Текст книги "Всплыть со дна в поселке Воровского (СИ)"

Автор книги: Палома Оклахома

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

– Доеду, не привыкать. Не хочется оголяться в людном месте.

– Да кто тут увидит! Иди! Прикрою тебя твоим же сарафаном, а в конце быстро накинешь его – и дело в шляпе.

Впервые за весь день я различаю в ней что-то человеческое. Раз Август с ней дружит, значит, в ней действительно есть доброе начало. Да и Лёля показалась славной – они ведь тоже подруги. Скорее всего, Настя сейчас на взводе из-за инцидента на стройке, нового знакомства и внезапной необходимости делить внимание приятеля с новенькой пассией. Прислушаюсь к ней, и, может, это станет первым шагом к потеплению в отношениях.

Я снимаю с себя тяжелую, насквозь мокрую футболку Августа, аккуратно выворачиваю ее и протягиваю Насте. Та расправляет сарафан пошире и прикрывает мою тыльную сторону.

– Ага, давай теперь купальник! – бросает она невзначай.

Стягиваю белье, оно скручивается в жгуты. Расправляю его, передаю новой знакомой, а после, не глядя, пытаюсь нащупать руку Насти с моим сарафаном. Не нахожу. Поворачиваюсь, выглядываю из укрытия и вижу: Настя закидывает мокрые тряпки в корзинку, оставшуюся висеть на руле Августа, швыряет поверх мое потертое платье, седлает велик и дает по газам. Колеса буксуют на песке, камни летят из-под шин, но Настя умело направляет его точно в узкую, змеящуюся тропу, что уходит вниз по крутой стенке карьера.

Там, где я бы налетела на первую неровность и, скорее всего, перекувырнулась через руль, она съезжает почти беспрепятственно. Ветер треплет ее волосы, пыльный жар бьет в лицо, и в мгновение ока она исчезает за песчаными барханами.

Я стою обнаженная, без телефона, и только сейчас понимаю, что со мной произошло. Холодный ужас, стыд и абсолютная беспомощность сковывают меня. Я группируюсь, обхватываю себя руками, никну к земле. Солнце, еще недавно такое безобидное, теперь будто прожигает мою кожу. Крики мальчишек звучат все ближе, меня одолевает панический страх, а по щекам текут горячие, соленые слезы.

Это не просто нагота – с меня словно кожу содрали. Настя уехала, забрав с собой не только вещи, но и остатки моего достоинства.

Глава 5. Надгробная плита

Сердце до сих пор болезненно сжимается, когда я мысленно возвращаюсь в тот день на карьере, а ведь мне давно не восемнадцать – мне двадцать три. Тело свое я выставляю напоказ ежедневно, это уже стало постылой рутиной: что посуду помыть, что сдать себя в цифровую аренду – разницы нет никакой.

Но как же хочется перенестись в то лето, обнять себя – растерянную, еще толком не умеющую противостоять ударам судьбы. Хочется сгрести себя в охапку, заверить, что мы все переживем, что нас ждет светлое будущее.

Только ждет ли оно? Где запропастилось мое прекрасное «далёко»?

В самом деле! А что бы я сказала неискушенной Вере, очутись я сейчас рядом с ней?!

«Да не парься, Верун, – усмехнулась бы я, – подумаешь, прелести свои напоказ выставила. Это круто, считай, бесплатная реклама! Не поверишь, как сложно будет в будущем настраивать таргет. Работай сейчас, детка, набирай клиентуру, пока ты так свежа».

Так бы я себя успокоила? Или все-таки промолчала, понимая, что от судьбы не уйдешь и ничего светлого не ждет несчастную девушку.

***

Солнце шпарит плечи так, будто кто-то прижимает к рукам раскаленную сковороду. Даже прикасаться к себе больно, пахнет пóтом и опаленной нещадными лучами солнца кожей. Волосы давно высохли, губы потрескались, во рту все склеилось. Я пытаюсь сглотнуть – не получается. Горло царапает, в голове стучит, ноги ватные. Сижу, согнутая пополам, уже много часов подряд.

