Текст книги "Всплыть со дна в поселке Воровского (СИ)"

Автор книги: Палома Оклахома

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

– Выходит, мы с ней почти родня. Именно с Анфисой дядя принял решение оставить семью, в миг собраться и покинуть Родину…

Мы обмениваемся сокрушенными взглядами.

– Столько сил вложить в проекты и мечту, – пускаюсь в размышления вслух. – Так радеть за местное сообщество и так верить в силу своего замысла, а потом бросить все в одночасье. Исчезнуть одним днем. Что-то здесь не сходится, Август.

– Не могу не согласиться.

– А ты никогда не пробовал выходить на связь с дядей?

– Мы ведь не были знакомы лично, не думаю, что ему есть до меня дело. Я слышал, что он присылал гуманитарную помощь нуждающимся приятелям, помогал соседям, когда у тех дом сгорел. Иным товарищам он какие-то открытки подписывал, но не более того. Мама его не знает, не застала до отъезда за рубеж.

– Голицын, помнишь, ты расспрашивал меня о городских легендах?

– Вер, мне уже страшно.

– Ты в детстве не слышал о сказании про девушку на просеке?

– У нас Настя была главная по байкам. Только и делала, что наводила ужас на детвору.

– Знаешь же отрезок лесной дороги, через который можно сократить путь до карьера? Так вот, каждый житель наших окрестностей помнит печальную присказку, связанную с этим местом. Все рассказчики преподносят легенду так, словно той страшной ночью видели случившееся собственными глазами. Слух распространился с такой скоростью, что запечатлелся в коллективной памяти как личное переживание, а родилось поверье жаркой августовской ночью в середине девяностых! Ты понимаешь, куда я клоню?

– Что случилось на том участке? – настороженно уточняет Август и сразу начинает бледнеть. Достаю из кармана глюкометр и вручаю ему.

– Очевидцы утверждали, что в слепящем свете фар различили фигуру, выскочившую на поле из пролеска. Размахивая руками, девушка в белом платье неслась навстречу автомобилю, ее подол окаймляли алые влажные пятна. Губы кривились в безмолвном крике о помощи, а пальцы, казалось, пытались ухватиться за свет. Поговаривают, что свидетель сперва даже притормозил, но потом испугался, резко дал по газам и скрылся за поворотом. Случайный проезжий вскоре вернулся и привел с собой помощь, но к тому времени на траве остались только лоскуты ситца с бурыми разводами крови. Кем была та барышня и что с ней стало, так и осталось мрачной загадкой.

– Не могу поверить, что водитель не остановился!

– Говорят, вез семью с детьми. Страшно было за своих, да и свободных мест в салоне не оставалось. Доехал до ближайшего города, высадил близких, вызвал милицию и вернулся. Но было уже поздно.

– Ты думаешь, это была Анфиса?

– И она боролась за свою жизнь в ту ночь.

Прибор сообщает, что сахар Августа стремительно падает, так что я заканчиваю мрачные россказни, не имеющие подтверждений, и отправляюсь на поиски перекуса. Голицын так и остается сидеть в нашем укромном уголке, молча изучая портрет незнакомки, к которой он так проникся.

Я спускаюсь вниз, мое физическое тело покидает чердак, но сознание остается среди пыльных реликвий. Анфису знал весь поселок, ее доброту не принимали как данное, а ценили по-настоящему. Результаты ее труда радуют сельчанам глаз даже теперь, два десятилетия спустя. Однако всеобщее признание не стало для нее оберегом – Анфиса исчезла. Зато остался вопрос: это был ее выбор или воля внешних обстоятельств?

История добродетельницы заставляет меня задуматься о собственном положении в обществе: я – тень, живущая на окраине того же поселка. В отличие от Анфисы, все эти годы я палец о палец не ударила, чтобы заявить о себе, моя роль – пассивный наблюдатель. Нехитрый анализ приводит меня к закономерному выводу: если я исчезну, кто-то вообще заметит мое отсутствие?

