Текст книги "Мускат утешения (ЛП)"

Автор книги: Патрик О'Брайан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц)

Глава пятая

Миллер, наиболее уродливый из двух восстановленных мичманов, получил благодарность за зоркий глаз и усердие на посту дозорного не только от командира его отряда мистера Ричардсона, но и от самого капитана. Так что теперь его с топа мачты было и не выманить. Он глубоко уважал капитана Обри за его естественный авторитет, репутацию боевого капитана и, разумеется, за его полномочия в продвижении либо разжаловании, но именно скорость корабля подняла это уважение до уровня восторженного преклонения. За пять лет в море он ни разу не видел ничего подобного, и соплаватели, иные из которых в море пробыли в десять раз дольше, заверили, что никогда и не увидит. Спору нет, Джек Обри, командуя очень прочным кораблем с новыми мачтами, такелажем и чистым днищем, с предельной скоростью гнал «Мускат» по морю Сулавеси. У него были хорошие офицеры, неплохая команда (пока что не «сюрпризовцы», но уже гораздо лучше типичного набора) и сильное чувство раздражения и вины по поводу неверного решения. День за днем «Мускат» мчался на восток под пирамидами парусов. Джек пустил корни на квартердеке, а Миллер – на топе мачты. Превыше всего он жаждал порадовать и удивить капитана Обри первым донесением о брамселях «Корнели», виднеющихся над горизонтом.

День за днем пролетали градусы долготы. Джек и штурман проверяли и перепроверяли их с помощью хронометра и наблюдений Луны, а Миллер проводил часы вахты высоко над их головами. Иногда он брал с собой еду в носовом платке, и всегда – подзорную трубу, которую ему отдал Рид со словами: «однорукому парню от нее проку нет, сам понимаешь, но когда придем в Ботани–Бей, поставишь мне и Харперу чашу пунша».

Он видел множество проа, особенно к весту от 123° в. д., иногда и джонку, идущую с Филиппин. О них он докладывал равнодушным криком, бесившим официальных дозорных, и редко когда его за это благодарили с квартердека. Тем не менее, последние несколько дней он молчал. Не было видно не только ни одного судна, но и самого горизонта. Воздух наполнила мягкая теплая дымка, от нее стало трудно дышать и невозможно отличить море от неба, у мира исчез край. Лишь ниспосланный свыше прогал в дымке на норд–норд–весте позволил ему разглядеть корабль где–то в двух милях от них. Он шел на зюйд–ост под одними марселями. Миллер окликнул квартердек уверенным ревом: «Эй, на палубе. Корабль, виден корпус, по левой раковине, идет курсом зюйд–ост».

Секундой спустя по последовательным колебаниям туго натянутого такелажа он почувствовал вибрацию от тяжелого мощного тела, спешащего наверх, а потом услышал голос капитана с грот–марса, требующий очистить ему дорогу. Они поднялись на ванты по обе стороны стеньги и Джек спросил:

– Где именно, мистер Миллер?

– Где–то полрумба по раковине, сэр, но он то исчезает, то появляется.

Джек устроился на салинге, уставившись в спокойное синее море на норд–норд–весте. Надежда, почти уступившая место смирению, расцвела снова, заставив сердце биться так, что запульсировало в горле. Дымка снова рассеялась, показав парус довольно близко, и надежда рухнула. Конечно же, корабль, идущий курсом зюйд–ост, не может быть «Корнели». Но все же по приказу Джека подняли флаг, и «Мускат» по элегантной дуге сблизился с незнакомцем – исключительно потрепанным голландским «купцом», крутобоким, с высокими баком и кормой. Удрать он не пытался – лег в дрейф под обстененным марселем, пока «Мускат» заходил с наветренной стороны. Команда, в основном черная или серо–коричневая, с довольным видом выстроилась вдоль поручней. Ни одно из короткого ряда орудий (скорее всего шестифунтовок) не было выдвинуто.

– Что за корабль? – окликнул Джек.

– «Алкмар», сэр, из Манилы в Менардо.

– Пусть шкипер поднимется к нам на борт с документами.