Если кто-то из сорванцов-мальчишек заглянет сейчас за бетонную плиту, которую я теперь считаю своим надгробным камнем, они просто испугаются: их взору предстанет обваренный рак.

Голова кружится, в ушах высокочастотный звон, я то теряю сознание, то прихожу в себя, съежившись под монолитным блоком. Ощущаю, что меня погребли в песок заживо.

Пронзительный крик чайки где-то над головой возвращает в реальность: я замечаю, как длинные синие тени от сосен медленно наползают на водную гладь, а воздух становится прохладным. На карьере почти не осталось людей, только ближе к воде несколько компаний вальяжно разжигают мангалы. С наступлением вечера становится легче дышать, и сознание понемногу проясняется.

Нужно добраться до любого контейнера. В груде хлама наверняка можно отыскать чем прикрыться: тряпки, рваные пакеты, может быть, даже забытое кем-то полотенце. Никому не позволю увидеть себя в неглиже, я никогда не превращусь в свою маму!

Плетусь обходными тропами, жмусь к кустам, а велосипед приходится буквально тащить на себе. Благо, навстречу ни души.

Вижу в канаве ворох мусора. Наверное, дачники пикниковали, сбросили хлам прямо на обочину и были таковы. Осторожно принимаюсь разбирать зловонные завалы, стараюсь не порезаться. Нахожу залитую чем-то прокисшим одноразовую скатерть, оборачиваю вокруг себя, подпоясываю в нескольких местах бечевкой, найденной в этой же куче. Чуть поодаль валяется недопитая бутылка воды. Я не знаю, что внутри, не представляю, кто касался ее губами, но смотрю на нее, и эта жидкость кажется блаженством. На мгновение даю слабину, но потом беру себя в руки, плетусь дальше. Доползу до дома и напьюсь прямо из-под крана.

Дом! Секундочку! А как же я в квартиру войду? Ключи остались в сарафане, телефон там же, и я понятия не имею, где искать Настю или где живет Август. Позвонить маме тоже невозможно, даже если я попрошу телефон у прохожих, она, скорее всего, загуляла на свадьбе и вернется не раньше выходных. А то и вовсе задержится в Иваново на неделю-другую, ведь для тамошних мужчин она пока еще в новинку.

Жажда отшибает мысли, бреду пешком от окраины Электростали, города, близ которого разлился карьер, до поселка. До него километров восемь, не больше, но с последствиями солнечного удара, натертыми ногами и этим несчастным велосипедом, который даже оседлать нельзя, ведь скатерть слетит с меня в мгновение ока, путь растягивается на два часа. Темнота уже окончательно окутывает дорогу, а я все волочусь вдоль шоссе, вздрагивая всякий раз, как мимо проносится фура. Водители то и дело оглушают меня возмущенными сигналами: на мне нет ни единого светоотражателя. Они замечают мою измученную фигуру в момент сближения, вероятно, пугаются до смерти и, как следствие, что есть мочи жмут на свои клаксоны. Что ж, ни в чем не могу их упрекнуть.

Внезапный морозец бежит по коже, но это вовсе не безобидные мурашки. Чувствую, будто тонкие ледяные пальцы обхватывают мое запястье и впиваются в кожу. Становится совсем страшно, ведь отрезок дороги, который я сейчас пересекаю, носит поистине дурную славу. Каждый житель окрестностей соседнего города – Электростали – может в красках поведать печальную байку. Причем рассказчики, все как один, преподносят легенду так, словно той страшной ночью видели случившееся собственными глазами. Я узнала историю еще в началке, когда мы с классом приезжали в Электросталь на соревнования – местные ребята с жутким азартом делились ею, как главной городской страшилкой.

