Текст книги "Мускат утешения (ЛП)"

Автор книги: Патрик О'Брайан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)

Глава девятая

– Если это кровь, то вот прям сию минуту надо положить в холодную воду, – ворчал Киллик, который отлично знал, что это кровь. Новости о том, что доктор проткнул армейца, оставив его барахтаться в собственной крови, испортил каменную лестницу в доме губернатора, испортил ковер за сто гиней в гостиной, заставив губернаторшу сбежать, достигли «Сюрприза» быстрее катера. Поэтому на борт Мэтьюрина подняли с исключительной предупредительностью, уважением и заботой. Но Киллику хотелось подтверждения, услышать всё самому.

– Подозреваю, что да, – отозвался Стивен, бросив взгляд на полу мундира, о которую он не задумываясь вытер саблю, как вытирал инструменты во время операций. – Как себя чувствует капитан?

– Он сдался полчаса назад, пустой, как вытряхнутая бочка! Боже, да он там весь вечер просидел, ни минуты покоя! – Киллик, все еще улыбаясь, добавил: – Он заснул и храпит, будто… – почувствовав, что его сравнение окажется не слишком воспитанным, он продолжил: – Я вам старую нанковую куртку принесу.

– Не беспокойся. Думаю, что сейчас последую примеру капитана и прилягу ненадолго.

– Но не в бриджах, нет, сэр, – воскликнул Киллик, – и не в этих шелковых чулках.

Стивен лег в старой залатанной рубахе, столь часто стираемой, что местами она просвечивала, зато чудесно мягкой. Напряжение исчезло, тело полностью расслабилось. Корабль под ним двигался ровно настолько, чтобы показать – он на плаву и жив. Мэтьюрин проваливался все глубже и глубже сквозь слои дремы, мечтательности, сна, глубокого сна и сна столь глубокого, что больше походил на кому.

Такой бездонный сон, что выбираться из него пришлось по ступеням, восстанавливая вчерашние события: скуку и боль обеда в губернаторском доме, его на редкость агрессивное завершение за считанные секунды, любезную скромность офицеров–хайлендцев (один из них подобрал парик), безмолвное отчаяние Тома Пуллингса.

Свет дня незначительно усилился, и Стивен разглядел глаз, уставившийся через щель открытой двери:

– Который час?

– Только четыре склянки, сэр.

– Какой вахты?

– О, только утренней, – утешающе объяснил Киллик. – Но мистер Мартин испугался, что вы могли впасть в летаргию. Принести горячей воды, сэр?

– Горячей воды, разумеется. Как капитан?

– Проспал всю ночь, сейчас отправился на берег, бледный и худой.

– Очень хорошо. А сейчас будь добр, свари кофе. Выпью я его наверху. И если мистер Мартин окажется свободен, передай ему с моими наилучшими пожеланиями, что я рад буду разделить кофе с ним.

Мартин зашел в кормовую каюту с оживленным от удовольствия лицом. Единственный его глаз сверкал сильнее обычного, но он, очевидно, был несколько смущен.

– Мой дорогой Мартин, я знаю ваши взгляды на этот вопрос, и чтобы до некоторой степени принести вам облегчение, хочу вам сразу дать понять, что в эту свару меня втянули прямым физическим оскорблением. Я всего лишь обездвижил противника, и если его держать на диете, то он выздоровеет недели через две.

– Как любезно с вашей стороны рассказать об этом, Мэтьюрин. Камбузные сплетни с нескрываемым восторгом рисуют вас как возрожденного Аттилу. Хотя, я не знаю, как мои принципы выдержат грубое оскорбление.

– Надеюсь, у вас день выдался более приятным?

– О да, спасибо. И вправду очень приятный. Пытался найти дорогу из этого павшего духом, прискорбно грязного… как это назвать? Наверное, поселения. И, приближаясь к мельнице, услышал, как меня зовут по имени. Оказалось, это Полтон! Я же вам рассказывал о Джоне Полтоне?

– О джентльмене, который хорошо играл на скрипке и сочинял такие трогательные стихи о любви?

