Текст книги "Всплыть со дна в поселке Воровского (СИ)"

Автор книги: Палома Оклахома

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

– Это очень… благородно с его стороны, – осторожно замечаю я, чувствуя, как учащается пульс.

– Да, папа у меня такой, – пожимает плечами мужчина, и в его простых словах слышится безмерная любовь. – Он и кров ей предлагал, думал, заживем сообща и работу. Я тогда пацаном был. Не срослось, как-то, она решила заграницу податься. Честно, не думаю, что Анфиса вспомнит когда-то про нас или свое скромное имущество. А если вам для статьи… могу показать, что осталось. Мало ли, какая безделушка поможет раскрыть «внутренний мир» благодетельницы.

– Ой, отличная идея! Это было бы здорово!

Хозяин кивает и ведет нас сквозь магазин к заднему двору. Далее мы попадаем в жилой дом и по узкому коридору проследуем к подсобке, заставленной ящиками и повидавшей виды утварью. Возле дальней стены под стопкой старых одеял стоит небольшой чемодан из искусственной кожи. Пыль лежит на нем ровным, нетронутым слоем.

– Вот он, изучайте. Я на точке буду, – говорит мужчина и выходит, оставляя нас наедине с прошлым.

Я приседаю, руки покрываются мурашками. Чувствую, что вот-вот прикоснусь к чужой истории. Август молча стоит рядом, его рука ложится мне на плечо. Опускаю кладь на бок и поднимаю крышку – наружу вырывается запах запылившегося постельного белья, которое некогда было безупречно отутюжено и сложено аккуратной стопкой.

Перебираю сокровища, нахожу два платья из легкого ситца с мелким цветочным узором: одно – голубое, другое – бледно-желтое. Ниже – шерстяной клетчатый платок, деревянный гребешок с выцветшей росписью и несколько вышитых салфеток, где петухи и цветы ярко очерчены крупными стежками. На самом дне – стопка книг в потрепанных переплетах: «Анна Каренина», сборник стихов Ахматовой, учебник по истории искусств. Целая жизнь хрупкой девушки уместилась в одном саквояже.

Между книг угадывается черный каркасный чехол. Август сразу тянется за ним: в свете лампочки Ильича возникает брутальный корпус и блестящий объектив. Импортный пленочный фотоаппарат, который наверняка было не достать в девяностых. Голицын осматривает технику как святыню, проводит пальцем по холодному металлу, находит заметную царапину на корпусе и хмурится. Потом его пальцы скользят к боковой защелке.

– Вер, – его голос звучит приглушенно, будто мы в библиотеке, – здесь есть пленка.

Он аккуратно открывает отсек. Внутри, на бобине, видна темная лента – я закрываю глаза, словно взглядом боюсь засветить драгоценную находку.

– Курок затвора ходит туго, значит, кассета использована до конца, – объясняет Август.

– Осторожно. Главное, ничего не повредить. Август, это же… это могут быть последние кадры из жизни Анфисы.

Он осторожно закрывает отсек, и его взгляд встречается с моим. В глазах то же самое осознание. Мы вертим в руках не просто вещь, мы нашли капсулу с остановившимся временем. Здесь, на этой пленке, законсервировано лето девяносто пятого года. Двадцать четыре кадра хранят в себе последний взгляд Анфисы на окружавший ее мир.

Глава 20. План-капкан

Мы договариваемся с владельцем магазина, что заберем чемодан. Уверяем, что хотим создать не просто статью, а сделать для студентов полное погружение в мир лирической героини. «Во имя науки», – согласовывает он нашу затею и, помимо обещания бережно хранить памятное имущество, просит оставить контакты.

Салон «Кодак» на окраине ближайшего крупного города встречает нас наглухо запертой дверью. Хотя, судя по табличке, до окончания работы еще целый час. Мы с Августом слышим, как внутри кто-то копошится, шаркает ногами, а еще присутствие незадачливого сотрудника выдает свет, льющийся сквозь замочную скважину. Не сдаемся, напористо стучим. Дверь нехотя отворяется.