Шлюпка плюхнулась на воду, шкипер переправился на «Мускат». Его документы включали торговую лицензию из секретариата Раффлза в Батавии и оказались в полном порядке. Джек вернул их и предложил голландцу бокал мадеры.

– Честно говоря, сэр, – ответил тот, – я бы предпочел бочку воды, пусть даже и старой.

В ответ на вопрошающий взгляд Джека он объяснил:

– Две–три бочки встретят еще более теплый прием, если вы можете с ними расстаться. Последние несколько дней мы сидим на половине миски в день, но даже так, сомневаюсь, что дойдем до Менардо без посторонней помощи. Матросы умирают от жажды, сэр.

– Думаю, это мы обеспечим, капитан. Но выпейте вина и расскажите, во–первых, где вы так хорошо научились говорить по–английски, а во–вторых, как вы оказались без воды.

– Что до английского, сэр, совсем еще мальчишкой и юнцом я ходил туда–сюда на рыбацких ботах, голландских и английских, разницы особой нет. Туда–сюда в Ярмут. Оттуда меня насильно завербовали и отправили на «Билли Руфин»{12} капитана Хаммонда почти на два года, пока не заключили мир. Что до воды, то верхние два яруса мы начали откачивать за борт, убегая от пары пиратских джонок у побережья Кагаяна. Когда мы от них отделались, я обнаружил, что какой–то идиот выкачал еще и почти весь нижний ряд, несмотря на мой прямой запрет. Чертовски неудачное плавание, сэр. Следом нас остановил французский фрегат. Французский фрегат вот в этих самых водах, вы мне поверите, сэр?

– Сколько орудий?

– Тридцать два, сэр. Слишком много, чтобы с ним спорить. Воды у них тоже не хватало, но когда я показал, что у меня едва хватит запасов до порта, а у них под ветром есть хороший источник воды, раз они идут в пролив и далее, они оставили меня в покое. Должен признать, вели себя они очень неплохо, с учетом всего – не ограбили, груз оставили в покое, никакого насилия. И пусть даже они забрали весь наш порох и все паруса кроме тех, что вы видите, сэр, офицер говорил вежливо и оставил вексель на Париж, который когда–нибудь, надеюсь, удастся обналичить.

– Сколько пороха?

– Четыре бочки, сэр.

– Половинных, думаю?

– Нет, сэр, полных. Лучший манильский крупнозернистый цилиндрический порох, к тому же.

– Где этот источник воды?

– Остров под названием Нил Десперандум, сэр. Не тот, что в море Банда, а северный. Воду набирать там долго, поскольку в проливе ветер, а источник маленький, нет водоема, но там лучшая вода в этих краях. Мне бы следовало отправиться с ними, но только я в жизни не вылавировал бы обратно против муссона. У меня же не «Гелекхейд». Как вы его теперь назвали, сэр?

– «Мускат», – сообщил Джек. После недолго обсуждения французского фрегата (разумеется, это «Корнели»), его команды и характеристик, и беседы об источнике на Нил Десперандум, он встал:

– Простите, капитан, но меня поджимает время. Воду я вам пошлю через пожарную помпу. Подойду к вашему борту так близко, как смогу, и переброшу конец для крепления рукава. Лучше бы вам сразу отправиться на свой корабль и все приготовить.

Корабли расстались спустя, наверное, самую неприятную четверть часа за все время пребывания Филдинга в должности первого лейтенанта. Море было неспокойным, рукав пожарной помпы – преступно коротким, экипаж «Алкмара» – преступно небрежным в отталкивании судна, а «мускатовцы» вели себя не лучше, не уважая покраску корабля. Если он еще раз услышит, как капитан Обри в двенадцатый раз повторяет, что нельзя терять ни мгновения… Даже когда между кораблями оказалась четверть мили моря, и благодарственные крики голландцев унес ветер, лейтенант оставался столь взволнованным, что отвесил пинка юнге за отдирание черных полосок краски с борта.