– Да–да. Мы его называли «Тоска» Полтон, и, к сожалению, это оказалось истинной правдой. В школе мы были великими друзьями, и жили на одной лестничной клетке в университете. Ни за что бы не потеряли друг друга из виду, если бы не его неудачный брак и, конечно, не мои странствия. Я знал, что у него есть кузен в Новом Южном Уэльсе и рассчитывал найти его, в надежде на новости от Джона. А тут он! Имею в виду, Джон. Мы так обрадовались. Для него потом настало печальное время – он стал католиком, как я, кажется, говорил, и не мог получать стипендию, хотя был отличным ученым, и его очень любили в колледже. Не мог он попасть и на военную службу. Когда эта женщина и ее любовник промотали его состояние, какое уж было, ему пришлось, как и мне, сойти до журналистики, переводов и корректуры.

– Надеюсь, в Новом Южном Уэльсе он более счастлив?

– Ему хватает еды и обеспечена крыша над головой, но, боюсь, он так неблагодарен, что томится по большему. У его кузена солидный участок земли – несколько сотен, если не тысяч акров, думаю, вдоль берега к северу, в устье реки, чье название от меня ускользнуло. Каждый по очереди присматривает за ним. Джон находит такое одиночество крайне тяжелым. Он думал, что тишина и одиночество будут идеальными для творчества – ничего подобного, только меланхолия подступает со всех сторон.

– Разве флора и фауна, самые странные в мире, не утешают его?

– Вовсе нет. Он в жизни не мог отличить одну птицу от другой или полынь от иван–да–марьи, и ему все равно. Его единственная радость – книги и хорошая компания. Эта местность для него – пустыня.

– А когда он не там?

– Сидней для Джона та же пустыня, но с жестокостью, убожеством и преступлениями. Здесь есть свои политические разногласия, и кузен Джона принадлежит к меньшинству. Джон мало с кем знаком, да и эти немногие говорят лишь о рунной да поярковой шерсти. Начитанный человек, который почти не пьет вина, не любит охотиться, для которого книги и музыка первостепенны, мало что им может сказать. Как загорелось его лицо, когда я о вас рассказал! Он жаждет передать наилучшие пожелания и просит позволить пригласить вас к нему этим вечером. Вся его надежда на возвращение в страну живых людей связана с романом, из которого закончены три тома. Он считает, что даже недолгий разговор с цивилизованным человеком даст ему достаточно, чтобы закончить четвертый. Сейчас он на это неспособен.

– Буду очень рад, – ответил Стивен и, повернувшись, позвал:

– Киллик, пожалуйста, перестань так натужно скрестись у двери. Или заходи, или убирайся прочь, ну что еще?

Киллик зашел:

– Это Слейд, сэр. Просит чести поговорить с вами, когда вы освободитесь.

Стивен освободился, но Слейд, старейшина сифианцев, с огромным трудом выдавливал из себя слова. Начал он с рассказа о давно установившемся и всеобщем обычае контрабандной торговли в Шелмерстоне и беспричинной жестокости. Выяснилось, что сифианца Гарри Фелла выслали в Ботани–Бей за то, что побил таможенника. И не только Гарри, а еще Уильяма, Джорджа, Мордехая и тетушку Смейлс – последнюю за укрывательство нерастаможенных товаров. Сифианцы хотели бы навестить друзей, если можно, но не знают, где их искать или как приступиться к получению разрешений. Они надеются, что доктор поможет им.

– Разумеется, – заверил Стивен. – Я в любом случае иду в административные конторы.

Он записал имена и даты приговоров, и выслушал историю о том, как таможенники преступно добиваются осуждения, жестоко относятся к заключенным и лгут в суде.

Когда Слейд наконец ушел, явился Бонден. Его подход оказался проще: имена в его списке оказались родственниками соплавателей, «сюрпризовцев». Если доктор собирается навестить бедного Падина, они будут очень благодарны, если он насчет них тоже узнает. Никаких оправданий – хватало слова «соплаватели». О друзьях соплавателей надо поинтересоваться вне зависимости от того, убивали они, насиловали или были осуждены за мятежное сборище.