Мужчина в выцветшем халате, кажется, искренне удивлен появлению на пороге его конторы живых клиентов. Он берет кассету с подчеркнутой осторожностью и обещает сделать все «по высшему разряду», хотя на стендах висят образцы фотографий с желтизной и размытыми контурами. Следующий час, который тянется как резина, мы сидим в напряжении: чтобы разрядить атмосферу, Август показывает мне мемы на телефоне и периодически щекочет.

Получаем долгожданный пакет. Конверт теплый, будто только из печки.

В машине Август включает максимальное освещение, а я с треском разрываю упаковку. На колени высыпается стопка снимков – несколько дублей каждого кадра, как мы и просили. Мы склоняемся над ними, отгородившись от внешнего мира тонированными стеклами, и перебираем картинки одну за другой.

Первые кадры – просто грядки: кусты клубники, ломящиеся под тяжестью собственного веса. В Подмосковье она поспевает к началу июля. Солнце яркое, листва сочная, почти изумрудная. Анфиса смогла передать вкус при помощи пленки.

Август медленно перебирает фотокарточки, листает их, как страницы в календаре. Вот уже не клубника, а колючие ветки крыжовника с крупными плодами-бусинами. А это значит, еще одна неделя лета пронеслась мимо объектива Анфисы. Следующий кадр – густая синева васильков на обочине полевой дороги, а за ней – ветка дикой малины с крупными ягодами. Сквозь пространство и время мы видим, как лето девяносто пятого года набирает силу, щедро одаривает обывателей плодами и обнимает солнечными лучами. В каждом кадре я узнаю родные окрестности, чувствую сочные запахи, ощущаю сладкое дуновение ветра.

Памятные изображения сменяют друг друга, и на снимках вырисовываются грозди черной смородины и ветки яблонь, плоды которых потихоньку наливаются румянцем.

– Уже середина августа, – шепчу я, а у самой глаза на мокром месте. – Во все эпохи время бежит неумолимо.

Больше всего я хочу узнать, что случилось с доброй девушкой, но раскрытие этой тайны необратимо приведет к краху иллюзии о ее светлом будущем, в которое все верили.

Голицын тихонько перекидывает через меня руку, хочет поделиться теплом. Он подтягивает меня все ближе и ближе и мягко целует в висок. Я знаю, что ему тоже тяжело: вот-вот на пленке проявится черный прожег, и эта бездушная пустота, вероятнее всего, носит имя его отца.

Чувствую внутри болезненный толчок и замираю.

Судя по всему, вторая половина августа. Вечер, карьер, длинные тени. На краю песчаного обрыва на пледе в черно-зеленую клетку стоит плетеная корзина с откидной крышкой. Из нее выглядывает бутылка тархуна и упаковка шоколадных вафель. Рядом – небрежно брошенная мужская рубашка и пара розовых сланцев с бабочками. Это один из тех пикников, о которых рассказывала баба Нина.

Я кладу снимок поверх стопки и медленно выдыхаю.

– Август. Мне нужно тебе кое в чем признаться. Я вытянула из Нины Михайловны немного информации в Новый год.

Он отрывает взгляд от фотографий. Его лицо – маска спокойствия, но я вижу, как напрягаются мышцы скул.

– Не пугай меня, – просит он сдержанно.

И я рассказываю всю историю, которую баба Нина нашептывала мне через окошко палатки, пока хлопья снега ложились на мои плечи и застилали глаза. Вещаю про двоих вечно соревнующихся братьев: Дмитрия и Дениса – задиристого младшего и тихого старшего. Про безграничное внимание, которым они одаривали Анфису. Про последний вечер неразлучных голубков – Фисы и «дорогого Д.» – и про то, чем он закончился: Денис вернулся в поселок на отцовской машине, а его футболка была в крови.

Август не перебивает. Он сидит неподвижно, глядя в лобовое стекло на проплывающие мимо огни. Когда я заканчиваю, в машине повисает давящая тишина.

– Где-то на уровне подсознания мы с тобой знали, что начало этой трагедии положил мой отец, – наконец произносит он. – Я привык думать, что окружающие в безопасности до тех пор, пока его руки смыкаются на моем горле. Но страшно представить, что будет, когда сцены насилия с моим участием перестанут удовлетворять его полностью. Больше всего я боюсь, что он возобновит прежние игры. Те, в которых однажды уже фигурировала чистая, неискушенная душа.

