Текст книги "Всплыть со дна в поселке Воровского (СИ)"

Автор книги: Палома Оклахома

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

Глава 3. Погружение

Он стоит спиной ко мне, облокотившись на руль горного велика, лучи солнца играют на его оранжевых шортах, плотно облегающих упругие ягодицы. И даже здоровенная дыра на левом кармане не портит картины. Сердце ухает вниз, внутри все замирает: понимаю, что именно ради этого стоп-кадра я тащила свой дряхлый «Аист» через всю улицу. Стою, задыхаясь, с мокрыми ладонями на руле, и чувствую, что все мое лето, все, что случится между нами дальше, сейчас зависит от того, какими глазами он на меня посмотрит.

Подкатываю со скрипом, вся запыхавшаяся, а ведь не проехала еще и ста метров. Август отрывается от телефона, медленно скользит взглядом по мне снизу вверх и, вероятно, наконец осознает, во что вляпался. Чувствую, как уши заливаются краской.

Он поджимает губы, ставит велосипед на подножку и, вместо «Привет!» или «Как дела?», молча обходит меня по кругу.

Хочется провалиться сквозь землю, уверена: вот сейчас он точно меня презирает. Ну о чем я только думала, когда раскатывала губу на свиданку с мажористым городским парнишкой?! Ощущаю, как все сжимается внутри, будто полость в грудной клетке забетонировали. Он выглядит безупречно, причем я уверена – это его худшие «дачные» шмотки. А я? Нацепила буквально единственное приличное платье и все равно понимаю, что в их загородный дом меня не пустили бы даже на правах горничной.

– Ну что, кобылка, нелегко тебе приходится? – наконец выдыхает Август. – Вот это жизнь помотала…

– Элитный ветеринарный контроль, значит, подъехал? – язвлю, смотря в пол. – Только я человек, если ты не заме… – гневно вскидываю голову и только теперь соображаю, что речь посвящалась велосипеду.

Август пропускает мимо ушей мой выпад, понимающе подмигивает и принимается отстегивать кожаную сумку с инструментами из-под седла. Я тем временем прикусываю язык и краснею. Снова.

В руках Августа появляются насос, ключ и бутылочка с маслом. Серьезно? Я без шуток жду, что он сейчас и кролика из своего ларца достанет. Фокусник чертов.

– Шины подкачаем, а цепь смажем. Но у тебя колесо восьмерку делает, – морщится он, поднимая дряхлого коня на «дыбы» и изучая, как переднее колесо исполняет ритуальный танец. – Опасно на шоссе выезжать.

– Да я привыкла уже.

– Дай-ка попробую подкрутить. Подержи вот так. – Он показывает, как приподнять руль, а сам приступает к манипуляциям с креплениями.

Я вижу, как напрягаются мышцы на его руках, пока он туже затягивает болты, и ловлю себя на мысли, что мне хочется провести ладонью по этим рельефам. Чтобы остановить поток постыдных фантазий, крепче цепляюсь за руль – дергаюсь, происходит рывок, и Август пачкает колесом белоснежную футболку с узнаваемым крокодильчиком.

– Прости! – ужасаюсь своей нерасторопности и отпускаю руль. Велосипед с грохотом падает, а я в панике начинаю скоблить ногтями по разводу. Сердце пускается в пляс, как только осознаю: я не пятном занимаюсь, а нагло ощупываю линии пресса под тканью.

– Да оставь ты эту кляксу. В машинку закинем – и готово. – Он осторожно убирает мою руку от своего торса и возвращается к ремонту.

Точно… машинка. В моей квартире она давно превратилась в памятник – сломалась три года назад, а отремонтировать ее все руки не доходят. Драим бельишко в тазу. А у Голицыных, выходит, даже в дачном доме приличная стиралка имеется. Какая же я дура.

– Можно ехать. Не идеально, конечно, но будем надеяться, сегодняшнюю прогулку лошадка выдержит. – Август вдруг перевешивает корзину на свой велосипед, и мои брови взмывают вверх.

– Что ты придумал? – искренне удивляюсь я.

– Садись. – Он хлопает ладонью по седлу своего двухколесного друга. – Я поеду на твоем, не хочу, чтобы ты разбилась.

Становлюсь столбом.