Глава 18. Лучший год в моей жизни. Зима

Канун Нового года на даче оказывается одним из тех, о которых я читала в запылившихся на антресолях романах из маминой юности. Алла приступает к подготовке почти за месяц, так что уже к седьмому декабря дом преображается до неузнаваемости. Гостиная пахнет хвоей, мандаринами и имбирным печеньем, которое Юлик таскает без спроса и уплетает за обе щеки. Август все чаще маячит перед моими глазами в ужасном свитере с оленями – прошлогоднем подарке членов его команды.

В уютном гнездышке, которое я уже привыкла считать и своим домом, нет ничего показного. Здесь тепло семейного очага, треск поленьев в камине и общее молчаливое понимание: мы в безопасности лишь на неопределенное время. Расслабляться не стоит.

В обед тридцать первого декабря я бросаю домашние хлопоты, натягиваю угги и стремглав несусь в ларек бабы Нины. Оставила заказ на торт-мороженое, хочу презентовать его Августу вместе с другими подарками. Идея мне нравится и кажется крайне символичной, с учетом истории нашего знакомства. Да и домашние будут в восторге – съедим вместо десерта.

Машу бабе Нине еще издалека, она наверняка заждалась: сегодня же сокращенный рабочий день!

– Да не беги ты так, вся запыхалась! – как обычно кричит она мне через окошко. Глаза бабы Нины сияют, разглядывая мою румяную физиономию. – Пока мчишься вот так, без оглядки, жизнь проносится мимо.

На протяжении целого семестра эта фраза настигала меня всякий раз, стоило проспать электричку. Полгода Нина Михайловна со своего дозорного пункта наблюдала разные зарисовки: то ранним утром я с тетрадями в руках лечу в сторону платформы, то возвращаюсь в потемках, волоча на плече пару коньков.

В конце октября она то и дело грозила кулаком в стекло, лицезрея, как я мерзну на перекрестке в ожидании Августа. Зато уже к началу ноября кнут сменился пряником: я дефилировала перед ларьком в дорогущей брендовой куртке, которую Голицын купил мне, заполучив первый хоккейный гонорар. Баба Нина все хлопала в ладоши. Она стала не только свидетельницей всех наших теплых улыбок и приветственных поцелуев, но и присяжной по делу о первой ссоре. Думаю, история нашей любви для нее лишь мимолетный эпизод из той мыльной оперы, что непрерывно крутится перед окошком палатки. Но мне также кажется, что мы – ее самые любимые герои.

Смена декораций в «кинобудке» происходит на сезонной основе: летом – очередь ценителей легендарного фруктового льда, осенью – толпы романтиков, нуждающихся в глотке горячего чая, зимой – отважные авантюристы, пронюхавшие о самодельном глинтвейне, который баба Нина разливает из-под полы. Ее память – живой архив, хранящий тысячи зарисовок из жизни односельчан. Глядя на ее морщинистые, проворные руки, я ловлю себя на мысли: сколько же поколений выросло на ее глазах? И тут меня осеняет: она работает здесь так давно, что наверняка помнит Анфису! Нет сомнений, что она застала ее короткое, но неимоверно яркое появление в округе.

– Баб Нин, это вам подарочек от Аллы Голицыной, – протягиваю коробку «Рафаэлло», которую Алла и Юлик столь предусмотрительно напичкали купюрами. – А это от меня и Августа.

Нина Михайловна разворачивает сверток и ахает. Август ездил на матч в Оренбург, а я подсуетилась, попросила его купить для бабы Нины пуховый платок. Задачу он выполнил на отлично: нашел палантин с узором из шариков мороженого и вафельных рожков.

– Ах, Вера, ну какие подарки!

– Самого крепкого вам здоровья, баб Нин! Чтобы продолжали радовать нас зимой и летом.

– Спасибо вам, дорогие мои!

– Это вам спасибо! Как праздновать будете?

– Дочь с зятьком из Москвы приедут, внуков привезут. Посидим по-домашнему.

– Это ли не лучшее решение? – улыбаюсь я и выдыхаю: как здорово, что близкие будут рядом.

– А как матушка-то твоя? Здорова? Совсем не появляется!

– Будет встречать грядущий год в Иваново, ей там хорошо. – Баба Нина кивает, поджав губы, жалеет меня. Спешу перевести тему: – Баб Нин, а вы с какого года в поселке живете?