– Мне пора уходить, – сказал Стивен. – Надеюсь не сильно опоздать к обеду, но, если уж так выйдет, прошу передать капитану не обращать внимания и не ждать меня из вежливости.

Он опоздал, и капитан ждал его. Хотя вряд ли, кажется, из вежливости.

– Что ж, Стивен, – Джек бросил рассерженный взгляд, – ну ты, клянусь, и набедокурил. За один короткий день ты обеспечил официальную и неофициальную недоброжелательность со всех сторон. Её эффект я ощущаю при каждом визите. Одному Господу ведомо, как мы очистим корабль и снарядим его для выхода в море.

– Я тоже. Секретарь по уголовным делам больше не улыбается. Он меня выставлял прочь под всё более жалкими предлогами – запросы нужно делать на гербовой бумаге, их должен заверять офицер или мировой судья, а гербовой бумаги нет.

– Фиркинс – кузен Лоу, и он связан со всем племенем Макартуров. Что во имя Господа тобой овладело, что ты проткнул этого типа насквозь?

– Я его не проткнул насквозь. Я проткнул ему правую руку, всего лишь. Думаю, это вполне умеренно. В конце концов, он с меня парик сбил.

– Но он же, разумеется, не просто подошел к тебе и так поступил. Что–то было сказано до этого, произошла какая–то ссора?

– Во время этого скорбного пира я ему только сказал, что Бэнкс не водит знакомства с такими людьми, как Макартур. Он размышлял над этим весь вечер и напал на меня, когда я спускался по лестнице.

– Совершенно не по правилам. Если бы ты его убил без должного вызова, без секундантов, чертовски тяжело было бы уладить это.

– Будь это поединок по всем правилам, вряд ли бы я подошел так близко и не ударил бы его эфесом в лицо, отчего тот полетел кубарем. Вдобавок, официальный поединок наделал бы гораздо больше шума… слишком много чести для этого хама. Но я признаю, что зрелище было прискорбное. Весьма сожалею, Джек, и прошу у тебя прощения.

Стол в обеденной каюте уже был некоторое время накрыт, но Киллик слишком жаждал узнать, что будет сказано. Его долгое знакомство с капитаном Обри подсказывало, что нет смысла ожидать бешеной выволочки или грязных ругательств, так что он открыл дверь и провозгласил: «Жратва наконец–то готова, если изволите, сэр».

– Необычно вкусная рыба, хотя и чуть теплая, – чуть позже заметил Джек.

– Думаю, какая–то разновидность луциана. Лучше есть не доводилось. Некоторые блюда вкуснее, когда теплые – молодой картофель, например, или вяленая треска со сливками.

Рыба действительно оказалась прекрасной, как и последовавший за ней каплун и низкий плотный пудинг. Но даже когда друзья покончили с обедом и снова сидели в кормовой каюте, Стивен понимал: Джек еще не совсем смягчился, вовсе нет. Обструкция со стороны чиновников (которую очень трудно преодолеть при относительно новом и незнакомом губернаторе) глубоко раздражала. И Джек чувствовал, что именно Стивен стал ее причиной.

Тем не менее, когда они выпили бренди, Джек встал и достал конверт с подставки для подзорных труб:

– Поскольку Фиркинс решил не считаться с твоими запросами, я пойду и поговорю с заместителем губернатора как старший флотский офицер и член парламента от Милпорта. Так удастся добыть сведения. Они чрезвычайно ненавидят обсуждение в парламенте или письма в министерство.

– Очень любезно с твоей стороны. Есть еще несколько наших матросов, у которых здесь родственники. Я бы спросил еще и об их местонахождении, если это будет благоразумно. Вот списки. Если ты можешь туда вписать Падина, куда–нибудь пониже, это будет превосходно. Его зовут Колман, Патрик Колман. Но Джек, пожалуйста, подожди пару дней.

– Очень хорошо, – Джек забрал листки бумаги. – Отдам их Адамсу скопировать. А вот тут официальные бумаги, пришедшие из Мадраса. Мои инструкции – всего лишь действовать с предельной оперативностью согласно полученным мною ранее приказам его светлости, а также рекомендациям ранее упомянутого советника. Мне также надлежит вручить тебе это письмо. А вот записка от миссис Макквайр. Очаровательная женщина, считаю.