Август сжимает руль так, что костяшки пальцев белеют. Это не истерика и точно не нервный срыв. Это ярость. Вспышка гнева, которая случается так же редко, как снег в августе.

Он откидывается на спинку кресла, зажмуривается. Видно, как под тонкой кожей век бегают глазные яблоки. Я не трогаю его, досматриваю пленку в одиночку.

Меня сражает следующий кадр: стол, чернильное перо и крупным планом заснято положение документа с названием ООО «Театр-студия "Высшая Лига"». Внизу подпись и расшифровка: директор – Денис Юрьевич Голицын.

Анфиса запечатлела день покупки помещения новым владельцем. И в далеком девяносто пятом им оказывается Денис. Соединяю факты воедино: Ланина мечтала открыть актерские курсы, а Голицын учредил фирму и за немыслимые по тем временам деньги выкупил под это дело помещение. Школьный театр в поселке в середине девяностых – проект заведомо убыточный, и я уверена, Денис прекрасно это осознавал. Но он был готов на все, чтобы угодить любимой. Интересно, кому в итоге он сплавил это гиблое место?

Бегло кладу снимок под низ стопки, а сама уже изучаю следующий кадр – прототип современного селфи: на фоне кирпичного здания, ныне известного как магазин «Девятый», двое лиц крупным планом – Денис и Анфиса. Улыбаются. Стоят так плотно друг к другу, что щека касается щеки.

Что это значит? Одно фото сменяется другим, и глазам тут же открывается новый снимок: хрупкая женская ладонь, по центру лежит колечко с тонкими золотыми ободками. Наверху шесть мелких бриллиантов, собранных в маленький цветок: вероятно, мода тех лет – неброско, но с намеком на достаток. Но это же обручальное кольцо… Что-то не сходится. И меня вдруг осеняет: «дорогой Д.» – это не обязательно Дима. Это может быть и Денис.

Помогаю Августу собрать чемодан, работаю на автопилоте. Разум блокирует факт, что через пару часов самолет вылетит в сторону Сочи и на целый сезон плей-офф заберет у меня ненаглядного бойфренда. Складываем джинсы, футболки, термобелье. Я уже точно знаю, сколько носков положить, чтобы ему реже приходилось отвлекаться на стирку, и куда припрятать сладости, чтобы обеспечить сохранность стратегического запаса глюкозы.

Раньше я не имела привычки привязываться к людям. Зависимость от окружающих казалась мне непростительной уязвимостью, хитрой ловушкой. Но Август изменил все: мне жизненно необходимо ощущать его присутствие. Держать теплую руку, упиваться ароматом парфюма и смеяться над глупыми шутками. Его близость дарит мне парадоксальное чувство безопасности.

Какая же нелепая ирония: я вступила в сделку с тьмой, чтобы оградить его светлый мир от угрозы. Моя душа стала платой за его неприкосновенность. Теперь злой рок следует за мной по пятам, но когда я в обществе Августа, то чувствую, что меня окружают неприступные стены. Рядом с ним я всегда в безопасности, даже от последствий собственного выбора. Его отъезд – это не временное неудобство, а настоящее нарушение гармонии в моей природе.

Август удаляется сделать звонок и возвращается в комнату уже одетый, собранный. Он видит сложенный чемодан и мои руки, теребящие молнию на толстовке.

– Я позвоню, как только приземлюсь, – обнимает меня, подтягивает ближе. – Вера, время пролетит быстрее, если окунешься в студенческую жизнь. Сходи на мероприятие с друзьями, развейся.

– Они мне не друзья. Временные одногруппники, – сопротивляюсь я.

Август вздыхает, но не настаивает. Он не говорит «не грусти», знает, что это бесполезно. Вместо этого он обнимает меня так, будто хочет впечатать мой силуэт в свою мышечную память. Я слышу стук его сердца, чувствую тепло: наступает время для прощального поцелуя.

***

Как только Август ступает за порог своей московской квартиры, я пакую рюкзак и отправляюсь в поселок. Без Голицына столичная жизнь мне не мила.

