Текст книги "Мускат утешения (ЛП)"

Автор книги: Патрик О'Брайан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)

Глава седьмая

«Нет, нет. Оставь себе саблю и дай мне руку», – вот как я сказал. Может быть, это и не как в Друри–Лейн, где тип в розовых бриджах и шлеме с пером поднимает павшего врага, а служанка оказывается дочерью герцога, но в тот момент, заверяю, это оказалось вполне естественным. Был очень рад его увидеть. Если ты получила то длинное письмо, которое Раффлз обещал отправить со следующим «индийцем», то должна знать, кого я имею в виду. Жан–Пьер Дюмениль, племянник того самого капитана Кристи–Пальера, который взял меня в плен, когда я командовал «Софи», и так хорошо ко мне относился. Я встретил Жан–Пьера в Пуло Прабанге. Из маленького толстого мичмана он стал высоким стройным молодым офицером, вторым лейтенантом на «Корнели». Тогда я считал его славным юношей, теперь же еще более высокого мнения о нем. (Пожалуйста, посмотри в правом нижнем ящике черного секретера и найди там адрес его кузенов Кристи. Кажется, они живут на Милсом–стрит. Он учился в школе доктора Холла в Бате во время мира и часто гостил у них. Передай от него наилучшие пожелания и приветствия и сообщи, что он практически не пострадал). Во время боя ядро одной из наших тридцатидвухфунтовок сыграло в «вышибалы» с квартердеком «Корнели», сделав Пьера капитаном, а другое пробило им дыру глубоко внизу по носу. Они принимали столько воды, что, даже откачивая ее день и ночь, едва могли сохранять ход, даже с попутным ветром. Но несмотря на это и нехватку матросов, он благородно вел бой. Может быть, даже и победил нас, если бы в устье пролива мы не встретили «Сюрприз» в компании трех кораблей – Том Пуллингс задолго до рассвета услышал звуки стрельбы и примчался со своей стоянки далеко на севере. Эти четверо показались из–за мыса под американскими флагами. Я сказал про себя: «Что ж, Джек, вот ты и попал между молотом и наковальней», – имея в виду дьявольские восемнадцатифунтовки «Корнели» позади, плотный огонь американской эскадры впереди и отсутствие места для маневра. Но потом я увидел дорогой «Сюрприз» – Господи, какая радость! – и поднял сигнал о погоне на норд–вест.

Конечно, пятеро против одного – безнадежно, так что Жан–Пьер круто сменил курс, надеясь спрятаться за одним из островов на юге под прикрытием шквала. Но его люди едва справлялись с течью при ветре в бакштаг, а теперь при встречном волнении и полностью измотанной команде не смогли удержать корабль на плаву. Едва успел спустить шлюпки, прежде чем «Корнели» затонула. «Сюрприз» их подобрал, некоторые едва на ногах держались, их пришлось затаскивать на борт. Когда «Мускат» приблизился, и я поднялся на борт, Дюмениль сдался мне.

Потом, поскольку пролив очень неудобное место для дрейфа, мы отправились на восток на этот защищенный рейд, встав на якорь на шестидесяти саженях и познакомившись с другими кораблями. «Тритон» – тяжелый капер, почти такой же, как и «Сюрприз». Командует им «Конина» Гоффин, ты, может быть, помнишь, как его осудили за подделку судовой роли. Они с «Сюрпризом» действовали некоторое время совместно. Остальные – великолепные американские трофеи, захваченные ими. Тем более великолепные, что несут груз нескольких других судов, слишком маленьких, чтобы выделять на них призовую команду. Один набит мехами – калан и тому подобное, на них большой спрос в Китае, куда оба корабля и направлялись. В целом, кажется, у «Сюрприза» выдалось необычайно успешное плавание даже до захвата этих двух крупных «купцов». Они ловили нантакетстких и нью–бедфордских китобоев и посылали их в южноамериканские порты. Но детали я не знаю – так много нужно сказать друг другу, и так много сделать на бедном, побитом «Мускате», что я не знаю и половины того, что должен бы знать».