– Ты с ума сошел? Это же… ну… ты видишь, в каком он состоянии?

– Мне все равно ноги к сборам надо подкачать. Запрыгивай!

Я хмыкаю и седлаю модного зверя. Август с легкостью справляется с моим трухлявым «страдальцем», и мы выдвигаемся в путь.

– Тебе не стыдно катить на этом драндулете? – с опаской интересуюсь я.

– Стыдно? – Он смотрит на меня лукаво. – Да это настоящий раритет! Сейчас такой уже не купишь.

– Не знаю. Кажется, ему пора на кладбище металлолома, – бурчу, стараясь следить за дорогой.

Никогда еще поездка на велосипеде не приносила мне столько удовольствия. Горный зверек Августа словно идет самоходом, мне почти не приходится крутить педали. Я выдыхаю. На самом деле, мне все равно, на чем ехать. Главное – следовать по пятам за этим озорным московским спортсменом, который обещает раскрасить мое тусклое лето.

Трясу головой и возвращаюсь в реальность. Блин, обещала же себе не копошиться в прошлом. Августа. Больше. Нет. Последнего летнего месяца уже давно не существует в моем календаре.

– Проклятье, календарь! Совсем забыла! – Открываю на телефоне «рабочий» график, к расписанию добавилась еще одна «сессия».

Выставляю свет в спальне, меняю постельное белье – все равно давно пора было это сделать. Клиента зовут Владимир Ионесян, в его аккаунте даже указано место работы: «Мосгаз». Наверняка днем – приличный человек, а ночью – беспринципный оборотень, ну или… крылатый дракон. Что ж, посмотрим, какие фетиши у этого «покупателя».

На аватарке мужчина лет сорока, с притягательной щетиной, темными, хищными глазами и подбородком, словно выточенным из мрамора. Устанавливается соединение, заказчик появляется в кадре: шея широкая, руки крепкие, рабочие – в них чувствуется сила, которая не только стальной прут с легкостью согнет, но и чей-нибудь хребет переломит, если потребуется. Волосы аккуратно подстрижены, зачесаны назад, на висках уже виднеются серебряные пряди. Он не из тех, кто улыбается, но из тех, кто смотрит прямо в душу. И от этого действительно становится жарко.

Владимир не просит выполнять приказы, а будто приглашает меня поиграть, будоражит своим прищуром.

В приложении, где я подрабатываю, такие мужчины – редкие экземпляры из частной коллекции. Их называют «Покровители». Не щадят денег, не меняют онлайн-фавориток. Если подобный заказчик вошел в чат, будет пламя.

– Приветствую, Вера, – звучит грубоватый бас, без единой ноты теплоты.

– Добрый вечер, Владимир, – улыбаюсь, строю из себя кокетку, стараюсь растопить лед. – Как дела на работе? Утечек не было? Уровень давления в трубах приемлемый?

Он хмыкает.

– Отлично. Вижу, вы подготовились. Поднимите камеру чуть выше… вот так. А теперь давайте сбросим давление. – Его рука скользит вниз, движение слишком красноречиво, чтобы нуждаться в пояснениях.

Несмотря на опыт, я каждый раз вздрагиваю при виде обнаженного тела на экране. Беру себя в руки, подчиняюсь. Пододвигаю камеру к ключице, медленно веду вверх к изгибу шеи, показываю, как свет скользит по плечам. Затем позволяю ладони задержаться на груди, скользнуть под ткань бюстгальтера. На том конце его силуэт вытягивается, будто струна, а через мгновение оседает в кресле.

– Сядьте ближе, – говорит он. – Медленно опускайте камеру.

Я напрягаю бедра, выпрямляю спину, приподнимаю таз. Он просит расстегнуть крючок на лифчике – я делаю это без спешки, позволяя напряжению поселиться в комнате. Холодок от собственных пальцев обостряет ощущения, кожа покрывается мурашками, клиент принимает на свой счет каждую реакцию моего тела.

– На пупке раньше был пирсинг, верно? – спрашивает он ровно, без эмоций. – Когда вы повернулись, я увидел маленький след.

Я вздрагиваю. Отверстие давно затянулось, неужели качество изображения настолько четкое?

– Проведите кончиками ногтей от солнечного сплетения вниз, медленно и ровно. Не спешите.