С начала весны Алла с Юликом перебрались жить обратно на дачу: там воздух посвежее, да и ремонт не терпит отлагательств. Весь свой гонорар Август тратит на то, чтобы во время его отсутствия у мамы была помощница по хозяйству. Надежный компаньон, который присмотрит за мелким в случае, если я вовремя не окажусь поблизости, а Алла снова запрется в комнате и начнет погружение на дно. Несчастный брак и невозможность обеспечить безопасное будущее для сыновей тянут ее в хмельную пучину.

Пока Алла отчужденно готовит еду или гладит одежду, я прокручиваю в голове каждую шестеренку нашего плана. Ее взгляд всегда где-то там, за океаном, прощупывает призрачную тропу к счастью. Но я вижу в ее глазах тихую капитуляцию: она не верит в успешный исход операции, хоть и тщательно потрудилась над каждой деталью. У всех по два паспорта: в один вклеены американские визы, другой нужен для мнимого полета в Турцию. Наличка разменяна мелкими купюрами и хранится в потайных отделениях нескольких дорожных сумок. А в случае, если нам не сразу одобрят страховку, запасов медикаментов для Августа хватит на целый квартал.

Чем ближе дата отъезда, тем прозрачнее становится ее лицо. Губы теряют цвет, глаза тускнеют. Она не говорит об этом вслух, но я знаю: ее терзает страх. Если Денис разоблачит замысел, он навсегда заберет у нее младшего сына. А гнев, который обрушится на Августа, страшно даже вообразить.

О «деле» мы с Аллой почти не говорим, все нити координирует Седов. Насколько я поняла, он не стал ей рассказывать о моем «горе-контракте». Он лишь заверил, что нашел к Денису подход и может держать его на коротком поводке до дня вылета. Ложь настолько многослойна, что я уже начинаю путаться.

Первый сценарий для Августа и Юлика: мы летим в Турцию в семейный отпуск. Отец после длительной заграничной командировки хочет вывезти родных в свет, меня тоже приглашает. Невинная неделя у моря. Август в шоке от этого мероприятия, Юлик – тоже. Но слово Голицына-старшего – закон.

Второй сценарий для Дениса: семейный отпуск – это чистой воды постанова, чтобы собрать с меня должок. Он ожидает, что в президентском номере отеля я произведу с ним расчет – стану его собственностью. Трофеем. Эта слабость великого и ужасного господина – главная приманка и наш самый серьезный рычаг.

Третий сценарий – реальность, известная только нам с Седовым и Аллой: никто не полетит в Турцию. Никто не сядет в тот самолет. Наш билет в один конец – в новый свет.

И вот, как мы это исполним: эпизод первый – одна счастливая семья прибывает в международный аэропорт. Денис, Алла, Август, Юлик и я. Заполненный ненужным барахлом увесистый багаж будет сдан на погрузочные ленты. В ручной клади только самое необходимое, документы с визами и деньги. У всех на руках посадочные талоны на рейс в Анталью и пустой паспорт.

Эпизод второй: паспортный контроль. Здесь мы с Аллой будем вынуждены работать над расстановкой фигур. Нам с Августом важно пройти к дальней будке, чтобы Голицын-старший не услышал мое настоящее имя и не имел возможности заглянуть в паспорт. Мы проходим в зону вылета и ждем остальных по ту сторону барьера. Денис, Алла и Юлик должны попасть к офицеру чуть с опозданием. Седов обо всем договорится со своими людьми в пограничной службе.

Эпизод третий: разделение. Денис, Алла и Юлик успешно проходят погранконтроль, но как только Голицын-старший касается турникета, к нему вежливо обращаются двое в форме. Они приглашают его пройти в служебное помещение для дополнительной проверки документов. Это стандартная процедура в рамках межведомственного соглашения – задержание выглядит как случайная выборочная проверка. Дениса уводят в изолированный кабинет Службы авиационной безопасности, а мы действуем без промедлений.

У нас считанные минуты, пока его будут «проверять», задавая уточняющие вопросы и сверяя данные по базам. Его телефон окажется в специальном боксе, так что он не сможет отзвониться своим людям.

Пока Денис будет находиться в кабинете, к Алле, Августу, Юлику и ко мне подойдет женщина в униформе авиакомпании. Она вежливо сообщит, что нас приглашают в зал для вип-клиентов. Всех проведут к служебному выходу, куда будет подан армейский микроавтобус. За рулем будет сам Седов. Никакого рейса в Анталью: военный транспорт въедет на охраняемую территорию аэродрома для бизнес-авиации. Нас будет ждать не терминал, а бетонная полоса и ангар с частным самолетом – заправленным и готовым к перелету через океан.