Сразу же после этого его вызвали в кормовую каюту. На корму он побрел с тревогой в душе, приглаживая на ходу одежду. Он очень хорошо знал, что капитан Обри не любит, когда матросов охаживают линьком или тростью, пинают, наказывают и даже ругают «лентяями» или «пусть твои кривые руки в аду горят» (пока сам не бормочет этих ругательств). Первого лейтенанта перспектива выволочки не радовала.

Однако когда он открыл дверь, то обнаружил, что капитан склонился над картой с доктором с одной стороны и мистером Уорреном – с другой:

– Мистер Филдинг, – улыбнулся Джек, – вы знаете, что значит «Нил Десперандум»?

– Нет, сэр.

– Это значит «Не падай духом» или «Удача все еще может вернуться», – сказал Джек, – так называется остров милях в трехстах под ветер, прямо перед проливом.

– Правда, сэр? А я думал, что он где–то к востоку от Тимора.

– Нет, нет, это другой. То же самое, что и с островом Отчаяния. Полно и тех, и других, – рассмеялся Джек. – Если повезет, обнаружим там «Корнели» набирающей воду. Моя цель – подойти как можно ближе к ней. Для этого нам нужно выглядеть максимально похожим на торговое судно. Как бы мне хотелось поменять наши паруса на тонкие, залатанные, потертые паруса «Алкмара»! Но усердие творит чудеса!

– Да, сэр, – ответил Филдинг.

– Не беспокойтесь о краске, мистер Филдинг, не беспокойтесь о прелестных черных реях и о том, как строго они выровнены. Возьмите пример с «Алкмара», и к черту чистоту.

– Да, сэр, – ответил Филдинг, который и вправду очень сильно заботился о краске. Он приводил в порядок «Мускат» с исключительной заботой, сделав из него самый аккуратный двадцатипушечный корабль на флоте, готовый к проверке любого адмирала.

Мэтьюрин внезапно рассмеялся:

– Помню, в какую грязную лохань мы превратили дорогой «Сюрприз», чтобы обмануть «Спартан». Кругом дерьмо!

– Сэр! – протестующе воскликнул штурман.

– Учтите, мистер Филдинг, – пояснил Джек, – грязь не должна быть всеохватывающей. Нам не нужно проходить тщательный досмотр. Нам всего лишь нужно быть достаточно похожими на «купца», чтобы подойти на нужную дистанцию. Вести огонь мы, разумеется, должны под собственным флагом.

Стивен оставил их обсуждать детали ужасных перемен и отправился на обход больных. Макмиллан встретил его с тревогой на лице:

– Мне очень жаль сообщить вам, сэр, что двое явились с больными зубами, и я растерян, совершенно растерян.

Макмиллан пробормотал это на латыни, как и должно – пациенты были прямо под рукой, их мученические взгляды остановились на хирургах. В любом случае, латынь успокаивала – это язык ученых, а не коновалов каких–нибудь, которые деньги берут, а сами всё сваливают на лекарей–самоучек с форкастеля.

– Я тоже, – признал Стивен, осмотрев зубы (неудобно расположенные, глубоко пораженные кариесом коренные зубы в обоих случаях), – я тоже. Но нам надо сделать лучшее из возможного. Посмотрим, что есть из инструментов…

Посмотрев на них, он покачал головой:

– Что ж, давайте по крайней мере применим гвоздичное масло, а потом заложим полости свинцом в надежде, что зубы не раскрошатся под нашими щипцами.

Тщетная надежда. Когда Стивен наконец передал моряков в руки их сослуживцев и корабельного мясника, державшего пациентов за головы, то был бледнее бедняг.

– Странное дело, – поделился он, вернувшись в кормовую каюту, где Джек, устроившись на кожухе оголовка руля, перебирал струны скрипки и наблюдал за тем, как вдаль уносится широкий кильватерный след. – Странное дело: я могу отнять размозженную конечность, вскрыть череп, извлечь камень, или, в случае женщины, помочь ей разродиться при тазовом предлежании плода, и все это – по–моряцки, без колебаний. Не то чтобы с безразличием к страданиям и опасности, но с тем, что можно, наверное, назвать профессиональной силой духа. И все же я не могу выдернуть зуб без неподдельной тревоги. То же самое с Макмилланом, пусть он и прекрасный молодой человек во всех других отношениях. Ни за что больше не выйду в море без опытного зубодера, каким бы невеждой он ни был.