Я слушаюсь. Внутри все приходит в готовность. Не возбуждение – концентрация, мне нужно порадовать зрителя. Чувствую, как от малейшего прикосновения по телу расходится жар, закрываю глаза, вижу Августа. Черт, черт, черт! Хватит! Пожалуйста! Убирайся из моей головы! Специально фокусируюсь на экране, хочу слышать только голос клиента, надо избавиться от губительных мыслей о прошлом.

Владимир просит лечь на живот, спустить трусики. Ткань скользит по коже, ритм моего дыхания сбивается. Заказчик дышит в такт – Августу тоже нравилось смотреть, как я раздеваюсь. Мне становится жарко, будто ртуть ползет вверх по термометру. Чтоб тебя, Голицын! Прочь из моих мыслей!

– Лягте на бок и оставайтесь в таком положении. – Слышу тон, не терпящий возражений, потребитель знает, чего хочет.

Меняю позу, чувствую, как простыня холодит разгоряченную кожу. Внутри все сжимается, дыхание становится частым.

– Теперь медленно проведите ладонью вниз, – продолжает он. – Не спешите, почувствуйте каждое движение.

Подчиняюсь, скольжу пальцами по телу, задерживаю руку на линии бедра, позволяю себе потянуть эфирный трафик. Кажется, стоит чуть перестараться, и абонент завершит трансляцию. Держу себя в руках, играю со временем, позволяю напряжению только расти.

– Скажите, что вы хотите меня, назовите по имени.

Я молчу.

– Вера… Произнесите мое имя.

Роняю притворный стон, надеюсь, что возгласов окажется достаточно, чтобы потешить его самолюбие.

– Вера… – Он устало выдыхает. – Я думаю лишь об одном – о долгожданном конце этого изнурительного дня.

– А я думаю о конце лета, – признаюсь едва слышно.

Он срывается на протяжный стон, тело напрягается и резко обмякает. Спустя несколько мгновений дыхание заказчика выравнивается.

– Вы своенравная. Мы еще пообщаемся.

Деньги падают на карту, мои услуги оценивают в четыре звезды. Стоило послушаться, назвать ФИО клиента, но перед глазами все время маячил Август, и язык не повернулся произнести чужое имя.

***

Мы подбредаем к обрыву. Ветер чуть треплет волосы, капли пота щиплют виски, а от песка поднимаются волны жара. Ощущение, что мы не на карьере, а на сковородке.

Август сбрасывает футболку, вслед за ней летят шорты. Черные обтягивающие плавки приковывают к себе мое внимание. Нужно отвернуться! Кручусь на сто восемьдесят градусов, делая вид, что меня заинтересовали заросли на противоположном берегу.

Он разбегается, хочет прыгнуть с карьерного откоса, и у меня останавливается сердце. Выступ крутой, песчаная кромка осыпается, если стоять слишком близко, а внизу вообще неизвестно что! Глубины может оказаться недостаточно, не исключено, что рабочие сваливают на дно негодную арматуру.

– Август, нет! – бросаюсь к нему, цепляюсь за руку, закрываю глаза. Пальцы сжимаются на его запястье, как тиски.

– Вер, ты чего? Высоты боишься?

– Мне за тебя страшно, дубина! Ты видел, сколько тут метров?

– Да я тысячу раз отсюда прыгал. – Он заливается заразительным смехом. Ему, похоже, по-настоящему весело, и он однозначно польщен внезапной заботой. – Погнали, Вер, а то у меня времени в обрез!

– Ты же не знаешь, что может оказаться на дне! – Связки не подчиняются, щеки горят. Мне немного стыдно и очень страшно, что Август не послушается и все равно нырнет. – Городские легенды для кого существуют?

Не стоило так рьяно реагировать и проявлять чрезмерную теплоту, теперь он сиганет во что бы то ни стало, чтобы потешить самолюбие. Стоило быть мудрее, разразиться сарказмом, заявить, что у него нет мозгов.

Однако поведение Августа идет вразрез со всем, что я знала об импульсивных парнях его возраста.

– Все, тихо-тихо, не психуй. Проберемся ближе к берегу, раз так волнуешься.