После ряда пересадок с дозаправками конечная цель – город Миннеаполис на берегу Миссисипи. Там нас встретят люди из программы защиты свидетелей. Мы получим новые имена, местные социальные номера и временный патронаж спецслужб. Высшие чины, которые имеют влияние на работу программы защиты, – именитые выходцы из СССР, а по совместительству верные товарищи Седова. Им отойдут все средства, которые Алла сумела вывести на счета номинальных держателей в обход мужа.

Август будет в ужасе, у него, скорее всего, упадет сахар, но на этот случай мы с лихвой запаслись медикаментами. Он-то думает, что в Миннесоту мы должны поехать в середине лета, причем с согласия отца и всего на неделю – ознакомиться с кампусом. Он верит, что, если мы оба захотим там остаться, у нас впереди месяцы подготовки, честных переговоров и легального оформления.

Но честных переговоров с Денисом Голицыным не существует. С ним возможен только обман, подлог и побег. Да и нет у меня в запасе целого лета.

Глава 21. Одна ошибка

На смену марту нехотя приходит апрель. Месяцы тянутся мучительно долго: я переписываю конспекты лекций, беру на дом дополнительные задания и, надо признать, здорово преуспеваю в учебе. Но время будто застыло, ничто не помогает поставить разлуку на перемотку. После пар наведываюсь в гости к Алле, от нечего делать вычищаю каждый уголок, пересаживаю цветы на веранде. Чтобы развлечься, придумываю себе задачи-квесты: прочитать пятьдесят страниц, разобраться со сломанным механизмом в часах с кукушкой, заполнить рецептами поваренную книгу.

Я так невыносимо скучаю по Августу, что даже решаюсь на крайние меры: принимаю приглашение Демьяна совместно посетить благотворительный бал. Идея разнообразить быт студенческой жизнью уже не кажется такой уж абсурдной – глядишь, и правда, время пойдет быстрее.

Как только расправляюсь с домашкой и бытовыми делами в особняке Голицыных, выныриваю на улицу. На сегодня у меня большие планы: нужно посетить рынок и попытаться раздобыть вечернее платье.

– Верунь, куда собралась? – кричит мне Алла из дверного проема. – Когда ждать?

С тех пор как мы с Августом вместе, домашнее тепло Аллы периодически изливается и на меня. Вижу, как ей хочется окружить меня заботой, но она держит себя в руках: я не ее дочь и давно не ребенок. Что до меня, то, не избалованная материнской лаской, я лишь рада чувствовать себя кому-то нужной. Выходит, все в плюсе.

– Я только на рынок сбегаю и сразу обратно!

– Что покупать собралась? Я все через доставку заказала!

– Мне нужно платье для университетского мероприятия.

– С рынка? – Алла комично крякает, и из ее рук выпадает кухонное полотенце. – Ну-ка зайди обратно в дом.

Начинаются суматошные сборы, Алла упаковывает Юлика и объявляет, что мы едем на шопинг.

Через пару часов мы уже бороздим лабиринты бутиков премиум-класса на окраине Москвы. Это какое-то многоуровневое царство стекла и света! Мне чудится, что воздух пахнет не только дезинфекцией и ароматами кофе по завышенным ценам, но и деньгами. Алла, за этот год привыкшая рассчитывать бюджет, изучает скидочные купоны. Все деньги, которые удается раздобыть, «отмывая» средства, которые Денис выделяет на ремонт, она переводит в валюту и откладывает подальше. Готовит подушку безопасности. Алла сама-то давно не одевалась в дорогих магазинах: себе и Юлику она берет практичные вещи по скидкам в масс-маркете, но для меня вдруг жаждет лоска. Как будто хочет одним красивым платьем компенсировать мне лишения из прошлой жизни. Юлик, которого вытащили из-за компьютера, ковыляет за нами, изображая пленного спартанца.

– Смотрите! – Он указывает на манекен в бахроме и коже. – Вера, если наденешь это на бал, с тебя точно никто глаз не спустит. Настоящая ковбойка будешь!