Джек сидел у правого конца ряда кормовых окон, наполняющих каюту отраженным от моря солнечным светом. Эти окна ему были знакомы лучше любых на суше. Выглянув, он увидел «Мускат» – снова аккуратный после очень краткой стоянки на рейде: плотник и его команда за бортом наносили последние штрихи на кормовую галерею. Он взглянул на стол на другом конце ряда окон, но увидев, что Стивен деловито пишет с сосредоточенным выражением лица, позволил своему взгляду побродить по столу. Он был накрыт, что довольно примечательно, в самой кормовой каюте, чтобы с комфортом разместить четырнадцать человек. Не без определенного самодовольства Джек убедился, что стол необычайно великолепен. Такие случаи Киллик ценил превыше спасения души. Серебро Джека, сохраненное во всех перипетиях плавания, сияло и искрилось в играющем свете.

Стивен уверенно скреб пером, хотя теперь выражение его лица смягчилось. Он писал:

«…так что, сокрушив Бейкера в вопросах экономики пчелы–отшельницы, я хочу только добавить, что искренне устал сам быть пчелой–отшельницей. Слов моих не хватает, чтобы выразить желание услышать тебя снова, узнать, что ты и, может, наша дочь в порядке, благополучны и счастливы. Что до того, как материальные блага влияют на счастье, то твое может вырасти, как выросло мое, если ты узнаешь, что, когда эти трофеи доберутся до порта, наши средства могут стать менее скудными, стесненными, тревожными и унылыми».

Джек вернулся к своему письму:

«Но одна даже доля «Сюрприза» в этих трофеях должна хоть немного помочь бедняге Стивену. Как владелец он получает наибольшую долю, конечно же. Немного поможет, но боюсь, что это лишь маленький шажок на пути к восстановлению его богатства. Я не уверен, как обстоят дела. Хотя, как только я услышал о крахе банка, я помчался в его комнату и заверил, что в жизни ни о чем так не сожалел, как о совете перевести деньги в «Смит энд Клоус», что я надеялся и молился, чтобы он не последовал ему и не оказался на краю полного краха, и планировал сказать, что мы прежде обходились общим кошельком, и снова так сделаем. Но я запутался в собственных словах, я и сейчас их плохо выразил, и он меня одернул: «Нет, нет. Вовсе нет. Это ничего не значит. Я тебе бесконечно благодарен». После этого он ничего не сказал. И хотя время от времени я делаю, как надеюсь, деликатные намеки и предложения, он, похоже, их не замечает. А поскольку его гордости сам Люцифер не может держать книгу, колокол или свечу, я не могу напрямую затронуть эту тему. Но всё же, когда плавание закончится, я попрошу его, в порядке одолжения, продать мне «Сюрприз». Это не только доставит мне исключительное удовольствие, но и, по крайней мере, поддержит его на плаву.

Возвращаясь к другим кораблям: у американцев весьма малочисленные команды – многих высадили на берег в Перу. Гораздо мудрее лишить их возможности поднять восстание и вернуть корабль. Но сейчас риск этого мал – сопровождать их будет не только «Тритон», мощный для этих вод корабль с большим экипажем, но и «Мускат». Ему быстрее вернуться в Батавию через Кантон, подождав там северо–восточного муссона, чем лавировать обратно против нынешнего. Я предложил Тому командование, но он предпочел остаться с нами, так что шлюп получил Филдинг, который в полном восторге».

Зашел Киллик и с неодобрительным видом встал в дверном проеме, тяжело дыша. Друзья не обратили внимания, погруженные в письма. Он подошел к столу и передвинул несколько ножей и вилок – без нужды и с ненужным шумом.

– Убирайся, Киллик, – приказал Джек, даже не повернувшись.

– Киллик, ты меня с мысли сбиваешь, – добавил Стивен.

– Да я только пришел сказать, что повар сжег суп, доктор до сих пор не бритый, а Ваша честь чернила пролили на бриджи, единственные приличные бриджи.

– Кровь Господня… ад и смерть, так и есть, – проревел Джек. – Так иди и достань старые. Стивен, можно тебя побеспокоить? Киллик, иди и попроси у мистера Мартина, с наилучшими пожеланиями от доктора, три куска супового концентрата.