– Мне жаль, что тебе пришлось пережить такой неприятный момент. Давай выпьем по чашке кофе.

Кофе для него было такой же панацеей, как некогда спиртовая тинктура опиума для Стивена, так что подать его он приказал громко и отчетливо.

Киллик выглядел еще более кисло, чем обычно – пить кофе в это время было не принято:

– Он будет черным. Не могу же я доить Нэнни вахту за вахтой. А если буду – она высохнет. Коза – не цистерна, сэр.

– Крепкий черный кофе, – признал Стивен несколько минут спустя, – как же хорошо он идет. И как хорошо, что я не позволил себе листья коки после того, как закончил в лазарете, как намеревался. Они успокаивают разум, это правда, но и лишают чувства вкуса. Но когда кофейник закончится, три листа я все же сжую.

Листья, с которыми он впервые познакомился в Южной Америке, теперь служили его персональной панацеей. И хотя путешествовал он с таким запасом коки в мешках из мягкой кожи, что его хватило бы на два кругосветных плавания, Стивен в их отношении оставался невероятно воздержанным. Три листа так поздно после полудня – необычное средство.

– Я уверен, – продолжил он, оглянувшись, – что корабль идет с совершенно необыкновенной скоростью. Как широко он отбрасывает воду, как далеко назад простирается кильватерная струя. А нас окружает сильный звук – заметил, что мы говорим громче обычного? – источник которого определить невозможно, но он в основном совпадает с той нотой соль, которую ты извлекаешь большим пальцем.

Едва он успел произнести эти слова, как в каюту влетел Рид. Рана его совершенно зажила, но Стивен все равно заставлял его носить что–то вроде подбитой перевязи для защиты культи при падениях и ударах. Пустой рукав был к ней приколот. Все матросы относились к нему с исключительной добротой, он полностью восстановил силу духа и стал столь ловким, что это почти компенсировало потерю руки.

– Вахта мистера Ричардсона, сэр, – доложил Рид, – и он подумал, что вы бы хотели знать, что мы делаем почти двенадцать узлов и одну сажень. Я лично записал результат.

Джек громко рассмеялся:

– Двенадцать узлов и одна сажень, и это при ветре почти в корму. Спасибо, мистер Рид. Пожалуйста, сообщите мистеру Ричардсону, что он может поднять трюмсель на фок–мачте, если сочтет нужным, и что построения вечером не будет.

– Так точно, сэр. И если позволите, он передал, что если я увижу доктора, то должен ему сказать: нас сопровождает великолепная интересная птица, очень похожая на альбатроса, и что–то несет в клюве.

Стивен взлетел на палубу как раз вовремя, чтобы понаблюдать за тем, как птица долго пыталась избавиться от проткнувшей клюв кости каракатицы. Освободившись от нее, альбатрос отвернул в сторону, помчавшись на юг поперек ветра и почти сразу исчезнув среди барашков пены.

– Сердечно благодарен, что показали птицу, – поблагодарил Стивен Ричардсона.

– Не за что, – ответил тот и взял доктора под руку, – если вы останетесь здесь и задерете немного голову, посмотрев на топ фок–мачты, то я через минуту покажу вам трюмсель. Мы, знаете ли, как раз его поднимаем.

Стивен поднял голову и вгляделся. Под серию команд, дудок и криков «Укладывай», он заметил, как к явному удовлетворению многих матросов на безукоризненной палубе – ее уже второй раз после обеда вымыли – высоко над прочей белизной появилось яркое на солнце треугольное белое пятно.

– Один из малых альбатросов, – рассказал Стивен, вернувшись, – и он пытался избавиться от кости каракатицы в надклювье. Птица могла пролететь с ней тысячу миль, а то и больше.

– Лучше бы это было письмо из дома, – ответил Джек. Оба замолчали на мгновение. – Всегда связывал альбатросов с высокими южными широтами. Какого он был вида?