– Действительно, – согласился Стивен. – Прости, но мне надо тебя покинуть и разобраться с этим делом за черной печатью.

Он уселся в своей каюте, положив рядом кодовую книгу со свинцовым переплетом. Но прежде чем открыть ее, Стивен прочел записку – запах лаванды и наилучшие пожелания от миссис Макквайр. Мистер Хэмлин рассказал ей, что доктор Мэтьюрин хочет посоветоваться по поводу неких сирот. Она будет дома между пятью и шестью, и, если доктор Мэтьюрин уже не занят, будет счастлива поделиться той информацией, которой обладает. Стремительный почерк ее превосходительства напомнил о Диане, также как правописание и очевидная доброта души. Стивен с улыбкой отложил записку и приступил к запечатанному письму. Расшифрованное, оно снабдило его именами еще нескольких людей в Чили и Перу, выступавших за независимость и против рабства. С ними доктор Мэтьюрин, возможно, сможет вступить в тайный контакт. Среди них Стивен с живейшим удовольствием обнаружил епископа Лимы. Внутри обнаружилось еще одно письмо – личное от сэра Джозефа Блейна, главы флотской разведки. Расшифровывать его не требовалось, и оно привело сердце Мэтьюрина в странный трепет:

«Мой дорогой Стивен (поскольку ты почтил меня честью, подписавшись только одним именем).

Не без волнения я получил твое письмо из Портсмута со столь лестными словами доверия, поскольку, фактически, оно давало мне доверенность изъять принадлежащие тебе средства у банкиров, которыми ты недоволен, и поместить их у господ Смита и Клоуза.

И с еще большим волнением я сообщаю, что не смог исполнить твое пожелание, поскольку письмо, пусть и безукоризненно сформулированное, было подписано просто «Стивен». «Остаюсь, дорогой сэр Джозеф, твоим пред. покорн. слугой. Стивен».

Цель документа была более чем ясна, старший партнер в банке признал это, но объяснил, что банк по данному письму действовать не может. Я посоветовался, и оба юриста наперебой заверили, что позиция банка неуязвима.

Меня это крайне разозлило. Но прошло совсем немного времени, и моя злость заметно уменьшилась после новости о том, что «Смит и Клоуз» прекратил выплаты. Вскоре они обанкротились, как, к сожалению, и многие другие провинциальные банки. Их кредиторам не стоит надеяться получить и шесть пенсов с фунта. Тем временем, банкиры, которыми ты был недоволен, несмотря на множество провинностей оказались более надежными и устойчивыми. В Сити им доверяют, так что из кризиса они вышли сильнее и даже богаче, чем прежде. Так что твое состояние в целости лежит в их хранилищах, хоть и хранят они его грубо и невежливо. Может оно даже, кто его знает, и приросло. Заверяю, что твои распоряжения о выплате рент, подписках и тому подобному будут теперь скрупулезно исполняться. С этим и хочу поздравить. Остаюсь, дорогой Стивен, твоим преданным (хотя и непослушным) покорным слугой.

Джозеф.

Буде доведется тебе забрести в мангровые болота, и, если представитель (пусть и невзрачный) Eupator ingens будет пробегать в пределах досягаемости – пожалуйста, вспомни обо мне».

Лишь некоторое время спустя Стивен смог понять, что он чувствует, выделить главенствующую эмоцию в круговороте многих. Удовольствие, разумеется, но также и сильный протест против него и против смятения духа, уже успевшего привыкнуть к невзгодам, а еще злость на дрожащую руку. Мэтьюрин некоторое время размышлял о степенях веры и неверия. Унаследованное богатство, которое он всегда считал непропорциональным и в некоторой степени дискредитирующим, всегда было терпимо абстрактным и неосязаемым – тусклый, отдаленный набор цифр в книге антиподов Сиднея. Насколько же его приобретение и потеря затронули глубинные части его разума? Но когда различные течения успокоились пусть и не до штиля, но хотя бы до ровной зыби, ему пришло в голову, что в целом, даже с учетом потенциальных неудобств, лучше быть богатым, чем бедным. Но богатым непублично, как тот абсурдный персонаж Голдсмита. Собирался он еще добавить «лучше быть здоровым, нежели больным, что бы там Паскаль ни говорил», когда заметил, что сильные эмоции вчерашнего и сегодняшнего дней прогнали столь сильное раздражение, а также сонливость и желание курить табак.