– Три куска супового концентрата, так точно, сэр, – ответил Киллик, добавив будто бы про себя: – Этого и близко не хватит, все же, даже близко.

Джек вернулся к письму:

«Моя дорогая, мы собираемся через полчаса дать прощальный обед. Времени полно, но все задействованные матросы не хотят ударить в грязь лицом, тем более что «Мускат» – полноценный боевой корабль королевского военно–морского флота. Во главе с Килликом они под разными предлогами приходят или таращатся в люк, хмурясь и кашляя на нас, пока мы не выстроимся, сияющие и безукоризненные, чтобы встретить гостей».

Он закончил письмо заверениями в любви и поцелуями всем, когда открылась дверь и показался Том Пуллингс, снова первый лейтенант фрегата. Несмотря на это, он надел мундир коммандера, прекрасный мундир, пусть слегка помятый и пахнущий тропической плесенью (его не доставали последние девять тысяч миль):

– Простите, сэр, но вы не слышали, как я стучал. Кажется, шлюпка отчалила от «Тритона».

– Спасибо, Том. Я только запечатаю письмо и присоединюсь к тебе.

– И, сэр, мне очень стыдно признать, но, когда вы впервые поднялись на борт, я забыл отдать вам письмо, переданное мне в Кальяо. Оно лежало в кармане именно этого мундира и вылетело у меня из головы, пока я не услышал хруст.

Джек сразу же понял, что письмо – от его внебрачного сына, зачатого во время службы на станции мыса Горн в юности, и едва ли разобрал спутанный рассказ Пуллингса о священнослужителе, посетившем «Сюрприз» в Кальяо и очень огорчившимся, что капитана Обри или доктора Мэтьюрина нет на борту. Говорил он на прекрасном английском, только с резким акцентом – его можно было принять за ирландца, не будь он черен, словно уголь. Том снова повстречал его у губернатора – тот стоял рядом с епископом, одетый в пурпурную сутану. Обращались с ним с огромным уважением. Именно там он и передал письмо. Пуллингс еще раз извинился и ретировался.

– Письмо от Сэма, – заметил Джек, передавая Стивену первый лист. – Как хорошо он выражает мысли… какой удачный оборот, клянусь. Тут для тебя послание, – он передал второй лист. – И что–то по–гречески. Пожалуйста, прочти.

– Как же он продвигается, это точно. Такими темпами скоро станет генеральным викарием. Это не греческий, а ирландский. Имея в виду мое обращение к патриарху, он пишет: «Да ниспошлет Господь венок вам на голову».

– Что ж, это вежливо. Я вряд ли сам бы такое сочинил. Так что, у ирландцев своя письменность есть? Представления не имел.

– Конечно, у них есть своя письменность. И она у них появилось задолго до того, как твои предки вылезли из мрачных тевтонских лесов. Именно ирландцы научили англичан азбуке, хотя и без особого успеха, признаю. Но письмо действительно прекрасное, так и есть.

– Так, сэр, – вмешался Киллик с бритвой в руке и переброшенным через нее полотенцем, – вода стынет.

– Он отличнейший парень, – сказал Джек сам себе, ещё раз перечитывая письмо Сэма, – но как я рад, что это пришло, когда моё уже закончено.

Существование Сэма было прекрасно известно и принято в Эшгроу–коттедже, как и на борту «Сюрприза», где стало источником развлечения – многие из старых матросов видели, как молодой человек впервые поднимался на корабль, копия отца, только ослепительно–чёрный. Однако мышление Джека, хотя и логичное в том, что касалось математики и небесной навигации (он прочёл несколько докладов в Королевском обществе, вызвав шквал аплодисментов у той части присутствующих, которые их понимали, и мрачное настроение у остальных), становилось менее последовательным там, где речь шла о законах. Некоторым из них (и почти всем, относившимся к службе), он повиновался без вопросов, иные временами преступал, после чего его мучила совесть, над третьими посмеивался. Место Сэма в этом постоянно меняющемся ландшафте оставалось неясным. Джек не мог не ощущать некую лёгкую вину за это давнее распутство, но сердечно любил своего чёрного папистского священника–сына. Противоречие оставалось, и от этого ему было бы очень неловко читать письмо Сэма, когда сам он пишет Софи.