Поверье родилось в середине девяностых. Очевидцы утверждали, что одной жаркой августовской ночью в слепящем свете фар различили фигуру, выскочившую на поле из пролеска, ведущего к карьеру. Неистово размахивая руками, девушка в белом платье неслась навстречу автомобилю, ее подол окаймляли алые влажные пятна. Губы кривились в безмолвном крике о помощи, а пальцы, казалось, пытались ухватиться за свет. Поговаривают, что шофер сперва даже притормозил, но потом испугался, резко дал по газам и скрылся за поворотом. Случайный водитель вскоре вернулся, да и помощь привел за собой, но к их приезду на траве остались лишь лоскуты ситца с бурыми разводами крови. Кем была та барышня и что с ней стало, так и осталось мрачной загадкой.

С каждым новым скрежетом тормозов мне кажется, что и я вот-вот стану частью этого предания.

Добираюсь до палатки с мороженым, прислоняюсь плечом к двери, стекаю по стенке и заливаюсь горьким плачем. Всхлипы истеричные, а слезы из глаз не текут, я обезвожена.

Внутри ларька вдруг вспыхивает свет, и обеспокоенный голос зовет меня по имени:

– Вера? Вера!

Узнаю бабу Нину и сипло мычу в ответ. Старушка распахивает дверь, ахает, охает, прижимает ладонь к солнечному сплетению. Достает из холодильника литровую бутылку воды, скручивает крышку одним движением и подает мне. Я пью так жадно, что чуть не захлебываюсь, наслаждаюсь тем, как живительная прохлада проникает внутрь, лью немного жидкости на шею, грудь, плечи, освежаю обгоревшую на солнце кожу.

– Душа моя, как же так… – Слова прерываются всхлипом, и я с ужасом понимаю, что вот-вот доведу мороженщицу до сердечного приступа.

Спешу ее успокоить:

– Заплутала, – выдавливаю улыбку. – Бывает, правда. Не переживайте так, вот только придумаю, как в квартиру попасть, и больше вас не побеспокою.

Нина Михайловна тянется к полке, в ее руках появляются мой телефон, ключи и сарафан. Застываю, не доверяя собственным глазам.

– Как?.. – От нахлынувших чувств перехватывает дыхание, я не то что начинаю плакать – реву как белуга от облегчения. – Откуда у вас мои вещи?

– Часов в шесть, прямо под закрытие ларька, на пороге появился твой московский воздыхатель, – начинает она тихо, словно сама до конца не верит в то, что рассказывает. – Снаружи вроде как всегда, красавец, а присмотрелась: держится одной рукой за ребра, под носом кровь. Лицо целехонькое, но в глазах… – Она качает головой. – Я столько боли давно не видывала. Черепушка целая, а человек едва на ногах стоит. Из какой семьи этот паренек? Кто его родители?

– Я… я не знаю, – проговариваю, заикаясь.

Бабушка делает тяжелый вдох, я сразу пугаюсь, что ей не хватает воздуха. Смотрю пристальнее – руки сильно трясутся.

– Вот, принес твой сарафанчик, – продолжает она. – Достал ключи и телефон, умолял дождаться тебя, не закрывать палатку. Сказал, что сам не может тебя перехватить – должен ехать к брату в больницу. – Она заикается, тяжело опускается на стул. – Все время оглядывался, словно боялся, что кто-то застукает наш разговор. Денег оставил… ты себе не представляешь сколько! Палатка столько за неделю не выручает! Велел тебе тоже передать, вдруг в чем-то нуждаешься.

Продавщица хватается за сердце, потирает область груди – мне не на шутку становится за нее страшно, все таки возраст. Беру ее за руку.

– Нина Михайловна, не надо тревожиться. Все хорошо, – стараюсь говорить как можно спокойнее.

Баба Нина стирает с морщинистых глаз слезы и устало выдыхает что-то несвязное:

– История повторяется… – причитает под нос. – Проклятые песочные часы вращаются, и мы вместе с ними. Вера, детка, не встревай. Держись подальше, береги кости.

Я уже не слышу ее, машинально киваю для вида, благодарю. Подхватываю сарафан, затем ключи. Прижимаю телефон к груди и плетусь к дому, чувствуя, как ноги становятся ватными, а в боку начинает сильнее колоть.