– Так всю жизнь! В институте только когда училась, жила в общежитии в Нижнем Новгороде, а потом сразу вернулась. В будни на заводе трудилась, а по выходным в палатке приторговывала.

– А вы слыхали про девушку по имени Анфиса, которая жила тут в середине девяностых? Мне про нее в краеведческом музее рассказывали. Ее фамилия Ланина.

– Еще бы! У нас все старожилы ее добрым словом поминают. Давеча только за здравие бокал поднимали в клубе «Долголетие». Она же там стены расписывала – до сих пор краска не слезла!

– А вы не знаете, где она теперь?

– Все говорят, эмигрировала с ухажером своим, да только я не верю в эти россказни.

– И какая у вас теория?

– Вера, давай не будем в канун праздника былое ворошить…

– Баб Нин, я перерыла весь интернет и на уши поставила форум «Жди меня», стараясь разузнать хоть что-то о девушке. Анфиса Ланина – имя редкое, я сразу нашла детдом, из которого она выпустилась, съездила туда, пообщалась. Они сказали, что Анфиса души не чаяла в младших воспитанниках: приезжала, проводила мероприятия. Собиралась встать на ноги и оформить на кого-то из младших опекунство. Двадцать лет прошло, а сотрудники до сих пор считают ее родным человеком, да только сетуют, что связь с ней оборвалась летом девяносто пятого года. Мне, как и вам, кажется, что сказки про заграничную жизнь – это пыль, которую кто-то умело бросил в глаза обществу. А на самом деле, много лет назад Анфиса пропала без вести и никто ее не искал. Тогда у нее не было близких, которые бы взялись за поиски, а теперь у нее остались только мы – люди, в чьей памяти еще не угас огонь ее добродетели.

– Право, Вера, я испугалась, когда узнала, что твой сладкоежка – наследник особняка Голицыных. Меня бросило в дрожь от того, как идентично повторялись события, некогда уже происходившие на моих глазах. Но потом я присмотрелась к Августу: хороший мальчишка. Преданный, надежный, заботливый. Не стала я свой старческий нос совать в дела молодые. Только приглядывала за тобой, чтобы знать, что все хорошо.

– А что за история случилась на ваших глазах?

– Вера, Голицыны твои… Род-то хороший, дворянские крови, но в семье не без урода.

– Так, так, я слушаю.

– Лишь урывками я наблюдала короткие, но теплые этюды из быта Анфисы: всегда улыбчивая, светлая, жизнерадостная. Поселковые парнишки глаз с нее не сводили и не давали проходу. Но хитра была, лисица: знала, как грамотно крутить ухажерами и умела отбрить так, чтобы не только сердце не разбить, но и дружбу укрепить. Мужская половина поселка головы бы за нее сложила, причем что в те времена, что сейчас.

Но сердцу не прикажешь, и на горизонте нарисовались Голицыны. Оба! Папашка Августа твоего – я в этом году впервые за двадцать лет его увидела, не признала сразу – и его младший брат, Дима. Оба красавцы: знать, порода. Здесь-то и познакомились они с Анфисой в девяносто пятом: как увидали ее – рты пораскрывали. Бросились угощать, груди выпячивать, сорить деньгами. И ты знаешь, попала она в западню: младшенький был задирист, остер на язык, душа любой компании, а Денис, наоборот, скромный, спокойный. Тише воды, ниже травы, как говорится. Все мыкалась она, никак не выбирала… Думаю, не хотела вставать между братьями… Говорят, Дима в итоге добился ее, взял харизмой и напором. Да и по возрасту он ей был ближе, Денис-то сильно старше. Младший сразу увез за рубеж: отца-старика оставил, хозяйство бросил, а брата вычеркнул из жизни.

Да только в тот вечер, когда пара якобы покинула поселок, я видела всех троих: сначала Анфиса и Дима появились – без спешки, вещей, чемоданов. Закупились у меня, взяли по привычке вафли и лимонад. Обмолвились, что путь держат на карьер встречать закат. А то я и смотрю: пикниковая корзина виднеется на заднем сиденье, под стеклом плед в клеточку. Поехали на отцовской машине. Зуб даю, и в мыслях у них не было сматываться из поселка в тот вечер.