Хватаем вещи и начинаем тернистый путь через насыпь к песчаной косе. Спуск тянется бесконечно долго, и меня охватывает тревога: из-за неоправданной паранойи я украла у Августа время от купания. Похоже, он куда-то спешит, но мне не пристало уточнять.

Идет босиком, кеды держит в руках, ступает легко, уверенно, на мне босоножки, но даже в них каждый шаг ощущается так, будто я бреду по раскаленным углям. Жара невыносимая, тело горит, спина преет под сарафаном – скорее бы уже окунуться в прохладную воду.

Август, не раздумывая, прыгает с покосившегося причала, а я осторожно сбрасываю платье на деревянные подмостки и озираюсь. Первое свидание, а я уже разгуливаю в нижнем белье. Мамина гордость, честное слово.

Едва я касаюсь бретельки, чтобы подтянуть лиф потуже, как слышу треск. Пальцы нащупывают неровный край, и меня накрывает волна ужаса: лямка вырвана с корнем. Все, приехали: купальник держится на честном слове, и любое неловкое движение сулит пустить по ветру остатки моего целомудрия.

Стою в оцепенении, не могу принять решение, но точно знаю одно: если не нырну в воду сию же секунду – потеряю сознание. Выбора нет: либо грести, выставив необъятную грудь напоказ, либо прикрываться руками и идти ко дну с достоинством. Третьего не дано.

– Все нормально? – прищуривается Август. Он замахивается и обдает меня освежающими брызгами. Как я сейчас ему благодарна.

– Купальник порвался, пока мы ехали. Я не смогу зайти в воду.

Август взбирается обратно на пирс, вода стекает по мышцам, грудь покрывают крупные капли. Неожиданно он кивает на свою футболку:

– Надевай.

– В смысле?

– Она длинная, готовый купальный костюм.

– И как ты домой поедешь? – стараюсь смотреть ему в глаза, но взгляд сам собой спускается ниже и бредет по торсу.

– Как-как, без футболки. Сможешь любоваться моим прессом лишние сорок минут!

Вот наглец! Ходячая катастрофа с эффектом увлажнения! Скручиваю из его майки морковку и со всей дури шлепаю по накачанной заднице. Август не успевает увернуться и с притворным девчачьим визгом бросается назад в воду. В воздух взметает фонтан брызг.

Натягиваю футболку поверх лифа – она пахнет им. Дорогим кремом от солнца, скошенной травой, цветочным кондиционером и, самую малость, дорожной пылью. Пахнет так, что хочется завернуться в ткань и остаться в ней навсегда.

Захожу в воду медленно: сначала щиколотки охватывает холод, потом ледяное кольцо смыкается вокруг колен. Вода в карьере обжигающе ледяная, а моя кожа раскалена, как железо на наковальне. Ноги сводит от контраста, мурашки бегут вверх по спине: слишком резкий перепад температур. Август подначивает меня, брызгается, хохочет.

– Вера-а-а! – орет. – Ну давай уже!

– Только и делаю, что даю…

– Ого. А тебе идет это поло, – получаю я неожиданный комплимент, пока мокрая ткань липнет к коже, обрисовывая каждый изгиб, каждую выпуклость на теле. Взгляд Августа становится сосредоточенным и скользит по мне с неприкрытым интересом, вода перестает казаться холодной.

– Очень смешно! – Я задерживаю дыхание и погружаюсь с головой. Не могу думать ни о чем, кроме того, что Август совсем рядом и на нем нет верхней одежды.

Он касается меня под водой, щекочет, потом притягивает к себе – я начинаю крутиться и вырываться из шаловливых рук. Его волосы мокрые, щеки горят и покрыты сияющими на солнце каплями. Улыбается, словно считывает в моем взгляде безмолвные комплименты. А я и правда не перестаю пялиться.

– Дай руку, – просит он.

– Это еще зачем? – ворчливо спрашиваю я, хотя сама уже тянусь к нему навстречу. Наши пальцы соприкасаются, и внутри у меня все замирает, только сердце исполняет бешеную дробь. Рука Августа обвивает мою талию.

– Задержи дыхание и ныряй за мной на счет три.

– Раз, – начинаю отсчет и подплываю к нему вплотную.

– Два, – выдыхает он и сжимает мои пальцы крепче.