Вваливаюсь в квартиру, даже свет не включаю, бросаю все на пол и несусь в душ. Ледяная вода бьет по плечам и спине, стекает по коже, унося с собой липкую пыль, кровавый пот и соленые слезы. Намыливаю плечи и чувствую, как ладони скользят по бугристой поверхности – волдыри от ожогов уже начали вскрываться.

С головы до ног обмазываюсь пантенолом, накладываю влажные компрессы, обрабатываю лопнувшие мозоли на ногах, но мне уже плевать на боль. Мысли все время возвращаются к одному: что случилось с Августом?

Представляю пугающую сцену: белоснежная футболка с вышивкой-крокодильчиком, рука плотно прижимается к ребрам, и эта боль в глазах, которую баба Нина даже описать не смогла.

Кто-то бил его, делал это не впервые, ведь знал, куда наносить удары, чтобы не оставить улик. Ни единого синяка, способного привлечь внимание полиции, ни одной гематомы, чтобы медэкспертиза не нашла следов. Это не хулиган с улицы и не случайная драка – так работают те, кто умеет причинять вред и избегать последствий. Люди с опытом в охране, бойцы спецподразделений, бывшие военные или мастера единоборств, которых учили контролировать силу удара и точность попадания. Я слишком хорошо понимаю, как это работает: наставления одного из почетнейших маминых «кавалеров» не прошли мимо. Он любил рассесться на кухне и болтать о подвигах времен, когда работал в ЧОПе.

Опускаюсь на пол прямо у кровати, прижимаю колени к груди и пытаюсь собрать картину по кусочкам. Зачем? За что? И главное – сколько времени у него есть, прежде чем тот, кто это сделал, решит, что пора закончить начатое?

Мысли сбиваются: в висках стучит, тело бросает то в жар, то в озноб, голова тяжелеет. Я еще пытаюсь убедить себя, что это просто усталость, что стоит прилечь, и слабость отпустит. Но недуг вцепляется в меня мертвой хваткой.

Глава 6. Важный урок

Солнце лениво продирается сквозь пожелтевшую гардину, полосы света ложатся на монитор и клавиатуру, подсвечивают пятна на столе и пыль, танцующую в воздухе. В комнате душно и сыро, где-то далеко слышны раскаты грома, а во дворе воцарилась непривычная тишина, даже птицы смолкли, затаившись в ожидании бури.

Я открываю ноутбук, ставлю чайник, захожу на платформу курса по композиции. Сегодня у меня выходной, и день я планирую начать с ритуала: пять-шесть быстрых эскизов в тетради. Карандашом набрасываю условные блоки: заголовок тут, текст там, логотип сюда, не забыть оставить макету достаточно «воздуха». Своеобразная разминка для мозга, чтобы потом не тупить в программе.

Перехожу в цифру: создаю в «Фигме» новый фрейм под афишу, выравниваю все по сетке, выверяю отступы, промежутки, межбуквенные интервалы. Подбираю шрифтовую пару – часами могу ковыряться в каталоге, наблюдать, как кириллица ведет себя в различных шаблонах. Пальцы затекают от клавиатуры и мышки. Перетаскиваю блоки, меняю местами, сравниваю эскизы, смотрю, сочетается ли заголовок с изображением, не «спорят» ли они. На стене приколота памятка по типографике, ловлю себя на том, что по привычке поднимаю к ней взгляд, хотя каждый пункт давно знаю наизусть.

Чай остывает, на тротуарах начинают суетиться дачники и жители поселка, а я в потоке. Это та самая магия, ради которой все затевалось: когда из хаоса пикселей и линий рождается порядок и красота. Мне безумно нравится творческий процесс, кайф с чистого листа.

Но стоит отвлечься от ноутбука, как накатывает тревога. Чувствую, будто всю жизнь только и делаю, что опаздываю. На несколько лет. На курсе все такие же новички, но у многих уже по десятку работ в портфолио. Конкуренция бешеная даже на фрилансе. И главный вопрос, который гложет по вечерам, – где найти тех первых заказчиков, которые рискнут поверить и дадут шанс подняться с нуля? Где гарантии, что я добьюсь успеха в новой профессии?