А как только темнеть начало – у палатки нарисовался Денис. Все крутился вокруг да около, разнюхивал информацию. Говорит: «Нет их давно, отцу машина нужна, волнуется». Ну я с дуру и сдала голубков с потрохами, сказала, что на карьере они, пикникуют. Тут он и дал по газам на своей иномарке, а я стала палатку закрывать. Не успела кассу закрыть, как сосед – возьмись из ниоткуда. Пузырь притащил и умоляет: «Жена из дому погнала, давай в ларьке разопьем». Пустила на свою голову, пригубили, а когда в глазах поплыло – стала его выпроваживать. Палатку кое-как заперла, и вдруг слышу визг тормозов, за ним негромкий шлепок и жалобный скулеж соседа. Побежала на помощь, глядь, а водителем оказался Денис. Высунулся из отцовской машины, ругается, матерится, а на помощь к соседу не выходит. Тут уж я на него набросилась: что ж он не человек, что ли, хоть и понятно, что стукнул не сильно, но неужели помочь встать нельзя? И то ли наваждение, то ли взаправду было: заглянула в окно, а вся футболка у него в крови.

Потом пару дней ни от Голицыных ни от Анфисы ни слуху ни духу, а позже поползла молва: молодые уехали, от отца с братом отреклись. Может, так все и было. Если действительно уехали подобру-поздорову, то и слава богу. Но если нет, то что-то ужасное произошло с голубками в ту ночь.

– А где Анфиса проживала?

– Так в доме дальних родственников. Ухаживала за старичками, пока те живы были, держала хозяйство. А как пенсионеров не стало – они друг за другом, с разницей в месяц, на тот свет отправились, – объявились все, кому они при жизни не были нужны. Со всех концов страны загребущие лапы потянулись: внуки, племянники, даже воскресший сын с поддельными документами от несуществующего первого брака. Анфиса в то время все больше у Голицыных ночевала, хотя кров кто только ей не предлагал в поселке.

– Баб Нин, а дом стоит еще?

– Конечно! Родственники разжились, пристройку из кирпича сделали, на первом этаже строительный магазин открыли.

– «Усадьба», что ли?

– Она!

Слова бабы Нины так и роятся в уме, пока я плетусь в СНТ по сугробам: ее версию я считаю неопровержимой. Аксиома, иначе не скажешь! Но как заставить остальных обратить внимание на факты? Быт селян устроен таким образом, что пока беда не постучится в двери, они будут делать вид, что ничего не происходит. «Моя хата с краю – ничего не знаю» – не поговорка, а инструкция по выживанию в наших окрестностях.

По пути домой набираю номер Седова, чтобы поздравить с наступающим, но вместо этого погружаюсь в детали расследования.

– Нет тела – нет дела, – выдыхает в трубку полковник. – Хватит чужие могилы ворошить. Свою бы голову берегла, дуреха! Я Анфису не знал, но наслышан. Поступил на службу в девяносто шестом, и мне сразу же передали архивные дела для разбора. Среди них было и ее ходатайство – целая папка. Она билась за выделение пустующего служебного помещения под школьный театр. Все инстанции прошла: собрала подписи жителей, составила смету на ремонт, даже техзаключение о состоянии электропроводки приложила. Бумаги были оформлены безупречно, но начальство велело замять прошение, да к тому же и след активистки к тому времени простыл. Все, Вера, с наступающим. Учись хорошо, зубри свой английский. Сплавлю вас всех за рубеж и чтоб глаза мои больше не видели.

Хоть картина и вырисовывается сама собой, а ее ужас очевиден, Седов все равно прав: слишком много времени прошло. Любые мои попытки приплести Голицына-старшего к делу об исчезновении брата и его возлюбленной обернутся против меня же самой. Его люди сотрут меня в порошок, и поминай как звали. Но все же: Анфиса, Дмитрий… а сколько еще безымянных судеб исковеркал Денис?