– Три, – шепчем хором, одновременно набираем кислород в легкие и опускаемся под воду.

Мы медленно погружаемся на несколько метров, прохлада воды обволакивает кожу. Мое колено намеренно касается его бедра, но я усердно делаю вид, что это случайность. В ответ его рука скользит по моей пояснице, а затем ладонь плотно прилегает к спине: так он ведет меня сквозь толщу воды, направляет в нужную сторону.

Стараюсь открыть веки – глаза режет, точно в них песка насыпали. В полумраке проступают очертания бетонной плиты, покрытой илом и водорослями. Из тины торчит скоба, похожая на ручку. «Неужто тот самый люк? Я думала, россказни о нем – обычные выдумки», – мелькает у меня в голове. Август прижимает мою ладонь к изгибу, заставляет обхватить холодное железо, и вместе мы дергаем вверх раз, другой… Ничего. Только пузыри всплывают к поверхности.

Из поколения в поколение местные дети травят одну и ту же байку: говорят, по центру карьера, на дне, есть отслуживший свой срок дренажный коллектор-убийца. Путь его шахты пролегает глубоко под землей, а выводной канал заканчивается коробом с запечатанным люком. По легенде, инженер не рассчитал силу тяги и установил насосы повышенной мощности. Когда система была приведена в эксплуатацию, никто из лихих любителей ночных купаний не мог и представить, что воронка наделена столь губительной тягой. Тело кого-то из экстремалов закрутило в водоворот и унесло по трубе. Поговаривают, что останки так и не нашли: бетонный отстойник-дробитель принял бедолагу в свои холодные объятия. Бытует мнение, что именно через заржавевший люк у самого берега можно добраться к братскому склепу. Внутри покоятся кости сорвиголов, которые на спор переплывали карьер в часы работы коллектора. Если его отворить, наружу выплеснутся черепа и обломки скелетов.

Смотрим друг на друга, Август пожимает плечами, и мы отталкиваемся ото дна, устремляясь к солнечным бликам.

Я выныриваю и сразу понимаю: что-то не так. Воздух не наполняет легкие, а будто застревает где-то в груди, обжигая. Кашляю, хватаю ртом кислород, тело отказывается слушаться. Я давно не ныряла, потеряла сноровку.

Август же просто вскидывает голову, без лишних звуков втягивает струйку воздуха, не делает резких движений. Я тяжело дышу, поднимаю взор – он смотрит прямо на меня. Не на грудь, не на губы. В глаза. Взгляд становится серьезным, его ресницы, длинные и мокрые, хлопают, сбрасывая капли.

– Ты в порядке? – шепчет он. – Мы были под водой слишком долго?

Я отмахиваюсь, но предательски хриплю на новом вдохе.

– Не бери в голову, пустяковая история.

– Кстати, об историях, ты задолжала мне городскую легенду. Эта дверь – часть местных баек?

Хочу ответить и закашливаюсь сильнее. Он хмурится, тянется ближе, выставляет руку, помогает держаться на воде.

– Напрашиваешься на искусственное дыхание? – Обнимает меня за плечи, все как в полусне. Тепло его кожи просачивается сквозь мокрую ткань между нами, чувствую, как дыхание снова сбивается. Какая-то неведомая сила тянет меня к нему, и я, сама того не замечая, приоткрываю губы.

Вот и первый поцелуй. Август касается меня осторожно, как будто боится напугать, а затем целует с настоящей жаждой.

Вкус воды и солнца на его губах, тепло рук на моей спине – все закручивается в немыслимый вихрь. Мне кажется, что больше не существует ни песка, ни палящего зноя, ни даже самого карьера – только мы вдвоем и этот бесконечный поцелуй.

Его пальцы скользят по ткани футболки, я не отстраняюсь. Август обладает какой-то гипнотической силой, которая заставляет позабыть о правилах приличия и парализует здравый смысл. Я никогда не позволяла ничего подобного местным ребятам, но сейчас уже не думаю о том, как выгляжу со стороны. Только крепче цепляюсь за его шею и растворяюсь в поцелуе окончательно: именно этого я ждала от лета, именно так я хотела чувствовать себя – живой, нужной, влюбленной.