– Ага, Юлик, спасибо! – журю я его сквозь смех. – А то мало меня «деревенщиной» дразнят.

– Вера, не слушай его. Идемте сюда, тут дополнительный процент на коктейльные платья!

Примерочная становится моей импровизационной площадкой, а Юлик с Аллой – строгой, но ценящей качественный юмор аудиторией. Натягиваю очередное платье – в облипку и цвета ядовитого лайма, Юлик начинает жмуриться, как от яркого света.

– Ну что еще? – спрашиваю, выпуская импровизированный пар через нос.

– Ничего, – отмахивается он и надевает лучезарную улыбку. – Просто вспомнил, как мы с мамой клопов из малины вытаскивали. А так очень славный образ. Для мероприятия на тему защиты окружающей среды – самое то.

Алла мягко заталкивает меня обратно в гардероб и задвигает шторы. Следующий наряд на очереди – бледно-розовый «тюльпан» с оборками на плечах.

– Мило, очень женственно, – говорит Алла, поправляя складки, хотя ее взгляд кричит: «Сними это немедленно!»

– По-моему, это платье ждет, когда его купит женщина, которая вылезает из торта, – комментирует Юлик, набивая щеки мармеладом.

– А этому ты где нахватался? – хором изумляемся мы.

Я хохочу до слез, примеряя пятое, шестое, седьмое одеяние. Юлик все более умело изображает фэшн-критика, а Алла то помогает мне зашнуровать корсет, то сокрушается, приступая к спасательной операции по извлечению меня из челюстей неподдающейся молнии.

И наконец, происходит чудо!

Не списывая со счетов сектор с вывеской «брак», Алла изучает вешалки и вдруг извлекает бархатное темно-синее платье с укороченной юбкой. Оно напоминает мне безоблачное ночное небо в августе. А его свод усеян падающими звездами. Бархат такой нежный на ощупь, что я не перестаю мусолить юбку в руках. Безупречный крой, изящная отделка. Правда, кто-то из обладательниц пышных форм явно польстил себе, когда пытался втиснуться в этот наряд. Молния сзади не просто расходится – ее вырвали «с корнем».

– Ерунда, починим! Надевай! – командует Алла, и в ее голосе звучат нотки азарта.

Когда я выхожу к зеркалам, в примерочной воцаряется тишина. Даже Юлик перестает жевать. Алла медленно обходит меня кругом, поправляет ткань на плече.

– Берем, – тихо говорит она. – А украшения я тебе из своих подберу.

Я хочу возмутиться. Ну как берем? Дорого же! Опускаю глаза на бирку в поисках ценника и предполагаю, что даже с учетом всех возможных скидок платье окажется нам не по карману.

Но кассир приятно удивляет: на клубной карте Аллы обнаруживается какой-то волшебный накопительный бонус, и мы получаем наряд почти по человеческой стоимости! Уверена, примеряя в лучшем случае вологодские кружева на нашем рынке, меня ободрали бы ровно на такую же сумму. Только там не было бы бархатных банкеток в примерочной, а я бы стояла босыми ногами на грязной картонке.

– Спасибо, – кротко приобнимаю я Аллу. В ответ она начинает сиять.

Я не сомневаюсь, что воспоминание об этом дне запишется на подкорку и будет всплывать в голове всякий раз, когда мир покажется слишком холодным.

Мы обедаем на фуд-корте, таскаем с Юликом друг у друга картошку и болтаем на перебой. Материнское тепло, которое дарит Алла, смешивается с легким безумием выходного дня в компании названого брата. Спектр эмоций, которые я испытываю, греет меня куда сильнее, чем лучи весеннего солнца. Я чувствую себя частью семьи. И в этом главное сокровище.

Недоброе чувство одолевает меня еще на мраморной лестнице отеля, в котором университетские активисты арендовали помещение для банкета. Знаю ведь, что нахожусь не на своем месте: сейчас бы снять все эти жемчуга, накинуть толстовку да прыгнуть на электричку до поселка. Конец апреля, погода великолепная – самое время набрать у бабы Нины мороженого и разыскать на участке Голицыных Юлика. Он наверняка уже построил шалаш, в котором проводит все свободное время. Нырнуть бы в его домик из веток, угостить эскимо и всласть обляпаться шоколадом на пару, а не вот это все. Но я покорно тащусь в актовый зал.