«Все равно побалую себя сигарой по пути в дом губернатора», – решил он, надевая свой второсортный сюртук.

«Размытое удовольствие, даже радость, но не лихорадочная экзальтация», – размышлял Стивен по пути от пристани, пока ароматное облако дыма следовало за ним. Но на этом коротком пути ему пришлось пройти мимо трех групп каторжников в кандалах, множества людей без цепей, но в грубой, плохо сшитой одежде и нескольких жалких шлюх, так что радость стала едва заметной. С другой стороны, объяснения в письме сэра Джозефа, непривычная, хотя и приятная его фамильярность, поразительно ясно сошлись воедино, когда Стивен приостановился взглянуть на Порт–Джексон. Там готовился к выходу в море местный бриг тонн на двести. Он стоял на якоре, несколько шлюпок подходили с наветренной стороны, а из орудийных портов среди всеобщего безразличия валил дым. Дело было в том, что при занудном копировании составленной юристом доверенности, его разум вернулся к почти законченному письму Диане. Его он наверняка подписал «С. Мэтьюрин», оставив «Стивен» для сэра Джозефа.

На лужайке перед домом губернатора обитал небольшой кенгуру, и Стивен разглядывал его со ступеней до десяти минут шестого, после чего попросил доложить о себе и был препровожден в приемную. Здесь миссис Макквайр снова продемонстрировала определенное сходство с Дианой – она тоже оказалась непунктуальной. К счастью, окно выходило на лужайку, кенгуру и несколько стай очень маленьких длиннохвостых сине–зеленых попугаев. Стивен сидел умиротворенный и довольный, наблюдая их в исключительно ярком свете.

– Как минимум частично такая яркость объясняется тем, что очень многие деревья держат свои тусклые листья вертикально, так что тени мало, – произнес он. – Это придает определенную атмосферу уныния этому месту, если не самому небу.

Открылась дверь, но вместо лакея выбежала сама миссис Макквайр с несколько растрепанной прической. Стивен встал, раскланялся и улыбнулся, но с определенной сдержанностью. Он не знал, рассказали ли ей о стычке с Лоу до того, как она написала записку. Дружелюбная улыбка и извинения за задержку успокоили Мэтьюрина. Секундное размышление объяснило ему – жена губернатора (опять–таки, как и Диана) провела много лет в Индии, где белые офицеры – перекормленные, в жарком климате, пользующиеся неограниченной властью – дрались так часто, что мало кто обращал внимание на простые раны.

Она внимательно слушала рассказ Стивена, а потом спросила:

– Они милые?

– Вовсе нет, мэм. У них маленькие глаза, тусклая черная кожа, они худые и неуклюжие. Но, с другой стороны, они выглядят довольно добродушными детьми, привязанными друг к другу и друзьям. Как минимум, они весьма одаренные лингвисты и уже говорят на весьма достойном английском – на одной разновидности с матросами, на другой – с офицерами.

– Вы не думаете забрать их домой?

– Они родились почти на экваторе, и у меня рука не поднимается везти их мимо мыса Горн на столь сырые, холодные и туманные острова как наши. Если бы я им нашел здесь дом, то с радостью оплатил бы их содержание и обеспечил материально.

– Возможно, если бы я их увидела, проще было бы найти решение. У вас найдется время привести их завтра днем?

– Разумеется, мэм, – заверил Стивен, вставая, – и я бесконечно признателен вам за доброту.

Он прошел по лужайке к воротам. Кенгуру неуклюже подошел на четырех ногах, сел, заглянул ему в глаза и жалобно проблеял. Но у Стивена ничего не нашлось, и поскольку кенгуру не дал себя погладить, они расстались. Животное наблюдало за доктором, пока он не дошел до ворот.