Спустя мгновение происходит воображаемый щелчок рычага, и Август вдруг меняется. Из соблазнителя он перевоплощается назад в озорного повесу, его глаза сияют: он щекочет мне бока, заливается тем самым смехом, от которого волнительные мурашки бегут по коже, проказничает, как ребенок. Я визжу, вырываюсь, брызгаю ему в лицо водой, а он только сильнее хохочет, томное напряжение растворяется в этой нелепой возне.

– Голицын, какого лешего? – проносится над водой голос, полный высокомерного возмущения.

Глава 4. Влажные Границы

От ледяных ноток в ее тембре у меня стынет кровь в жилах, и даже чудится, будто температура воды в озере понижается. Я до сих пор чувствую на губах тепло от первого поцелуя с Августом, его футболка все еще на мне, но магия мгновения, которое мы делили на двоих, безвозвратно утеряна.

– Ты офигел?! – Девушка нарочито растягивает гласные, да и вообще выступает на правах собственницы, обнаружившей свое имущество в чужих руках.

Август кокетливо наклоняет голову – мокрые завитки ниспадают на лоб. Я инстинктивно прижимаю руки к груди, стараюсь хоть как-то прикрыть несимметрично выпирающие из-под порванного лифчика очертания форм.

На краю пирса, не доверяя прочности прогнивших досок, стоят две девушки. Солнце бьет им в спину, очерчивая силуэты, а я упрямо щурюсь в попытках рассмотреть лица. Хоть у меня не до конца это выходит, общее впечатление составлено – дачницы. Московские зазнобы. Вероятно, законные подружки Августа.

«Зачем я ему вообще понадобилась? – проносится вдруг в голове. – Парню явно скучать не приходится и всегда есть с кем потусоваться».

Первая – та, что возмущена, – высокая, поджарая, судя по всему, атлетка. На ней безупречный голубой сарафан, напоминающий спортивную форму теннисистки. Идеально прямые каштановые волосы доходят почти до ягодиц. Лицо светится здоровьем и следами дорогого многоступенчатого ухода, нос тонкий, а губы, даже сжатые в недовольную линию, все равно выглядят сочно. Но главное – глаза: оценивающие, подозрительные, по-настоящему злые. В ее взгляде уже не просто неприязнь, а направленная на меня откровенная ненависть.

– Настюх, что с лицом? – Август выныривает, подтягивается на пирс, одной рукой удерживает свой торс на пристани, а другой нащупывает щиколотку подруги и принимается щекотать.

Спесь на миг растворяется, а уголки губ Насти непроизвольно тянутся к ушам. Тревога из ее глаз не уходит, но тем не менее эта спонтанная вспышка мягкости заметно преображает суровый облик. Стоило бы ей улыбаться почаще, чтобы людей не распугивать.

Глаза привыкают к солнцу, и теперь я разглядываю особу, стоящую чуть поодаль. Она ниже первой, формы пышнее. Растрепанные на ветру светло-русые пружинки волос обрамляют округлое лицо. На щеках легкий румянец и россыпь аккуратных родинок, которые вызывают умиление. Большие глаза дружелюбно смотрят на Августа, потом на меня. В ее взгляде открытое, почти детское любопытство. На ней тоже дорогие шмотки, но они не создают вызывающего впечатления, все на своих местах, приятный внешний вид.

Для меня эта девушка не выглядит тенью Насти, скорее, ярким контрастом. Ее поза расслаблена, руки свободно опущены.

– Лёля, – представляется она. Я машинально киваю в ответ, высовываю кисть из воды и машу.

– Вера.

– Чего вы там? Рыбачите? Вылезайте скорее. – Я не понимаю, почему Лёля гонит нас из воды, но за то, что она завела непринужденный разговор, я благодарна.

– Ага! Гляди, какую русалку поймал! – Август забирается на пирс, оборачивается ко мне, наклоняется и выставляет руки.

Вода течет с него ручьями, мышцы играют в солнечных бликах, только сейчас я замечаю, какая загорелая у него кожа. Опираюсь о доски ногами и позволяю вытащить себя на пристань.

Взгляд Насти скользит по мне, задерживается на футболке Августа, которая доблестно подчеркивает формы, вместо того чтобы скрывать их. Ее глаза снова темнеют, пальцы непроизвольно сжимают край сарафана.