Телефон тихо вибрирует, на экране вспыхивает ненавистное уведомление. Ремесло, в котором я действительно преуспела, манит назад в свои сети: новое бронирование. Сегодня выходной, но приложение не знает этого слова. Сообщение короткое: «Твоя роль – училка. Очки, пиджак, волосы собрать. Оплата двойная, если все пройдет без заминок».

Иконка без лица, только серая тень и белый квадрат с вопросительным знаком, имя отправителя: «Андрей “Сhe” Катило».

Отбрасываю сотовый, стараюсь углубиться назад в лекцию, но виброзвонок не дает покоя: имя нового пользователя вспыхивает снова и снова.

Вздыхаю, фиксирую черновик, ставлю автосохранение, сворачиваю «Фигму».

Кольцевая лампа на минимальную яркость, теплый свет, камеру опускаю чуть ниже уровня глаз. Фоном служит стена с обшарпанными обоями, но функция «размытия» в приложении превращает ее в модный арт-объект. Готово.

Надеваю пиджак из секонда и белую рубашку, расстегиваю пару верхних пуговиц. Волосы скручиваю в аккуратный пучок, главное – не дать ему понять, что я куда-то собираюсь, иначе точно развалится. Несколькими прядями обрамляю лицо, достаю из ящика компьютерные очки, тщательно протираю стекла.

Затем направляю подсветку в угол комнаты, чтобы в кадре проступили запылившиеся корешки учебников: «Физика», «Химия», «Биология». На стол кладу механический карандаш, прозрачную линейку и леденец на палочке. Конфетами я запасаюсь специально – мужчины среднего возраста тащатся от этой прикормки.

Принимаю входящий вызов, экран делится пополам. У заказчика скрыто изображение, слышен гул улиц, возможно, он в машине.

– Добрый день, Андрей, – моментально вживаюсь в образ, стараюсь звучать уверенно. – Вы почему на лекцию опоздали? Сейчас впишу замечание в журнал.

Легкий смешок за кадром, чувствую, ему нравится такое начало.

– Мне выйти и зайти нормально? – Он так и не показывает лицо.

– Входить нужно медленно, плавно, – отвечаю с нажимом, знаю, что слова звучат двусмысленно. Беру линейку, постукиваю ею по столу, как указкой. – У нас на уроках бывает жарко, рекомендую снять все, что может помешать концентрации.

Он замирает на секунду, и в этой внезапной паузе слышен шорох нейлонового ремня безопасности. Пружина легко сматывает ленту, а затем металлическая пряжка бьется о боковую часть салона. Годы работы с клиентами, которые предпочитают оставаться за кадром, научили меня читать звуки так же ясно, как слепой читает шрифт Брайля.

– Так, – командую, – садитесь ровно. Спина прямая.

– Не могу, слишком тесно, брюки давят, – усмехается он.

– Хотите, чтобы я оценку в семестре снизила?

Он шумно выдыхает:

– Только родителей не вызывайте!

– Тогда вызову вас. К доске! – Я беру леденец, снимаю обертку и медленно провожу карамелью по губам. – Отвечать будете устно, Катило.

Андрей издает не то смешок, не то стон и включает камеру, видимо, решив, что может мне доверять. Любой звук, срывающийся с моих уст, заставляет его тело неосознанно реагировать: я вижу, как по рельефу мускулов пробегают мелкие судороги, и замечаю легкий тремор в конечностях. В кадре появляется ладонь, она скользит вдоль туловища, а его дыхание становится прерывистым.

– Пишите задачу. Дано, двоеточие. – Я стучу пальцем по столу. – Важный орган у мужчин,

Очень им необходим.

Чтоб проблем с ним избежать,

Нужно знать, куда совать.

Клиент смеется, но послушно шепчет:

– Конец…

– Плохо, Катило! Дайте более конкретный ответ.

– Агрегат, прибор, штырь, – задыхается он.