Мэтьюрин спросил у неподвижного часового, как пройти к гостинице Райли. Никакого ответа, лишь еще большая закостенелость и напряженный взгляд до тех пор, пока не вышел привратник:

– Если бы он ответил, сэр, если бы он ответил кому–нибудь помимо армейских офицеров, завтра бы у него рубаха была в крови. Так ведь, паря? – Паря прикрыл один глаз, не пошевелив головой, не то что туловищем. Привратник продолжил: – Гостиница Райли, сэр? Прямо по левой стороне, прямо перед первым кирпичным домом.

Стивен вначале поблагодарил его, а потом благословил – указания оказались точными. Хотя дорога оказалась печальной – встретилось много каторжников в грязных тюремных робах. Некоторые смотрели отсутствующим взглядом, другие – злобным, третьи – в глубокой меланхолии. Много было и солдат, тоже в жестокой неволе, но у них хотя бы есть право бить тех, кто оказался еще более несчастным. Луч света пролило приветствие от полковника Макферсона и еще одного офицера из Семьдесят третьего, проходивших мимо, а еще больше – вид Мартина на месте встречи, которое можно было бы принять за притон на перекрестке где–нибудь в Алленском болоте, если бы не отсутствие дождя или грязи и не наличие трех видов диких попугаев на проваленной соломенной крыше. Ручные попугаи сидели в клетках или на подставках внутри. Мартин стоял рядом с траурным какаду, перевязывая укушенный палец носовым платком:

– Вы приобретаете свой опыт ужасной ценой, как я вижу, – заметил Стивен, наблюдая просачивающуюся сквозь ткань кровь.

– Не нужно было так быстро убирать руку. Я погладил бедную птичку.

Бедная птичка провела сухим черным языком по режущей кромке клюва и злобно посмотрела на Мартина, оценивая дистанцию. Еще один выпад ей бы практически удался.

– Пошли? – взглянул на часы Мартин. – Уже почти пора.

– Надо взять что–нибудь ради блага заведения, – заметил Стивен, присев рядом с кучей вещей, предназначенной для заходящих в город моряков: красивые яйца эму в темно–зеленую крапинку, каменные топоры аборигенов, копья у стены и плоский загнутый кусок дерева, похожий на неаккуратный диакритический знак, фута два в ширину.

– Эй, там, – позвал Стивен. – Эй, хозяева. Меня слышно?

Хозяин вышел, вытирая руки о фартук:

– Тут что, не было девушки обслужить вас, джентльмены? – воскликнул он. Когда друзья покачали головами, продолжил: – Наверху со своим солдатом, ставлю тысячу фунтов. Чем я могу услужить вашим высокоблагородиям?

– Что у вас есть, чтобы побольше и попрохладнее? – спросил Стивен.

– Что ж, мистер, вон большая и прохладная река Паррамата в парусиновом ведре на перекладине. А я как раз нацедил галлон собственного виски – напиток тонкий, каких не бывало. В это время дня эти двое, если их смешать как полагается, превратятся в достаточное количество прохладного напитка, который сравнится с лучшим шампанским.

– Тогда будьте так добры и дайте нам пинту одного и четверть пинты второго, – попросил Стивен. – Но прежде чем вы уйдете, пожалуйста, объясните мне, для чего нужно это деревянное приспособление, нечто среднее между скимитаром и серпом.

– Это, сэр, аборигенская… ну, наверное, стоит сказать игрушка. Они их используют только для развлечения. Берут за один конец и бросают, закрутив будто огненное колесо. Когда она пролетит ярдов пятьдесят, то поднимается, разворачивается и возвращается в руку. Был тут один старый абориген, показывавший фокус за стаканчик рома. Это его и погубило.

– Бросаете вдаль, а оно возвращается? – переспросил Мартин, которому нелегко было разобрать резкий мюнстерский акцент.

– Вам в это сложно поверить, сэр, я понимаю. Так оно и есть, если раньше не видели. Но задумайтесь, сэр, мы – антиподы. Вы стоите вверх ногами как муха на потолке, все мы тут вверх ногами стоим, а это много чуднее, чем черные лебеди или палки, которые прилетают обратно в руку.