– Не могу сказать. Точно не линнеевский странствующий альбатрос, хотя тот и обитает в тропиках. Описан еще один вид из Японии и один – с Сандвичевых островов. Может быть, один из них, или совсем неизвестная птица. Но чтобы быть уверенным, пришлось бы его застрелить, а я устал от убийств… Не сомневаюсь, ты заметил, что горизонт почти очистился.

– Да. Дымка рассеялась ночью. Мы провели отличное наблюдение Рас Альхага и Луны, которое не только подтвердило наше место по хронометру, но даже по счислению почти до минуты долготы. Считаю, это вполне удовлетворительно.

Заметив, что прекрасная новость не вызвала особенных эмоций, да и вообще ничего, кроме вежливого кивка, он предложил:

– Что ты скажешь на то, чтобы продолжить нашу игру с того места, где мы прервались? Припоминаешь, что я выигрывал?

– Выигрывал, ради всего святого. Как же твоя стареющая память подводит тебя, мой бедный друг, – отозвался Стивен, доставая виолончель.

Они настроили инструменты, а неподалеку Киллик пожаловался помощнику:

– Вот они снова взялись. Скрип–скрип, бум–бум. А как начнут пиликать, так еще хуже. И не разберешь, что играют. Под такое даже в стельку пьяным не споешь.

– Помню их еще с «Лайвли». Но это не такая болячка, как кают–компания, полная господ с флейтами, и они дуют в них день и ночь, как у нас было на «Тандерере». Нее, я говорю – живи и дай жить другим.

– Иди на хер, Уильям Гримшоу.

Игра заключалась в том, что один импровизирует в стиле некоего известного композитора (ну или так, как позволяют неважные способности и отсутствие рвения), а другой, узнав композитора, должен присоединиться, аккомпанируя уместным генерал–басом до некоторого взаимно понятного момента, когда второй должен солировать или на мотив того же композитора, или выбрать другого. Это упражнение, по крайней мере, их глубоко радовало, и играли они даже после захода солнца. Прервались лишь в конце первой «собачьей» вахты, когда Джек поднялся на палубу, дабы сделать с Адамсом замеры температуры и солености воды и убавить паруса на ночь.

Они все еще играли, когда сменилась вахта, и Киллик, накрывая на стол в каюте–столовой, проворчал: «Слава Богу, это их заткнет ненадолго. Держи свои здоровые жирные пальцы подальше от тарелок, Билл, и надень белые перчатки. Сними нагар со свечей и не дай воску или саже попасть на чертовы съемцы… Нет, нет, дай их мне». Киллик обожал, когда его серебро выставляют на стол, сияющее и великолепное, но ненавидел, когда им пользуются до тех пор, пока использование не позволяло снова его отполировать. Им надо пользоваться умеренно, очень умеренно.

Он открыл дверь в освещенную лунным светом и залитую музыкой кормовую каюту и угрюмо стоял до первой паузы, в которой объявил: «Ужин на столе, сэр, если позволите».

Хороший ужин. Благодаря доброте миссис Раффлз он состоял из спагетти, бараньих котлет и жареного сыра, а затем, опять по доброте миссис Раффлз, последовал кекс с изюмом. Во время еды поднимали традиционные тосты. Когда вино подошло к концу, Джек произнес:

– За дорогой «Сюрприз», пусть мы его поскорее встретим.

– От всего сердца, – согласился Стивен и опустошил бокал.

Они размышляли в тишине, пока течение пело за бортом. Несколько минут спустя Джек произнес:

– Думаю, не стоит ли тебе этой ночью лечь спать внизу. Мне предстоит ночная вахта, и все это время буду ходить туда–сюда. Планирую гнать корабль всю ночь, а наутро начать его маскировать. При первых лучах рассвета выпотрошим каюту и закатим погонные орудия на корму.