– Андрей, мы что, на стройке?

– Стержень, достоинство! – С каждой фразой его голос становится все глуше, появляется надрыв. Камера чуть дрожит, и я понимаю, что клиент уже едва держит телефон.

– ЧЛЕ-НО-раз-дель-нее, – выговариваю я по слогам, с чувством, с толком, с расстановкой, гляжу прямо в экран. – Старательный студент заслужит поощрение.

Он шумно втягивает воздух, а на выдохе я получаю правильный ответ. Сбивчивый, отрывистый, будто каждая буква с трудом прорывается сквозь связки.

Сбрасываю пиджак, расстегиваю блузку, снимаю очки и слегка прикусываю дужку.

– Верно, – шепчу. – Буду в рот его совать.

Можно смело облизать.

Тает прямо на глазах,

Сливки будут на устах.

Мой урок заканчивается, на карту падает двойной гонорар, но удовлетворения от заработанного куша я не ощущаю. Наоборот, чувствую себя мерзко. В дизайне я стараюсь достигать гармонии: чтобы шрифт поддерживал картинку, чтобы линии сходились, чтобы зритель на уровне подсознания считывал золотое сечение. Мне всегда нравилось учиться, впитывать новые знания, применять их на практике. Но есть одна задачка, с которой мне до сих пор не под силу совладать.

Снова и снова я возвращаюсь к жизненному уроку, который так и не усвоила: душа – это единственный проект, в который стоит вкладываться. Я же упустила свой шанс сделать все правильно. И вот, как это случилось…

***

Тот ужас, что я пережила вчера на карьере, преследует меня и во сне. Я снова стою голая на жаре, тщетно пытаюсь прикрыться руками, а солнце палит так беспощадно, что по всему телу вздуваются волдыри. В ночных видениях я блуждаю по раскаленному песку, мне чудится, что он пробирается под кожу, течет по венам, обжигает изнутри. Меня колотит, суставы ноют, веки наливаются свинцом, температура зашкаливает. Сил хватает перевернуться на бок и снова провалиться в болезненный полусон, на этом мои подвиги заканчиваются.

Ночь сменяется днем, за ним снова приходят сумерки. Я уже и не тешу себя надеждой, что появится мама и позаботится обо мне. Сворачиваюсь комочком, пытаюсь побороть жар и жажду – ничего не выходит.

Добираюсь до ванной, приникаю губами к крану, глотаю теплую воду с привкусом ржавчины, потом ползу обратно в постель и забываюсь в бреду.

Где-то на границе сна и бдения из темноты вновь проступает иссохшее поле и знакомый пролесок, ведущий к карьеру. Сквозь пожелтевшую стерню мне навстречу несется девушка в белом, подол ее юбки смочен вязкой субстанцией. Я тяну руки вперед, хочу помочь, стремлюсь уберечь, но пальцы проходят сквозь силуэт. Пашня вдруг исчезает, а на ее месте вырисовывается дверной проем моей спальни. Образ девушки растворяется, оставляя на полу и стенах мерцание: две бледные полосы выплывают из окна, ползут по обоям, огибают косяк и сходят на нет. Я сначала пугаюсь, а потом понимаю: это свет фар от машины, разворачивающейся во дворе.

Так проходят два дня. Мне кажется, что я не сплю и не бодрствую – я будто существую в пространстве между мирами. Изредка пугаюсь от того, что сердце бьется слишком быстро или, наоборот, замирает. В голове звенит, я вся липкая, волосы спутались, тело ломит.

На третий день, когда я уже не различаю, что сон, а что явь, вдруг раздается звонок в дверь. Звук прорезает тишину так резко, что сердце подпрыгивает. Я лежу и не верю своим ушам, сначала думаю, что мерещится, но звонок настойчиво повторяется. Мама? Неужто опять ключи потеряла?