Добираюсь до дома, натягиваю на лицо улыбку, подкрашиваю глаза и принимаю волевое решение оставить тяжелые думы за порогом. Не хочу, чтобы что-то омрачило скучный и спокойный праздник, о котором так грезит Август. Он встречает меня в коридоре, обнимает, а я машинально проверяю засовы на дверях. Надеюсь, никто не ворвется сегодня в нашу обитель.

Настя под руку с Лёлей и в компании родителей прибывают на дачу за пару часов до боя курантов. Лёля тайком подсовывает под елку подарки для Юлика, а Настя вытаскивает из рюкзака коробку дорогущего французского шоколада, чтобы отвлечь любознательного непоседу. И у нее получается: не успевает лакомство приземлиться на стол – Август с Юликом выхватывают презент и вступают в сражение. Настя же одаривает меня фирменным взглядом: «Ладно, я умываю руки, сама разбирайся» – и идет на кухню за шампанским. Со мной Настя всегда холодно-вежлива, однако мне кажется, что с каждой новой встречей в ее глазах плещется все меньше ревности. Она видит, как Август поправляет спадающий с моего плеча пуловер, как его рука находит мою под столом, и отводит взгляд. Такое терпение требует особой силы, и мы с Августом, не сговариваясь, стараемся не выставлять нашу близость на показ. Я не знаю, есть ли что-то более трудное, чем заставить себя отпустить того, кого любишь. Настя это сделала, и ее поступок достоин уважения.

Про дружбу говорить рано, но мне вполне достаточно перемирия, построенного на противостоянии общему врагу.

За десять секунд до наступления Нового года мы замираем с фужерами в руках. Одного хрустального бокала в комплекте не хватает, и я на мгновение переношусь в тот день, когда узнала, откуда берет начало первородное зло. Гоню прочь мрачные мысли, чтобы, не дай бог, не перетащить эту тяжесть в Новый год. Август стоит позади, его руки обвивают мою талию, подбородок касается макушки. Я чувствую его тепло и мерный стук сердца, хочу, чтобы эти ощущения сопровождали меня по жизни.

Когда часы бьют полночь, он мягко разворачивает меня к себе. Весь шум – крики «ура», звон бокалов, музыка – становится фоном. В его глазах я вижу свет гирлянд, свое отражение и призрак возможного совместного счастья. Но между настоящим мигом и видением из будущего я ощущаю немыслимую дистанцию: прекрасное кажется слишком далеким. Я обнимаю Августа, притягиваю его поближе и загадываю желание: «Что бы ни стряслось, пусть мы всегда будем в силах найти дорогу друг к другу».

Взгляд Августа медленно скользит по мне, он не спеша наклоняется. Его губы сначала легко касаются моей переносицы: это едва ощутимое прикосновение заставляет меня трепетать. А затем он целует меня. Давление нарастает, меня пьянит чуть сладковатый вкус шампанского и затяжное погружение в пучину эмоций. Рука мягко скользит по моей щеке к затылку, слегка придерживает непослушные пряди. Поцелуи с Августом – мои самые любимые мгновения, они обладают свойством растягивать интервалы. Когда мы не вместе, я только и делаю, что подмечаю: жизнь утекает сквозь пальцы. Но стоит Августу показаться в поле зрения, как меняются законы восприятия времени. Мы переносимся в солнечное лето, когда длительность измерялась не часами, а насыщенностью впечатлений.

Когда он отрывается от меня, шум зимнего праздника с новой силой бьет по перепонкам. Мы набрасываем куртки, обматываемся шарфами и выскакиваем во двор: мальчишки затевают обстрел снежками, мы с Настей и Лёлей отбиваемся. Пальцы немеют от холода, мороз щиплет щеки, а глаза слезятся, но мне все равно: на губах теплится вкус жаркого лета.

Глава 19. Лучший год в моей жизни. Весна

Зима в этом году рано сдает позиции, уступая место сырой, бурлящей жизнью весне. Никогда не видела, чтобы снег сходил так рано: начало марта на дворе! По случаю оттепели и не самой мерзкой погоды, я выпросила у Августа право выбирать место для свидания в Международный женский день. С боем – наверняка заранее готовил мне сюрприз, а я испортила его мажорные планы, – но он согласился.