Выпив виски, они пошли дальше. Мартин заметил:

– Он вполне прав. Во многих отношениях здесь все противоположно нашему миру. Хотелось бы сказать, как Аид и Земля, если бы не этот пронизывающий свет. Вы не находите постоянный звон кандалов, вечное присутствие оборванных, грязных, не знающих радости людей, которых мы должны считать преступниками, наводящим глубокую тоску?

– Нахожу. Если бы не перспектива выбраться в сельскую местность, я бы катался по обширной гавани на моем ялике или оставался бы на борту, классифицируя мои коллекции и внимательно изучая ваши. Но думаю, что еще больше меня печалит рьяная жестокость деспотов.

Они остановились, прежде чем перейти разбитую пыльную дорогу и пропустили две группы кандальных – одну вверх, другую вниз. Пока они стояли, на них налетела пьяная молодая женщина с распущенными волосами и голой грудью. Привлекательная женщина, невзирая на прыщавое лицо. «Они не видят что ли, куда прут, уроды кривоногие? Да чтоб у них все сгнило…», – ругалась она. Каторжники прошли, медики перешли улицу, а вслед им доносились ругательства грубее чем на форкастеле.

Некоторое время они шли молча, пока Мартин не показал: «Вот дом Полтона».

Дверь им открыл и поприветствовал сам Полтон – высокий, костлявый мужчина в маленьких, толстых очках в стальной оправе. Они ему, кажется, не подходили – иногда он смотрел через них, иногда – поверх. Очень часто он снимал очки и вытирал их носовым платком – нервный жест, один из многих. Он вообще оказался нервным человеком, но, как заметил Стивен, благоразумным и дружелюбным.

– Могу предложить вам чая, – спросил он после обычных вступительных слов. – Я обнаружил, что при такой иссушающей пыльной жаре горячий чай помогает лучше всего.

Они благодарно промычали, и женщина в годах принесла поднос.

– Как любезно с вашей стороны прийти, сэр, – поблагодарил Полтон, наливая Стивену чашку, – Мартин рассказал, что вы написали много книг.

– Только о медицине, сэр, и о некоторых аспектах естественной истории.

– Могу ли я спросить, сэр, сочиняете ли вы в море или дожидаетесь тишины и покоя сельского уединения?

– Я немало написал в море, но лишь когда погода приемлемо спокойная, чтобы чернила точно оставались в чернильнице. Обычно дожидаюсь схода на берег для работы над длинной, продуманной статьей или трактатом, тишины и покоя сельского уединения, вашими словами. Но, с другой стороны, не могу сказать, что корабельная суматоха мешает мне читать. Когда в моем фонаре хорошая чистая свеча, а в ушах – шарики из воска, я читаю с великим наслаждением. Уединение каюты, движение моей подвесной койки, отдаленные приказы и ответы, звуки корабля усиливают наслаждение.

– Я пробовал ваши восковые затычки, – заметил Мартин, – но они меня наполняют тревогой. Боюсь, что раздастся крик: «Тонем, тонем! Всё пропало, мы идем ко дну», а я не услышу.

– Ты всегда был полон страхов, Натаниэль, – ответил Полтон, сняв очки и тепло посмотрев на друга близоруким взглядом. – Помню, как я напугал тебя еще в детстве, убедив, что на самом деле я труп, в котором обитает серый волосатый призрак. Но представляю, сэр, – это уже Стивену, – что вы читаете книги о медицине, естественной истории, может всемирной истории. Вы же не читаете романы или пьесы.

– Сэр, я читаю романы с огромным упорством. На романы – на хорошие романы – я взираю как на очень ценную часть литературы. Они очень точно и детально передают нам знания о сердце и разуме, лучше, чем что–либо еще. В них есть исключительная глубина и широта, и мало ограничений. Если бы я не читал мадам де Лафайет или автора «Клариссы», этого экстраординарного достижения литературы, то был бы гораздо беднее, чем сейчас. Даже секундное размышление добавит в этот список много больше.