Я собираю остатки сил и, едва держась на ногах, преодолеваю расстояние до двери. На ходу поправляю пижаму, ткань неприятно липнет к коже. Мои руки сами тянутся к замку – это движение, отточенное до автоматизма, единственная настройка в организме, которая еще работает без сбоев. Раздается негромкий щелчок – в гробовой тишине прихожей он звучит оглушительнее выстрела.

Следом накатывает всплеск адреналина, я будто чувствую удар под ребра, сердце колотится в паническом ритме. На площадке он. Август.

Смотрит на меня испуганными глазами, вытаскивает руки из карманов, подается навстречу. Лучи солнца из подъездного окна ложатся на его волосы, делают их светлее. Под футболкой угадывается тугая повязка.

Меня обдает жаром, но уже не от температуры, а от ужаса: он видит меня в таком состоянии. Взгляд блуждает по облупленным обоям в прихожей, ободранным кроссовкам у порога, пятнам на моей ночнушке. Грудь стягивает стальным обручем. Хочу раствориться, исчезнуть. На миг я застываю, как преступница, пойманная с поличным, а потом захлопываю дверь прямо перед носом Голицына. Машинально перебираю все замки, дергаю цепочку, щеколда встает на место, и только тогда я выдыхаю.

– Вер… – Его голос такой осипший. – Нина Михайловна сказала, что ты два дня не выбиралась из квартиры, и пояснила, где тебя искать. Я писал тебе. Черт, я очень за тебя волнуюсь. Ты как?

У меня горло сжимается, стыд давит сильнее болезни. Я цепляюсь за косяк, чтобы не упасть, и молю:

– Уходи. – Изнутри вырывается скрип, я давно не пользовалась связками.

– Виноват, знаю. – В его голосе звучит горечь, он с трудом подбирает слова. – Надо было приглядеть за тобой. Я должен был…

– Перестань. – Глотаю слезы. – Я взрослый человек, Август. Не надо этой опеки.

Слышу, как он делает шаг ближе к двери. Чувствую, как упирается ладонями в обшарпанную обшивку.

– Вер, впусти. Только температуру гляну, схожу за лекарствами. Я не оставлю тебя так.

– Август, мы уже достаточно сделали друг для друга, – сиплые звуки рвутся сквозь пересохшие губы. Я не хочу, чтобы он или его брат пострадали из-за меня снова. – Хватит, отправляйся домой. Пожалуйста, просто уходи.

Я припадаю к глазку, устремляя все внимание на Августа. Вижу, как он задерживает дыхание, как борется с желанием возразить. Прохладная поверхность двери приятно остужает лоб, а в груди поселяется странное смятение: я желаю, чтобы он скорее ушел, но в то же время боюсь, что больше никогда не увижу его силуэт на своем пороге.

Угрюмая пауза затягивается. Пальцы Августа сжимаются в бессильный кулак, челюсть напрягается – я не отрываю взгляд от глазка и вижу, как яростная тирада порывается слететь с его языка. Воспитание, однако, не позволяет этому случиться – Август резко осекается и проглатывает ком в горле. Дышит часто, грудь высоко вздымается, и наконец он сдается, разворачивается, задевает бедром перила и уносится вниз по лестнице. Стеклянная скважина пустеет, а из-за деревянного полотна доносится лишь прощальное эхо его шагов.

Сползаю вниз, прижимаюсь щекой к двери. Слезы прожигают кожу, но я не стираю их. В груди пустота, а в ушах, вопреки всему, упрямо звенит его голос: «Я не оставлю тебя так». Где-то в глубине моей души брезжит крохотная надежда: он не бросает слов на ветер, он найдет способ до меня достучаться.

За дверным полотном снова раздаются шаги, но не грузные, как у Августа, а воздушные, осторожные, будто кто-то порхает со ступеньки на ступеньку. Следом слышу вопрос:

– Верунь, ты тут? Это Алла, мама Августа. Открой, пожалуйста.

Я еще не знаю, как она выглядит, но ее присутствие согревает и успокаивает. В прозвучавших словах нет ни приказа, ни настойчивости – лишь мягкая просьба, полная заботы. В голосе теплится что-то… материнское. То, чего мне отчаянно не хватало все эти дни, пока я в одиночестве сражалась с лихорадкой.