Само письмо было замечательное. Между «дорогой сэр» и «ваш самый покорный и любящий слуга» в нём рассказывалось об удовольствии Сэма видеть корабль, о разочаровании из–за невозможности засвидетельствовать своё почтение капитану Обри и доктору Мэтьюрину, о путешествии Сэма через Анды, об огромной доброте епископа и пожилых джентльменов из Старой Кастилии. Всё излагалось очень тактично, так что мог бы прочесть кто угодно, но так и дышало любовью, и Джек снова вернулся к началу письма, когда вошедший Киллик стёр улыбку с его лица новостью, что с «Муската» тоже спустили шлюпку.

На самом деле, ни она, ни шлюпка с «Тритона» к «Сюрпризу» не направлялись, у них имелись совершенно иные задачи. В результате этой нелепой тревоги Джек стоял на квартердеке в парадной одежде и, несмотря на тент, изнывал от жары – голодный и бессмысленно теряющий время. Группа с подветренной стороны – Пуллингс, Дэвидж, Уэст и Мартин, первый, второй, третий лейтенанты и помощник хирурга, так же страдали от жары, а ещё сильнее от голода. От жары – потому что, хотя только Пуллингс был в мундире (Уэста и Дэвиджа уволили с флота, и они не имели права носить его, как и Мартин, хотя и по иным причинам), остальные надели официальную одежду и очень сожалели, что сейчас на них сюртуки, жилеты, тугие шейные платки и кожаные ботинки. От голода – потому что прежний обед в две склянки отменили (Пуллингс предпочёл кают–компанию одинокой трапезе), а с тех пор прошло уже полтора часа. Вскоре участь Мартина слегка улучшилась с появлением Стивена – застёгнутого на все пуговицы, выбритого и причёсанного. Они завели оживленную беседу, стоя в нейтральной зоне позади капитана, дабы не вторгаться в его священное одиночество наветренной стороны, и неимоверное количество информации, которой они обменивались друг с другом, вытеснила все мысли о еде. Лейтенанты же были лишены подобного утешения и только и думали, что об обеде, а их животы громко урчали. Время от времени лейтенанты сглатывали слюну, но говорили мало, так мало, что можно было расслышать, как мистер Балкли, боцман, отчитывает кого–то из своих товарищей за босые ноги: «Ну что подумают о нас джентльмены, когда подойдут?».

Это должно было случиться в непосредственном будущем – на этот раз отчалили правильные шлюпки. Киллик и его помощники спешили с подносами, полными бокалов, бутылок и разных деликатесов, которые мог позволить себе «Сюрприз».

«Киллик», – позвали его не очень громко. Но Киллик предпочел не услышать, и, поджав губы, расставил подносы на сверкающем барабане шпиля – всё аккуратно сервировано, с бекона аккуратно снята шкурка, ничего нельзя трогать до начала пира.

«По местам», – крикнул боцман и приготовился отдать команду. «Фалрепные», – приказал Вест, вахтенный офицер, когда причалила первая шлюпка, и гостей торжественно встретили на борту.

Первым прибыл Гоффин – высокий, грузный, черноволосый и краснолицый мужчина, выгнанный со службы (хотя он все еще носил мундир с минимальными изменениями). Он отсалютовал квартердеку, все офицеры ответили. Без улыбки он спросил: «Как поживаете, Обри?», – и повернулся прямо к Киллику и шпилю. За ним последовал племянник, чуть более вежливый, затем – гости с «Муската» с двумя выжившими французскими офицерами, и наконец – Адамс в сопровождении Рида и Оукса. За них Джек чувствовал особую ответственность, и они должны были остаться на фрегате. Хотя они, пообедав в полдень, не могли вообще–то рассчитывать на второй обед.