– Мы полпоселка объехали! Звонили тебе сто раз! – Настя гневно отвешивает Августу подзатыльник. Настоящий.

Тот стойко принимает удар, хотя даже я слышу, как у него начинает звенеть в ушах.

– Я же тебе написал, что отправляюсь кататься. – Он обиженно потирает темечко. – Ты сказала, что пас!

Август пытается поставить благодушную точку в назревающем конфликте, трясет головой, и брызги с отросших волос летят на безупречные шмотки Насти и Лёли. Первая вскользь называет Августа клоуном, вторая умилительно поджимает губы.

– Ты знаешь, что не должен надолго отлучаться из дома. Не мне тебя вразумлять.

Голицын напрягается, проводит рукой по лицу, сгоняя воду.

– Ты была у меня? Видела маму? У нее все в порядке?

– Твоя мама сейчас в больнице. С Юлием. Он забрался к строителям в разгар работ и сильно пострадал. Я точно не знаю, что случилось. – Настя старается говорить четко, но даже ее командный голос дает слабину. Август прижимает руки ко рту, из груди вырывается сдавленный возглас. – Отец рвет и мечет, он выехал сейчас с работы, скоро будет поблизости. Август, он считает, что это ты недосмотрел за мелким. Твоя мама сказала достать тебя из-под земли и успеть предупредить.

– Насть, спасибо! – Он хватает шорты с земли. – Как вы сюда приехали?

– На Лёлином байке. Бери его, Лёлю и дуйте домой.

– А ты?

– Доберусь на твоем велосипеде. Где он, кстати?

– Насть, ты лучшая! – Август стискивает ее в объятиях и чмокает в щеку.

Та качает головой, но принимает запоздалую ласку, а у меня внутри резкий, холодный толчок. Весь мир на секунду сужается до одного эпизода, в котором руки Августа сходятся у Насти за спиной, а губы касаются ухоженной кожи.

Меня пронзает ядовитой иглой: я здесь лишняя. У Голицыных дома что-то приключилось, и все из-за меня. Теперь понятно, куда он так спешил – вернуться к близким. А я выхватила его из привычной рутины

– Вер, прости, мне придется уехать сейчас. Ты доберешься? Покажешь Насте, где мы бросили велики?

– Конечно! Август, я надеюсь, все будет хорошо…

– Я тоже…

Он не договаривает, голос срывается. Глаза, минуту назад светившиеся энергией, теперь меркнут, и Август резко отворачивается, намереваясь скрыть подступающие эмоции. Плечи ссутуливаются, и он вдруг кажется уязвимым: вся уверенность, весь этот летний задор, которые так меня пленили, испаряются, оставляя на своем месте тревогу и растерянность.

Робким движением он машет мне на прощание, застегивает на Лёле шлем и садится, та обхватывает его за корпус. Мотор набирает обороты, грохочет, и они устремляются в сторону своего СНТ.

Я испытываю беспокойство за Августа, но за себя переживаю не меньше – поехать домой с Настей та еще «гонка» на выживание.

Рев двигателя наконец смолкает, и нас накрывает неестественная тишина. Свежий воздух на пирсе, еще недавно напоенный весельем, становится удушающим. Я мокрая насквозь, капли воды с подола падают на горячие доски и на мои босые ноги. Настя поворачивается ко мне, как полководец, оценивающий поле боя перед встречей с противником:

– Ну что, показывай, где ваши велики. У меня нет времени тут топтаться.

Ее тон как удар хлыста, я вздрагиваю, собираюсь с мыслями. Надо попробовать наладить контакт, Август же дружит с ней по каким-то причинам. Правду ведь говорят: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты». Не может Настя быть настолько стервозной, насколько кажется с первого взгляда.

– Да… да, конечно, – лепечу я, пытаясь казаться приветливой. Улыбка выходит натянутой. – Они там, на горке. Красивое место, кстати, вид на карьер открывается шикарный.

– Чоп-чоп, поменьше слов, побольше дела. – Настя начинает взбираться по разбитой тропинке, ее походка спортивная, уверенная, в то время как я ковыляю, подобно раненой утке.

– Август… он классный, – рискую заговорить снова. – Заботливый товарищ, настоящий друг! Давно вы знакомы?