На большинстве кораблей под командованием Джека Обри у Стивена, как у корабельного хирурга, имелась альтернативная каюта, выходящая в кают–компанию. Там он и лежал, плавно качаясь вместе с бегущим сквозь темноту «Мускатом». Лежал он на спине, заложив руки за голову, полностью расслабившись. Он не спал. Кофе, а еще больше – листья коки полностью перевесили портвейн, но ему было все равно. Мысли скользили так же плавно и легко, как и корабль. Одним ухом он слышал всюду проникающий низкий голос корабля – гудение втугую обтянутого такелажа и многочисленных парусов, неизменные флотские звуки – тихие–тихие склянки в должной последовательности, окрик «Все в порядке», приглушенный топот босых ног при смене вахты. Мысли бежали без особой цели, приятно дрейфуя от одного набора идей к другому, связанному с предыдущим неопределенными ассоциациями, пока не пришли к возможности, пусть и отдаленной, повстречать «Сюрприз» в дальнем конце пролива Салибабу. Вместе с именем всплыл отчетливый мысленный образ. Стивен улыбнулся, но внезапно вернулись мысли о потере состояния, о его нынешней относительной бедности. «Сюрприз» может принадлежать ему, но не будет тех прекрасных плаваний, которые он пообещал себе после наступления мира. Плаваний, в которых ни один властный голос никогда не произнесет: «Нельзя терять ни мгновения», и в которых он с Мартином может свободно бродить по неизвестным берегам и отдаленным островам, на которые не ступала нога человека, тем более натуралиста, где птиц можно брать в руки, изучать и сажать обратно в гнезда.

Бедность относительная. Он не сможет предпринять экспедиции. Он не сможет основать кафедру сравнительной остеологии. Придется продать дом на Халф–Мун–Стрит. Но хотя он уже связал себя определенными рентами, вычисления Стивена (какие уж есть), кажется, показывали, что умеренно приличное материальное положение сохранить удастся, если остаться на службе. Может, получится сохранить новую усадьбу Дианы в Гэмпшире ради арабских лошадей.

В любом случае, он был полностью уверен, что она достойно это воспримет, даже если придется удалиться в полуразрушенный замок в горах Каталонии. Единственное, чего он боялся, так это того, что, услышав новости, она продаст свой знаменитый синий бриллиант, «Синий Питер», радость всей ее жизни. Это не только отберет у нее радость жизни, но и даст ей огромное моральное превосходство. Стивен был убежден, что моральное превосходство – страшный враг брака. Он знал совсем немного счастливых семей среди своих друзей и знакомых, и в них баланс казался равным. Опять–таки, он считал большим счастьем давать, а не получать; крайне не любил чувствовать себя обязанным. Иногда, в плохом настроении, это превращалось в мерзкую неспособность быть благодарным.

Моральное превосходство. После смерти родителей он провел большую часть детства и юности в Испании, пользуясь гостеприимством разных членов семьи матери, прежде чем обрел настоящий дом у своего крестного отца дона Рамона. Двоих из них, кузена Франсеска и кузину Эулалию, он хорошо знал в три разных периода своей жизни – маленьким ребенком, подростком и взрослым человеком. Во время его первого визита они были новобрачными и выглядели влюбленными друг в друга, хотя уже тогда были весьма строгими и суровыми – каждый день ходили рано утром на мессу в холодный собор Теруэля. Во второй раз любовь проявлялась разве что в бескорыстии и почтении перед волей друг друга. А в третий раз стало ясно, что ее полностью поглотила борьба за моральное превосходство. Жизнь их стала соревнованием в мученичестве: соревнование в постах, в благочестии, в стойкости и самопожертвовании. Чудовищная, безропотная бодрость в древнем, холодном, сыром каменном доме. Проходящее под пристальным взором соперника соревнование, которое можно было выиграть, только умерев первым, хотя кузина Эулалия по секрету, который не должен был быть раскрыт, поведала Стивену, что потратила все подарки дона Рамона и все выделяемые на одежду деньги за последние три года на молебны и мессы за спасение души мужа.

Не то чтобы он думал, будто Диана воспользуется своим преимуществом в любой форме или хотя бы осознает его наличие (такое не в ее стиле). Скорее дело в том, что Стивен, со своим довольно паршивым характером, будет подавлен ее щедростью.