Когда все офицеры промочили горло для аппетита (только джин, голландский или плимутский, или мадера на выбор), Джек провел их вниз. Когда они спустились, заполонив кормовую каюту, Гоффин воскликнул:

– Господи, Обри, вам есть чем гордиться, – и направился во главу сияющего утварью стола.

– Сюда, сэр, если угодно, напротив вашего юного джентльмена, – Киллик в белых перчатках показал ему место на дальнем конце, рядом с Пуллингсом.

Гоффин надулся, а лицо его еще больше покраснело, и он уселся. Придраться к подобной рассадке было нельзя: по действующей с незапамятных времен традиции пленные французские офицеры сидели справа и слева от Джека, а офицеры на королевской службе занимали места выше тех, кто на ней не был или перестал быть. Будь это маленьким неформальным собранием, и будь Гоффин другом, Джек мог бы поступить иначе, а мог бы и не менять ничего. Когда он сам был исключен из списков флота и занимал столь же неудобную позицию, как и Гоффин, доброжелательные, но туповатые друзья из–за его былого ранга иногда сажали его за столом выше, чем положено. Джек все еще помнил, как жалко это выглядело. Гоффин, тем не менее, видел вещи в другом свете. Он считал, что приговор за столь мелкое нарушение, как подделка судовой роли, сугубо формальный. Он вписал в судовую роль сына своего друга, чтобы отсутствовавший на борту мальчик получил несколько лет службы без того, чтобы на самом деле выходить в море. Обычное дело, но незаконное; его писарь, постоянно избиваемый и оказывающийся под арестом, предал Гоффина. Последний считал, что к нему должны относиться лучше. Некоторое время он сидел, пытаясь придумать замечание, обидное, но не слишком.

Ему представилась прекрасная возможность с супом. Блюдо пахло будто клееварня, так что французы отложили ложки и обменялись измученными взглядами, прежде чем вкусить ужасов войны. Пуллингс тем временем, защищая честь корабля, похвалил Стивена:

– Очень хороший суп, доктор.

Джек же тихо обратился к соседу:

– Мне очень жаль, Жан–Пьер, это отчаянная мера. Пожалуйста, попроси своего друга не доедать это.

Но Гоффин шанс упустил – в супах он не разбирался, съел его машинально и пододвинул тарелку для добавки. Только опустошив тарелку, он через стол спросил у своего племянника, престарелого юного джентльмена, провалившего экзамен на лейтенанта:

– Ты когда–нибудь был на банкете у лорд–мэра Лондона, Арт?

– Нет, сэр.

– Ну или любой из гильдий в Сити – зеленщики, рыботорговцы и им подобные. Вот что–то такое можно увидеть среди торгового люда.

Стрела прошла мимо цели – Джек очень весело и в полную глотку хохотал над одной из собственных шуток. Но это и другие разные всплески злобы подмечались на нижнем конце стола. Джеку не потребовалось много времени, чтобы заметить напряжение. Об источнике он догадывался, разглядев покрасневшее лицо справа от Пуллингса, а секундой спустя обрел в этом уверенность.

Во время паузы Филдинг как раз произнес:

– Раз заговорили о медведях, сэр, я никогда не рассказывал, что мой отец служил мичманом на «Рэйсхорс» под командованием лорда Малгрейва, точнее, тогда тот еще был капитаном Фипсом, во время плавания к Северному полюсу? Формально говоря, он не был соплавателем Нельсона, тот служил на «Каркассе», но они много виделись на берегу и прекрасно ладили. Нельсон…

– Нельзя говорить о Нельсоне в обществе двух французских офицеров, – воскликнул «Конина», – это невежливо.

– Ох, да не обращайте на нас внимания, – рассмеялся Жан–Пьер.

– Это нас не смущает. У нас есть хотя бы Дюге–Труэн.

– Дюге–Труэн? Ни разу не слышал о нем.

– Значит, ягодки еще впереди, – пообещал Жан–Пьер. – Выпьем с вами, сэр.

– Выпьем все, – предложил Джек. – Бокалы до краев и пьем до дна. За Дюге–Труэна, и пусть нам не встретится никто равный ему.