Жду Голицына на остановке возле универа, как вдруг ко мне подсаживается Демьян. Дёма Сенченко – староста нашей группы. Если бы мое обучение в вузе не было формальностью и я не надеялась со дня на день укатить с Августом в Штаты, я бы проявляла чуть больше социальной активности. А Дёма, наверняка, попытался бы навязаться мне в друзья. У нас много общего: оба старательны в учебе, оба из маленьких ПГТ – на тему чего с доброй иронией периодически подтрунивают однокурсники, – оба умеем жить по средствам и знаем цену простым вещам.

Дёма – неплохой парень, вот только законченный чистоплюй. А еще он слишком настырный – никак не хочет уважать дистанцию, которую я очертила. Окружающие прекрасно знают, что у меня есть вторая половинка. Многие уже знакомы с Августом – бывает, он забирает меня после пар, и его появление у корпуса никогда не проходит незамеченным. Он не просто ждет в своей броской машине, а всегда выходит, здоровается, уделяет моим приятелям минуту-другую. Этих коротких мгновений вполне достаточно, чтобы гламурные однокурсницы млели и распускали слюни, а потом провожали Голицына хищными взглядами. Август не то что самую скептичную неформалку с нашего факультета сумел очаровать – даже ректорша от него без ума! Врожденная харизма и великолепное воспитание, что я могу сказать. Меня в группе любят и завидуют по-доброму: понимают, что подобных «принцев» нужно разбирать щенками.

Дёма плюхается возле меня, не стесняясь, перекидывает руку через спинку скамейки и небрежно накрывает ладонью мое плечо.

– Хеллоу, Бесстыжева! Принц твой опаздывает? А еще говорят, «точность – вежливость королей».

Я тут же сбрасываю руку и вмазываю ему подзатыльник за наглость.

– Еще раз – и в глаз, Сенченко.

Он лишь посмеивается, не отодвигается.

– Ну ты и дикарка! Я ж по-дружески. Кстати, вообще не участвуешь в университетской жизни. Ни на одной тусовке так и не видел тебя. Пора бы высунуть клюв за пределы своей золотой клетки – весенний бал скоро. Благотворительность, все дела. Тебе полезно показать себя обществу.

– Не интересует, – скептически сообщаю я, косясь в сторону, откуда должен появиться Август.

– В смысле не интересует?! А как же помощь ближнему своему?

– Демьян, вас целый факультет. Справитесь с гуманитаркой для малоимущих и без меня.

– Под «ближним» я, вообще-то, подразумеваю себя, – хмурится Сенченко. – Как староста, я не могу явиться на вечер без достойной пары. Это же официальный прием – хозяину бала нужна леди под боком. Так что… – Он с важным видом достает из внутреннего кармана два изящных позолоченных билета и демонстративно помахивает ими перед моим носом. – Один для тебя, один для меня. Это престижно, Вера. И для общего блага полезно.

Я не могу сдержать улыбки, глядя на его серьезную мину. Меньше всего меня волнует появление на псевдосветском мероприятии.

– Ты в курсе, что мой парень – хоккеист? – мягко спрашиваю, наклоняясь к нему поближе, чтобы словесная угроза точно достигла сознания адресата. – Клюшкой давно не получал?

В этот самый момент к остановке с легким визгом шин подлетает «Мини Кантримен» и встает на аварийку. Окно со стороны пассажира опускается, и в проеме показывается невозмутимое, как всегда блаженное лицо Августа. Его взгляд скользит по мне, затем вопросительно осматривает Демьяна.

– Здорóва! – с ухмылкой бросает Голицын.

– И тебе не хворать, – вполне себе вежливо отвечает Демьян. Он ничуть не смущается, даже наоборот, оживляется и сует мне в руку один из билетов.

– Вера, это дружеский жест! Я староста, мне негоже идти на мероприятие одному! Подумай, обсуди со своим! Который он там из двенадцати месяцев?

– Август! – напоминаю ему уже в который раз.

– Как скажешь, – отмахивается он, поднимается и лукаво кивает Августу на прощание. – Увидимся на парах, Пыжева-Бесстыжева!