Мартин и Полтон сразу же добавили много больше. Полтон, до того бывший слегка застенчивым и нервным, пожал Стивену руку:

– Сэр, я ценю ваше суждение. Но когда вы говорили о «Клариссе», вам на ум не пришло имя Ричардсона?

– Не пришло. Я знаю, что на титульной странице стоит имя Сэмюэла Ричардсона. Но до «Клариссы Харлоу» я прочел «Грандисона», к которому прилагается низкий, алчный, постыдный, хнычущий протест против ирландских книготорговцев за нарушение авторских прав. Он написан ремесленником в истинно бухгалтерском духе. И поскольку нет сомнений, что он написан Ричардсоном, лично я не сомневаюсь в том, что восхитительно деликатную «Клариссу» написала другая рука. Автор письма не мог создать эту книгу. Ричардсон, как вы, разумеется, знаете, был хорошо знаком с другими издателями и книготорговцами тех лет. Я убежден в том, что кто–то из их иждивенцев, человек исключительной гениальности, написал книгу. Может, на Флит–стрит, может, в Маршалси.

Оба слушателя кивнули. Обоим приходилось обитать на Граб–стрит.

– В конце концов, – добавил Мартин, – государственные мужи не сами пишут свои речи.

После довольно мрачной паузы Полтон приказал принести еще чая. Пока они его пили, разговор шел о романе, процессе написания романа, живом, плодотворном, беглом пере и его внезапной необъяснимой стерильности:

– Я был уверен, когда последний раз приехал в Сидней, – поведал Полтон, – что смогу закончить четвертый том, как только вернусь в Вуло–Вуло, поскольку мы с кузеном по очереди надзираем за надзирателем, но проходили недели, а у меня не получалось ни слова, которое я бы не вымарывал следующим утром.

– Как я понимаю, сельская местность не подходит?

– Нет, сэр. Вовсе нет. Но я же начал прекрасную историю, когда был в Лондоне. Там меня отвлекали сотни мелочей и повседневных забот, я едва ли мог распоряжаться двумя часами в день до позднего вечера, когда от меня уже проку нет. Казалось, нигде больше сельские тишина и покой не достигнут таких высот, как в Новом Южном Уэльсе, отдаленном поселении в Новом Южном Уэльсе – без почты, без газет, без нежелательных посетителей.

– С Вуло–Вуло дела обстоят не так?

– Там действительно нет ни писем, ни газет, ни посетителей, но там нет и сельской местности. Ничего, о чем я мечтал, и, что думаю, представляет большинство людей. Никакой пасторали. Представьте поездку из Сиднея по серовато–коричневой равнине: бедная каменистая почва, заросшая грубой травой, густой кустарник, тут и там – навевающие тоску деревья. В жизни не думал, что дерево может быть уродливым, пока не увидел голубой эвкалипт. Другие не лучше: блеклые, кожистые, унылые листья, кора свисает полосами, будто от растительной проказы. Покидаете те поселения, что здесь есть, овечьи тропы, и дорога становится уже. Вы въезжаете в буш – серо–зеленая пыльная растительность, никогда не бывающая свежей и ярко–зеленой, прерываемая дочерна выжженными аборигенами участками. Еще надо отметить, что флора все время одинаковая. Деревья никогда не теряют листвы, но, кажется, и новой не отращивают. Вперед и вперед, мимо нескольких жалких лагун – москиты, там еще хуже. Наконец, вы поднимаетесь по склону сквозь низкие кусты, и перед вами открывается река, иногда – цельный поток, но чаще лужи, разбросанные по равнине. За ней – Вуло–Вуло, ничем не украшенный дом посреди дикой местности. Слева – лагерь для каторжников с домом надсмотрщика позади. Далеко в глубине можно разглядеть дом Уилкинса – единственного соседа в пределах досягаемости. Каторжники действительно расчистили дальний берег под посевы пшеницы, но это даже на поле не похоже – что–то вроде индустриального шрама. В любом случае, оно не сильно влияет на огромный, ровный простор бесцветной, монотонной, нечеловеческой первобытной пустоши перед тобой и по левую руку. У реки есть длинное местное название, я ее зову Стиксом.