После этого, по предложению Стивена, выпили еще и за Жана Бара. Киллик с помощниками носились туда–сюда. В кают–компании росла груда пустых бутылок. Стол покрыл ряд гораздо более достойных блюд, и Джек попросил:

– Пожалуйста, мистер Филдинг, продолжите ваш рассказ. Это не та ли знаменитая попытка Нельсона добыть медвежью шкуру?

– О нет, сэр. На деле это вовсе и не история, если не слушать ее из уст моего отца, но я покажу вам только скелет, чтобы вы увидели другую сторону этого существа.

– Скелет очень хорош, – хихикнул Уэлби в бокал.

– Корабли возвращались с восемьдесят первого градуса северной широты. Они едва не вмерзли в лед и после исключительных усилий стали на якорь в заливе Смеренбург на Шпицбергене. Большей части команды разрешили сойти на берег. Кто–то играл в чехарду или в футбол мешком, а некоторые отправились в поисках дичи. Оставшиеся на берегу убили моржа – огромное существо, как, я уверен, вы и сами знаете, сэр. Они срезали жир и съели лучшие куски, которые посоветовал один китобой, приготовив мясо на том самом жире – он горит неплохо, когда огонь занялся. Потом, попозже, через день или как–то так, заметили трех идущих по льду медведей – медведицу и медвежат. Жир все еще горел, но медведица вытащила несколько еще не схватившихся кусков, на которых оставалось мясо. Некоторые моряки швырнули в ее сторону оставшиеся куски с туши. Медведица подобрала их один за одним, отнесла к медвежатам и поделила. Когда она уносила последний кусок, кто–то подстрелил медвежат и тяжело ее ранил. Она доползла до медвежат, все еще сжимая кусок, разорвала его и положила по порции перед каждым. Когда медведица увидела, что ее детеныши не могут есть, то положила лапы вначале на одного, потом на другого, и попыталась их поднять. Обнаружив, что это не помогло, отошла на некоторую дистанцию, обернулась и застонала. Но раз и это не заставило их прийти, она вернулась, обнюхала медвежат и начала вылизывать их раны. Снова, как и в первый раз, отошла подальше. Проползла несколько шагов, обернулась и стояла, стеная. Но медвежата все равно не шли за ней. Она вернулась и с непередаваемой нежностью обошла вначале одного, потом второго, трогая их лапой и скуля. Поняв в конце концов, что они холодные и безжизненные, она повернула голову к людям и зарычала. Несколькими выстрелами убили и ее.

Последовала благопристойная тишина. Стивен тихо заметил:

– Лорд Малгрейв был самым любезным коммандером. Именно он впервые описал белую чайку и уделил много внимания медузам северных морей.

Первая склянка первой собачьей вахты. Разговор снова стал всеобщим – устойчивый гул в верхнем конце стола. Уэлби, чье лицо сравнялось в цвете с ярко–алым мундиром, вступил в беседу с не знающим иностранных языков третьим лейтенантом «Корнели» на гораздо более уверенном и понятном французском, чем ожидали его соплаватели. А с мрачного нижнего конца раздался громкий, слегка уже заплетающийся голос Гоффина:

– Что ж, раз многим из нас не рады в Уайтхолле, вот мой тост: за паршивых овец флота, и пусть их как можно быстрее отмоют той же щеткой.

Тост приняли неплохо, Вест и Дэвидж выдавили улыбки. Все пили вино и вспоминали припрятанные про запас истории или анекдоты о приливах, погоде, течениях – всё, лишь бы избежать тишины. Уэлби неожиданно громко рассказывал о проливе Пентленд–Ферт, а Мартин и Макмиллан прекрасно общались на тему цинги, ее лечения и профилактики. Но все–таки они с облегчением услышали после пудинга (прекрасная огромная «пятнистая собака», лучшее блюдо на столе), как Джек попросил:

– Доктор, не могли бы вы объяснить своему соседу, что мы собираемся пить за здоровье Его Величества. Его полное право не присоединяться к нам, но если он выберет обратное, то мы пользуемся привилегией пить этот тост сидя.