Шесть склянок, и довольно отчетливо. Какой вахты, ради всего святого? И корабль, очевидно, шел еще быстрее: гул поднялся на полтона. Что может быть утомительнее жизни моряка: постоянно требуется выскакивать из постели и бегать по нездоровой сырости? Мысли Стивена перешли на возможную, почти гарантированную дочь. Сейчас она почти что личинка, практически без средств общения, но какой у нее потенциал! В его голове заиграл струнный квартет Моцарта.

– Пожалуйста, сэр, – произнес доносящийся уже некоторое время голос, ассоциировавшийся у Стивена с неправильными движениями койки, – Пожалуйста, сэр.

– Вы дергаете подвес моей койки, мистер Конвей? – с недобрым взглядом поинтересовался Стивен.

– Да, сэр, прошу прощения. Наилучшие пожелания от капитана, и все уже закончено. Он надеется, что вас не слишком побеспокоили, и что вы присоединитесь к нему за завтраком.

– Мои наилучшие пожелания капитану, пожалуйста, и буду рад его видеть.

* * *

– А вот и ты, Стивен, – воскликнул капитан Обри. – Доброго тебе утра. Думаю, ты будешь изумлен.

Мэтьюрин изумился, и в кои–то веки это проявилось на его лице. Хотя переднюю переборку снова установили, так что в обеденную каюту он зашел через дверь мимо часового – морского пехотинца, дальше в сторону кормы все было пустым. Не было переборки, отделяющей обеденную каюту от кормовой. Огромное пустое пространство, в котором не было ничего, кроме двух стульев, стола для завтрака и девятифунтовых ретирадных орудий вдалеке, до отказа подтянутых к обычно невидимым крышкам портов. Исчезло клетчатое парусиновое покрытие палубы. Каюта стала странно обширной и пустой – ни рундука, ни книжного шкафа, ни кресла. Ничего, кроме орудий на голых досках, стоек для ядер, пыжей, банников, прибойников и тому подобного. Почти ничего знакомого кроме стола, кормовых окон, карронад по бортам и восхитительного запаха кофе и жареного бекона, принесенного на корму неведомыми вихрями и встречными течениями.

Джек позвонил в колокольчик, заметив:

– Я не пригласил офицеров или мичманов. Они слишком грязные, и в любом случае, уже слишком поздно. Поднявшись на палубу, ты изумишься еще больше. Уродовать бедный «Мускат» мы начали, когда обычно моем палубы. Заверяю, бак уже позорный и убогий.

Подали завтрак героических масштабов, рассчитанный на крупного, тяжелого, сильного человека, поднявшегося на ноги до зари и едва ли съевшего до того кусок сухаря. Стук ножей и вилок, фарфора о фарфор, звук разливаемого кофе и общение, ограниченное фразами типа «Передать тебе еще яйцо, а?»

– Не может быть, что уже четыре склянки, – Стивен прислушался, оторвавшись от тарелки.

– Думаю, так и есть. – подтвердил Джек, приступив к мармеладу и второму кофейнику.

– Очень великодушно с твоей стороны было столько ждать, дружище. Благодарен за это.

– Надеюсь, ты в любом случае хоть немного поспал.

– Поспал? А почему я не должен был спать?

– Как только подняли «бездельников», мы так шумели, что мертвецы бы проснулись – перетаскивали погонные орудия на корму и открывали крышки портов. Не думаю, что после подъема со дна морского их открывали, так невыносимо плотно они были пригнаны. Еще и покрашены, конечно же, прямо по кормовому подзору для красоты – их вообще не видно. Думал, у Филдинга сердце разобьется, пока мы вколачивали в них подобие чувства долга. Но когда мы установили орудия, он уже смотрелся не таким разбитым. Тросы для крепления орудий скрыли часть шрамов. И ты проспал все это – ну и ну.

Стивен нахмурился:

– Я не понимаю, какую пользу ты собираешься извлечь, установив их здесь и разрушив нашу гостиную, нашу музыкальную комнату, наше единственное прибежище на груди океана. Но я не великий моряк.