Я с раздражением швыряю рюкзак назад и шлепаюсь пятой точкой на пассажирское место.

– До чего бесцеремонный тип! – выдыхаю, глядя в лобовое стекло. – Словно границы для него не существуют.

Август плавно трогается с места, его профиль спокоен. Он не ревнует – в этом есть что-то почти царственное, уверенность человека, который доверяет своей половинке и знает себе цену.

– Куда он там тебя заманивает? – Август комично прищуривается. – Дай-ка посмотреть.

– Следи за дорогой, – брюзжу я.

Август останавливается на светофоре и выхватывает из моих рук позолоченную карточку. Внимательно изучает, переворачивает, проводит пальцем по тисненому логотипу университета

– Дело хорошее. Стоит сходить, – неожиданно заключает он, откладывая билет на торпеду.

– И ты туда же?

– Первый курс, Вера. – Его голос звучит мягко, с легкой, едва уловимой грустью. – Это уникальное время. Я вижу, как стремительно меняется твоя жизнь из-за меня. И я бесконечно благодарен тебе за этот выбор. Но прежде, чем ты окончательно примешь судьбоносное решение, я хочу, чтобы ты попробовала на вкус московскую жизнь, она не так плоха. Ты должна понимать, от чего отказываешься, если план с учебой в Штатах выгорит.

Алла убедила Августа, что визит в Миннесоту в июле – лишь короткое знакомство с кампусом. Поездка якобы продлится неделю и должна смотивировать его на учебу в зарубежном вузе. А меня берут за компанию, чтобы я могла поразмыслить о будущем. Именно акцент на короткий срок пребывания и стал решающим аргументом: иначе Август ни за что не согласился бы оставить маму. Седов, в свою очередь, гарантировал уладить формальности с Голицыным-старшим, сказал, что науськает того по-дружески. Август пока не знает истинного плана. Ему неизвестно, что мы подготовили операцию по переправлению несовершеннолетнего Юлика через границу, смене документов и полному погружению в жизнь Среднего Запада.

Обо всем этом мне и самой страшно думать. Если что-то пойдет не так, последствия могут быть фатальными для участников замысла. Обнадеживает только полковник, который уверен в силе своих связей и желает отдать долг дружбы деду Августа.

– А ты… пойдешь со мной на бал? – неуверенно спрашиваю я, прогоняя из головы тревожные мысли.

Он мягко улыбается.

– Какое в билете число указано?

– Конец апреля.

– Я еще буду в Сочи, – уныло проговаривает Август, сворачивая на шоссе. – Скорее всего мы дойдем до финала плей-офф. Но мне бы хотелось быть с тобой в этот вечер.

Я отворачиваюсь к окну. Может, Август и прав: если все получится, мы, вероятнее всего, покинем страну надолго. Возможно, стоит собрать копилку приятных воспоминаний о Родине. Я готовлюсь к переменам и эмиграции: сделала несколько душевных визитов к маме, убедилась, что она в надежных руках и не станет страдать из-за разлуки со мной. Седов пообещал, что найдет способ передавать нам весточки друг от друга, а через пару лет можно будет заговорить об организации очной встречи на нейтральной территории. Мама, естественно, ни о чем не знает, мы все держим в секрете, но она всегда мечтала побывать на курорте. Если я заработаю достаточно денег, мы сможем встретиться инкогнито где-нибудь в буферной зоне. Она прилетит по старым документам, а вот я уже буду щеголять с новым именем.

– Вера, расскажи мне, почему в праздник Восьмого марта ты выставила на карте точку, которая ведет в магазин строительных материалов в поселке? – недовольно вздыхает Август, выдергивая меня из мрачных дум.

– Во-первых, купим шпалеры для винограда. Твоя мама уже десять раз намекала, что хочет озеленить веранду. А во-вторых, проведем небольшое расследование.

– И мы не могли сделать это в любой другой день?

– Ну в какой, Август? У обоих завал по учебе, и это я молчу, что ты скоро на сборы отчалишь.