Третий лейтенант «Корнели» выбрал последнее, как и Жан–Пьер, который даже добавил «Храни его Господь». Вскоре после этого Джек предложил выпить кофе на квартердеке.

Кофе, немного бренди, потом – прощания. Надменно–возмущенные со стороны Гоффина, наиболее искренние от «мускатовцев» – им предстояло отвезти в Кантон целую кипу писем, восторженные от Жана–Пьера.

– Боюсь, обед получился исключительно неудачным, – признался Джек, когда они наблюдали за отплывающими шлюпками («Конину» тошнило за борт). – Деликатная вещь. Снова и снова замечаю, что один человек может разрушить все веселье.

– Он вульгарный тип, – согласился Стивен, – и не умеет пить.

– Господи, и сейчас от этого страдает. Скажи мне, наши больные действительно вынуждены есть этот ужасный суп?

– Его заварили в четыре раза крепче чем нужно, а потом попробовали замаскировать остатками оригинальной смеси. А ту для начала сварили из полуразложившейся свинины, а потом сожгли. Но его не от супа так тошнит, а от черной желчи.

– Да? Уверен, что ты прав. Наверное, стоило составить приглашение так, чтобы ему легче было его отклонить. Будучи в его положении, я, рискну сказать, разрушил немало вечеринок своей мрачностью, прежде чем научился ссылаться на уже назначенные встречи. Трудно поверить, насколько важным может стать для человека его ранг – имею в виду место в мире, нашем деревянном мире – после того, как прослужил что–то около двадцати лет и его порядки, законы, обычаи и, храни нас Господь, даже одежда стали второй натурой. Бедняга «Конина» – Боже, как он блюет – должно быть, прослужил около тридцати лет. В девяностом третьем он был вторым лейтенантом на «Беллерофоне», когда я оказался на нем пассажиром, и в списке пост–капитанов он стоял на пять позиций выше меня.

– Но все же он нарушил какой–то закон.

– О да, подделка судовой роли. Но я имею в виду важные законы: немедленное послушание, строгая дисциплина, полная пунктуальность, чистота и так далее. Всегда считал их первостепенными, и теперь, когда я снова на службе, благодарю за это Господа каждый день, уважаю их еще больше, и даже более мелкие правила. Дисциплина начинается с мелочи, говорил Сент–Винсент, и не думаю, что смогу заставить себя внести чье–либо имя в списки. Разве что твоя дочь окажется сыном, жаждущим моря. Капитан Пуллингс, мне кажется, вы хотели что–то сказать.

– Да, сэр, если позволите вмешаться. Когда мы поднимем якорь и расстанемся, команда была бы очень благодарна, если бы вы осмотрели корабль…

– Именно это я и планировал, Том. Как только наберем ход, сыграем «все по местам», но без демонтажа переборок, а потом я обойду корабль.

– Да, сэр. Именно так, сэр. Но что я имею в виду: при полном параде. Они не видели расшитого мундира, кроме моего, да и тот лишь дважды после Лиссабона. И это на самом деле не в счет, поскольку я всего лишь волонтер.

Джек был очень привязан к команде «Сюрприза» – непростой в обращении, но исключительно профессиональной, состоящей в основном из военных моряков и приватиров с примесью матросов торгового флота. Они тоже были к нему сильно привязаны. Он не только дал им возможность гордиться трофеями, когда «Сюрприз» ходил с каперским патентом, но и защитил от принудительной вербовки. И хотя в ходе нынешнего плавания его в Лиссабоне утащили на другой корабль, зато публично восстановили в списках флота. Так что вернулся он в золоченом великолепии пост–капитана, придавая фрегату и его матросам восхитительную респектабельность. Корабли–приватиры в целом отличались ужасной репутацией (некоторых едва ли можно отличить от пиратов), так что матросы с каперов сейчас наслаждались новым статусом, защищающим от критики. Им нравилось разглядывать массивный символ этого статуса, с медалью за Нил в петлице и парадной шляпой на голове. В целом на борту считали, что «Сюрприз» получает лучшее из двух миров: относительную свободу и равенство капера с одной стороны, честь и славу королевской службы – с другой. Прекрасное состояние, особенно подкрепленное возможностью очень крупного вознаграждения. Но пока что капитан едва удосужился официально вступить на борт.