– А это тебя волновать не должно, – фыркает Настя коротко, с презрением, словно я назойливая муха. – Заботливый, значит? – бросает на меня скользкий взгляд. – Это тебя он тут нянькал, пока мелкий пальцы к болгарке совал? Красавчик, нечего сказать.

Слова ранят меня, пронзают сердце. Сцена мгновенно разворачивается перед глазами: крошечная ладошка и пухлые детские пальчики, тянущиеся туда, куда запрещено. Металлический скрежет хищно вращающегося диска оглушает, происходит рывок, слышен отчаянный вопль, а затем проливается кровь…

Я зажмуриваюсь, будто это может помочь стереть картинку из воображения. Настя же обходится без дрожи в голосе: ее тон лишен эмоционального окраса, а от сухой констатации фактов мне становится еще более жутко.

– О боже… – выдыхаю, чувствуя, как в груди что-то сжимается.

– Господь тут точно мимо, – отсекает Настя, даже не моргнув. – У Августа есть обязанности. Он отлично понимал, что не имеет права смыться из дома, оставив пацана одного в разгар строительных работ. Да еще и… – она делает затяжную паузу, подбирая слова, – тереться с какой-то деревенской потаскушкой.

«Деревенская потаскушка» – звучит унизительно, хоть и не ново. Мне приходилось принимать на свой счет оскорбления и посерьезнее, но внутри все равно что-то обрывается. Однако, еще сильнее выводят из равновесия фразы: «есть обязанности» и «оставив пацана одного». Меня начинает коробить от несправедливости.

– Что значит «одного»? Дома ведь была мама! – выпаливаю я, даже не поразмыслив, нуждается ли дискуссия в моих комментариях. Молниеносно встаю на защиту Августа.

– Мама? – Она закатывает глаза. – Ну ясно. Ты, наверное, и правда решила, что его жизнь – сахар? Может, подумала, что и для тебя в ней место найдется?

– Ни о чем подобном я не думала! Мы только познакомились! – ощетиниваюсь я.

– Считай, уже попрощались. Августу конец.

Она замолкает на секунду, а затем добавляет:

– Поверь, прожить жизнь и не пересечься путями с Голицыными – это настоящая милость. Благополучие Августа стоит так дорого, что ты не можешь себе и представить. Уноси ноги, пока не пришлось заложить душу дьяволу.

Слова Насти, брошенные столь беспристрастно, заключают меня в ледяной кокон. Чувствую, как на мгновение цепенею, а во рту проступает металлическая горчинка. Вкус страха и крови. Продать душу? Мой взгляд скользит по безупречному стану этой циничной особы, по ее идеальной коже, по дорогущей одежде. Спектакль. Она играет роль, чтобы напугать меня. Не на ту напала! Прибереги страшилки для кого-то другого.

Мы взбираемся на гору, я еле дышу, а у Насти, кажется, даже прическа не растрепалась. Видимо, волосы заламинированы и пропитаны кератином насквозь. Подхожу к своему «Аисту», ощущаю себя окончательно разбитой. Хочется одного – рвануть сейчас прочь, залечь на дно в поселке и ждать, пока Август не напишет мне, что все обошлось.

– Вер! – Голос Насти, похоже, становится моим кошмаром, – вздрагиваю каждый раз, стоит ей заговорить.

Она сидит на велосипеде небрежно: одна рука на руле, другая – на поясе. Полуденное солнце очерчивает ее профиль, делает его еще более безупречным.

– Дай-ка сюда его футболку. – Она тянет руку, ведет себя деловито. – Высушу и передам Августу, чтобы хоть за нее не влетело. Отец у него… щепетилен к таким вещам.

Сердце екает.

– Да… конечно. – Я так усердно киваю несколько раз, что шею сводит.

Растерянно озираюсь, думаю, где бы переодеться. Пляж уже наводнился сорванцами разных возрастов: сигают в воду свысока, мельтешат под ногами, балуются. Грудь вывалилась из лифчика, ничто ее не прикрывает, раздеться здесь, у всех на виду, кажется безумием.

– Иди за бетонную плиту, – не теряется Настя, сразу отдает распоряжение. – Снимай майку, купальник… В мокром не доедешь, натрешь все до крови.