– Такая ты деловая. – Он игриво треплет мне волосы. Тонкие пряди наэлектризовываются и, подобно головам медузы-Горгоны, ползут вверх, демонстрируя мое негодование. – Никак не могу побаловать тебя радостями, от которых пищат все девчонки.

– Обещаю благоговеть от покупки стройматериалов.

– Ну Бесстыжева! А о каком расследовании идет речь?

– Я долго не знала, стоит ли соваться туда, но я выяснила, что дом, в котором располагается магазин «Усадьба», раньше принадлежал родственникам Анфисы. Именно там она жила в девяносто пятом. Почему-то хочется взглянуть на магазин другими глазами.

– А почему раньше не сказала?

– Не хотела, чтобы у тебя голова была занята лишними фактами. Не стоит тебе сейчас отвлекаться от поставленных целей.

– Это оскорбление? – начинает ржать он. – Хочешь сказать, мозг спортсмена не способен удержать в голове так много информации?

– Боюсь, твой мозг, как и твое расписание, должны быть переведены сейчас в режим жесткой оптимизации.

Август улыбается, берет меня за руку и вдавливает педаль газа в пол. Устремляет нас навстречу сомнительному приключению. Мне нравятся наши доверительные отношения, он никогда не ставит под сомнение мои идеи, вместо этого он расчетливо анализирует их, изучая, к каким последствиям задумки могут привести. Если проблем не обнаруживает, всегда помогает воплотить намерение в жизнь. Я никогда и ни от кого не получала большей поддержки.

***

Аккуратно уложив купленные шпалеры на крышу авто и закрепив их ремнями, Август обменивается с продавцом парой небрежных фраз о качестве древесины.

– Крепкая сосна, – уверенно заключает он, похлопав по одной из планок. – Долго прослужит.

Владелец магазина, мужчина лет сорока пяти с добродушным, уставшим лицом, на мгновение замирает, и уголки его губ трогает сдержанная усмешка.

– Лиственница, – мягко, почти извиняясь, поправляет он и вытирает руки о фартук. – Сосна для внутренних работ, а в земле сгниет быстро. А эта хоть сто лет простоит. Выбор правильный сделали.

В его голосе нет и тени высокомерия, только спокойная уверенность мастера, которому приятна похвала даже от дилетанта. Август, чуть смутившись, одобрительно кивает, и они заводят непринужденный разговор о плотности древесины, о пропитках, о том, что за качеством стоит ехать только сюда. Вижу, как владельцу льстит уважительный тон городского франта.

– Спасибо вам за труд, – встреваю, почуяв лазейку. – А то сейчас пришлось бы в Ногинск гнать за досками – удовольствие так себе, оценка ниже средней.

Мужчина усмехается, одобрительно поглядывая на наш загруженный автомобиль.

– Не было бы счастья, да несчастье помогло. На отца внезапно свалилось наследство. Так мы и перебрались поближе к Москве в девяностые годы, – делится он воспоминаниями, обводя широким жестом территорию. – Получили здесь землю, какой-никакой дом и сразу принялись ремонтировать. А пока строительные работы велись, поняли: мотаться за каждой гайкой по области – настоящее разорение. Вот и открыли свою точку. Так, с нуля, по кирпичику.

– Наследство, – повторяю я с нарочитым, мечтательным вздохом. – Звучит как сказка. Кстати, я слышала, в этом доме когда-то жила местная знаменитость. Нам задали в универе подготовить материал для студенческой газеты. В свет выйдут статьи о людях, которые оставили след в истории, но сами при этом скрылись в тени. Девушку звали Анфиса Ланина. Нам в школе часто про нее рассказывали, надеялись, что когда вырастем, пойдем по ее стопам и будем поднимать на ноги поселок.

Владелец на мгновение замирает, его взгляд становится отстраненным. Видимо, мысленно бороздит просторы памяти.

– Анфиса, значит? – произносит он. В его голосе не слышится удивления. – Да, припоминаю! Она уехала почти сразу, как бумаги о наследстве вступили в силу. Даже вещи свои не забрала. Отец до сих пор чемодан с ее пожитками в кладовой держит. Все ждет, вдруг вернется: родная кровь, как-никак.