на бруствере. Сам он тоже не смог бы – не хладнокровно и не с расстояния. Пусть его вполне устраивало, когда бортовой залп зачищал вражеский квартердек, всё равно в персоне вражеского командира оставалось что–то нелогично святое. Он ощущал некую заметную, но неопределимую разницу между атакой и убийством. Вопрос: применимо ли это к людям, назначенным стрелками? Ответ: не применимо. Ни в малейшей степени.

Капитан Обри, офицеры и секретарь посланника Дэвид Эдвардс обедали за уложенными на козлах досками вместо стола по свою сторону бруствера. Сверху его укрепили мешками с песком, дабы защитить их головы от не столь уж редких выстрелов из вертлюжной пушки. Ее наводчик очень хорошо пристрелялся, практически всегда попадая в бруствер или посылая ядро прямо поверх его. Так хорошо, что, увидев вспышку, все матросы падали на колени, дабы уйти из зоны поражения. Коленопреклонение, однако, не всем несло спасение. Дважды за время обеда доктора Мэтьюрина вызывали к самым неуклюжим.

Обед оказался столь неформальным, что Ричардсон мог без особой невежливости вглядываться в подзорную трубу сквозь мешки с песком и комментировать:

– Мне кажется, сэр, что противник полностью лишен воды. Я вижу, как три отряда пытаются копать там, где, как они думают, проходит подземный поток. Зеленый Платок их клянет, будто торговка рыбой.

– Они ожидали, что уже будут пить из колодца, – улыбнулся Уэлби. – Хотя, замечу, они еще могут это сделать.

Последнее он добавил, чтобы не дразнить судьбу.

– Шансы теперь более равные, – заметил казначей. – А если пойдет такими темпами, у нас скоро появится преимущество.

– Если такой момент настанет, они точно уплывут прочь и вернутся втрое большими силами, – ответил штурман. – Сэр, не будет ли глупостью предложить как можно скорее уничтожить их проа? Оно такое хрупкое, что даже не верится. Металла в конструкции нет вообще. Ядро в любой из корпусов или еще лучше – в соединение между ними развалит посудину на куски.

– Рискну предположить, так оно и выйдет, мистер Уоррен. – согласился поначалу Джек. – Но это оставит нас на острове с более чем двумя сотнями голодных и мучимых жаждой злодеев, которые нас просто объедят как саранча. По словам доктора, на острове осталась едва ли дюжина свиней, а кольцехвостых обезьян хватит лишь на несколько дней. Нет. Ничего больше не желал бы, чем если бы они подняли якорь и отправились бы за подкреплениями. Пильные работы мы уже почти закончили, и, к великому счастью, бедный покойный мистер Хэдли оставил несколько самых важных инструментов здесь для заточки и правки. Работая на пределе возможностей, думаю, мы можем спустить на воду шхуну и отправиться в Батавию до того, как они вернутся. Они почти наверняка с Борнео.