По воде далеко разносились команды боцманов – трофеи и их эскорт собирались устанавливать вымбовки.

– Очень хорошо, Том, – согласился Джек. – Но мундир меня убивает. Я спущусь вниз, сниму его и попытаюсь немного остыть. Когда ты с остальными офицерами переоденешься в нанку, набирай ход. Потом спрошу у народа, как у них дела. Доктор, не пройдете ли со мной? Вы не чувствуете, как жарко?

– Вовсе нет, – отозвался Стивен. – Трезвость и умеренность предохраняют меня от полнокровия, они спасают меня от дискомфорта в этом весьма нежарком тепле.

– Трезвость и умеренность – важнейшие добродетели, я их практиковал с ранней юности, – отозвался Джек, – но они неуместны для хозяина, который должен воодушевлять гостей есть и пить своим примером, что твой Роланд…

Сняв сюртук и вытянувшись на сундуке под открытыми кормовыми окнами, Джек ослабил пояс и задумался. Среди дюжины других всплыло имя «Оливер», и он позвал Киллика.

– Чё опять? – завопил Киллик, тоже в одной рубахе. Он очень усердно убирал со стола, и ему не понравилось, что его оторвали от мойки горы посуды, слишком драгоценной, чтобы доверить ее матросам. Те примутся чистить тарелки кирпичной крошкой, стоит только отвернуться.

– Роланд и Оливер, ты о них когда–нибудь слышал?

– Есть один Роланд, сэр, оружейник за Хеймаркетом. Есть еще патентованные леденгольские сосиски Оливера. Когда мы были на берегу, я в «Грейпс» съел немало этих самых сосисок.

– Что ж, – заключил Джек в нерешительности, – я могу задремать. Коли так, разбуди меня, когда наберем ход.

Он услышал сигнал дудки «С якоря сниматься» и неизбежные его последствия: приглушенный топот бегущих ног, команды, дудки, равномерное щелканье палов, усилия матросов на вымбовках, пронзительный свист дудки с барабана шпиля. Разум Джека попытался восстановить текущее состояние команды, судовую роль в том виде, в каком она была в Португалии. Но с тех пор случилось так много всего, а за обеденным столом он так усердно ел и пил, что разум отказался исполнять свой долг. Вместе с далеким криком «чист и готов к подъему» он заснул. После того, как они бросили якорь на этом рейде, наступил исключительно занятой промежуток времени – ремонт «Муската», перемещение французских пленных, осмотр трофеев, перенос его и Стивена вещей на «Сюрприз» и прощание с бывшими соплавателями (они самым добрым образом провожали его радостными криками, когда он в последний раз спускался за борт). В эти часы беспрерывной беготни он, конечно, видел «сюрпризовцев», но только на ходу, обменявшись всего лишь парой слов. Исключение составили только гребцы его шлюпки, возившие его от корабля к кораблю по теплому, спокойному морю. Джек спал, но сну мешала тревога. Мало что так ранит матроса, как если его имя забудут. Долг офицера – помнить их всех.

На деле разбудил его не Киллик, а Рид:

– Вахта мистера Уэста, сэр, и «Мускат» просит разрешения покинуть нас.

– Ответьте утвердительно, и добавьте «Счастливого Рождества». Это придется передать побуквенно. Где мы?

– Только что взяли на кат правый становой якорь, и собирались поднять его, когда матрос по имени Дэвис упал за борт. Мистер Уэст бросил ему конец, и его подняли на борт меньше минуты назад, сильно поцарапанного.

Джек собирался сказать: «Могут бросить его обратно», – но Рида и так баловали все на борту. На «Мускате» угрюмые пожилые матросы бегали через весь шкафут, чтобы помочь ему на трапе; на «Сюрпризе», кажется, будет так же. Рид начинал зазнаваться. Такое поощрять нельзя, поэтому вслух он снисходительно произнес: «Спасибо, мистер Рид».