Тут меня осеняет: я уже прогнала единственного человека, который пришел на выручку. Из-за стыда, из-за гордости. И что теперь со мной будет? Что, если мой организм не справится, а дверь так и останется запертой? От одной этой мысли по спине медленно пробегает холод, словно сама старуха-смерть касается меня ледяной рукой. Становится страшно до ужаса.

– Я понимаю, как тебе сейчас плохо. Позволь помочь, – продолжает Алла.

Замок поддается не сразу, будто потакает моим сомнениям. На пороге возникает худощавая женщина в светлой блузке и легком кардигане. Волосы собраны в аккуратный высокий хвост, на лице ни капли косметики, только усталость и доброта. Она сразу становится рядом, подхватывает меня под локоть.

– Девочка, дорогая… – еле слышно говорит она, будто боится причинить боль перепонкам. – Давай умоемся.

Я послушно опираюсь на ее тонкий стан. Облик кажется неземным: в движениях Аллы – легкость, в голосе – мягкость, перед глазами встает образ ангела, спустившегося спасти меня. Вода стекает по лицу, смывает пот и соленые слезы, ладони касаются почти по-матерински. Алла помогает переодеться в просторную футболку, которую достает из своей спортивной сумки. Я пытаюсь возразить, но губы не слушаются. И лишь в тот миг, когда ее лицо оказывается ближе всего, в сиянии чистоты проступает едва заметная капля дегтя – тонкий шлейф алкоголя, как горчинка в родниковой воде. Почти неуловимая, но я ее чувствую.

Комната словно преображается от присутствия моей покровительницы. Алла вытирает стол, убирает лишнюю посуду, раскладывает скомканные вещи – делает это так естественно, будто всегда знала, где привычное место для каждой мелочи в доме.

– Верочка, – наклоняется она ближе, глаза мягкие, внимательные, – близкие скоро вернутся? Кто-то будет с тобой?

Я мотаю головой. Она не задает лишних вопросов. Просто начинает собирать сумку: аккуратно складывает полинявшие джинсы, добавляет неказистое полотенце, берет мой старенький телефон и зарядку.

Алла поправляет на мне футболку, проверяет, удобно ли села ткань. Внимательный взгляд задерживается, изучает черты моего лица, и от этого я чувствую себя неловко, почти виновато. Я не заслуживаю такой заботы. Горло саднит, слова застревают, а в голове повисает вопрос: «Зачем ей все это?»

– Поехали к нам, – произносит она так же непринужденно, как если бы приглашала на чай. – Тебе нужно восстановиться, набраться сил.

Я опускаю глаза, собираюсь с духом, хочу возразить. Мысль о чужом доме пугает, но остаться одной еще страшнее. Кивок подбородком случается сам собой.

У подъезда ждет Август. Стоит, ссутулившись, в мыслях он где-то далеко. Только когда глаза встречаются с моими, его плечи чуть расправляются, а на лице проступает облегчение. Теплая улыбка пробивается сквозь измождение.

Рядом топчется Юлик, мальчик лет шести. Держится за штанину брата, стесняется, но в то же время с любопытством таращится на меня. Одна его ладонь крепко цепляется за ткань треников, вторая же, сплошь покрытая бинтами, машет мне.

– Привет! – смущенно пропискивает он, на розовых щеках проступают ямочки, такие же, как у Августа. Юлик пугается собственной смелости и тут же прячется за старшего брата.

Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но взгляд невольно изучает травмированную руку: она перетянута повязками, и в полубреду мне чудится, что под марлей не хватает пальцев. Сердце болезненно сжимается.

Август помогает мне устроиться на переднем сиденье, осторожно пристегивает ремень и садится за руль.

До их дачи каких-то десять минут. Дорога ровная, окна чуть приоткрыты, в салоне пахнет химчисткой и смесями дорогого парфюма. Я закрываю глаза и не успеваю заметить, как засыпаю, убаюканная качкой машины и бархатными голосами ребят.