– О нет, я бы в жизни такого не сказал. Нет, вовсе нет. Но если хочешь, объясню тогда, раскрыв мой план атаки. Если конечно нечто, зависящее от одного возможного предположения на фоне бесчисленных неизвестных можно назвать планом.

– Буду очень рад услышать.

– Как ты знаешь, мы надеемся поймать «Корнели» пока она набирает воду у Нил Десперандум, в бухте на южной стороне. Не слишком неразумная надежда – набор воды там дело очень медленное, а для следующего этапа плавания им нужен очень большой запас. В лучшем варианте я влетаю туда, выглядя, будто голландский «купец», которому тоже нужна вода. Под голландским флагом, конечно. Идти буду под потрепанными марселями, и, если повезет – подойду близко к борту, подниму вымпел, дам бортовой залп и пойду на абордаж в дыму. Не слишком трудный абордаж: пусть даже на берегу будет небольшой отряд, это всё равно почти сравняет нашу численность, а неожиданность дает огромное преимущество. Но это лучший вариант, я должен подготовиться и к другим. Предположим, например, что француз стоит неудобно, или я промахнусь мимо пролива, в общем, что я не смогу подойти близко к борту. Тогда я должен развернуться, поскольку я не могу вступать в бой с фрегатом на дальней дистанции – не с карронадами против длинноствольных восемнадцатифунтовок. Развернуться и увлечь его за собой. Что он может не увлечься погоней – за это я не беспокоюсь. Припасов у них мало, на самом деле, даже очень и очень мало. Раз у них так быстро кончилась вода, то похоже из Пуло Прабанга они ушли в великой спешке.

– Нет ничего вероятнее скандала в подобной ситуации. Французы растеряли весь кредит доверия.

– Так что, видишь ли, «Корнели» погонится за нами. Уверен, что смогу переманеврировать его с запасом. Голландец заверил, что фрегат не может идти ближе семи румбов к ветру, и у них нет парусов, чтобы идти в бакштаг. У них так мало парусины, что они забрали рвань с «Алкмара» – голландские паруса оказались все же лучше их собственных. Мой план состоит в том, чтобы заставить их поверить, будто мы убегаем – обычная тактика хромой утки – и провести их ночью через пролив Салибабу. Потом спрятаться за вторым островом на дальнем конце пролива, послав хорошо освещенную шлюпку вперед, и выскочить из укрытия, когда они будут проходить мимо. Когда они пройдут остров, мы выиграем ветер. Странно тогда будет, если мы не сцепимся с ними за склянку–другую.

– Но будут ли они преследовать нас всю ночь в этих опасных водах?

– О, думаю да. Салибабу – глубоководный пролив. Он изучен гораздо лучше Южно–Китайского моря. В любом случае капитан у них храбрый и решительный – я бы не рискнул по его примеру кренговать корабль в Пуло Прабанге – и, повторюсь, им отчаянно не хватает припасов. Ему предстоит пересечь огромное пространство, и он рискнет чем угодно, чтобы захватить хорошо снаряженный корабль, военный или нет. Более того, курс его пролегает через пролив. Ему ни на дюйм не придется отклоняться. В этом я так уверен, что передвинул погонные орудия на корму, как ты видишь. Он точно будет нас обстреливать во время погони, и я хотел бы иметь возможность ответить. Можешь возразить, что девятифунтовка, – Джек любовно взглянул на «Вельзевула», собственную бронзовую пушку, – не собьет фрегату фока–рей или даже фор–марса–рей на той дистанции, которую я собираюсь выдерживать, и это абсолютно верно. Но всегда есть шанс удачного выстрела, который порвет топенант или бакштаг, устроив смятение. Помню, когда еще мальчишкой служил в Вест–Индии, баковая шестифунтовка порвала преследуемой нами ценной шхуне дирик–фал, а потом упала ее грот–мачта, и мы их взяли. Правда, работает это в обе стороны, и французы иногда дьявольски хорошо наводят пушки.

– Исходя из довольно безосновательного предположения, что запасы пороха на «Корнели» ограничены четырьмя бочками, взятыми на «Алкмаре», сколько продлится перестрелка?