Нарядный танцпол озарен светом хрустальных люстр, звуки классического струнного квартета радуют слух, а вот непрекращающийся звон бокалов кажется неуместной партией в сложившейся симфонии. Тосты льются рекой, бутылки шампанского исчезают из ведер со льдом одна за другой. В воздухе, смешиваясь с разнообразными духами, висит сладковатый запах алкоголя.

Я вижу, как лицо Демьяна меняется, когда он встречается со мной глазами. Все его привычные ужимки сходят на нет, во взгляде сверкает истинное изумление. Он замирает в двух шагах от меня и не находит слов. Молча и пристально он изучает мой образ: от носков туфель, купленных на «Авито», до темно-синего банта, который я с таким трудом закрепила на коротких волосах. Демьян выглядит не грозным старостой, а растерянным мальчишкой, которого поймали за просмотром похотливого журнала.

– Бесстыжева… – обретает он наконец дар речи. – Вера, ну ты просто превзошла себя!

Он берет мою руку осторожно, кончиками пальцев, и на мгновение задерживает в своей, прежде чем поднести к губам и поцеловать.

Я отдергиваю кисть и брезгливо вытираю ее о юбку со словами:

– Знаешь, где эти пальчики только что побывали?

Демьян почему-то решает, что я с ним флиртую:

– Дай-ка поразмыслить… Они скользили вглубь запретного сада? Касались бутона нежной розы?

– Ну какой же ты идиот! – подавляю неприятный спазм, ощущаю, будто проглотила слизня. – А вот и не угадал! Я чесала попу бездомной собаке.

Мозг Демьяна, настроенный на волну галантного флирта, не сразу декодирует шутку, а помешательство на почве чистоты берет свое. Он непроизвольно отшатывается, его взгляд, еще секунду назад томный и уверенный, теперь мечется по мне с мольбой в глазах. Хочет, чтобы я забрала слова обратно. Тыльной стороной ладони он немедленно проводит по губам.

– Ладно-ладно, шучу. Не истери, – выпаливаю я. Спешу успокоить, пока у него не случился припадок.

Он берет меня под руку и ведет вглубь зала, на нас концентрируется внимание шушукающихся сокурсниц. Кто-то даже снимает наше появление на камеру. Хорошо, что Август сам настоял на мероприятии, иначе я бы волновалась за снимки и чувствовала себя неловко.

Слышу шквал восторженных криков: девчонки с факультета – Аня, Лера, Катя – окружают нас с визгом, похожим на разноголосый гвалт чаек.

– Вера! Божечки! – Аня хватает меня за запястье, разглядывая браслет. – Винтаж, что ли?!

– И платье! – Лера даже не трогает его, лишь водит ладонью в сантиметре от бархата. – Ты в нем… ну космос просто.

Катя, самая язвительная и остроумная, скрещивает руки на груди и смотрит на меня с преувеличенной серьезностью.

– Так, все! Я устала завидовать! Ты говорила, у Августа есть брат? Можешь нас познакомить?

– Кать, ему до тебя еще расти и расти, – улыбаюсь я, а самой на секунду становится грустно. Однажды ведь Юлик и правда вырастет. Не будет таскаться за мной по пятам, звать играть в настолки. Так хочется, чтобы он остался мелким навсегда. – Слушайте, девчонки, вот же у нас староста неприкаянный. Забирайте!

Девушки понуро поджимают губы.

– Да он нищеброд, – шутливо толкает Демьяна в бок Катя.

Барышни весело заливаются, а Сенченко замирает. Привычная самоуверенность внезапно сходит с лица, обнажая уязвимость. От едких слов его броня будто дает трещину, а на поверхность проступает незажившая некогда обида. Он бледнеет, уголки губ мелко подрагивают.

– Ненадолго, – цедит он.

Смотрю на девиц с укоризной. Прекрасно понимаю, что чувствует Дёма, не ясно только одно: как он до сих пор не научился пропускать мимо ушей подобные глупые выпады.

– Знаете. – Слова вырываются из моих уст против воли. Обычно я предпочитаю держаться в тени. – Все мы почему-то измеряем счастье деньгами, в то время как настоящие сокровища – здесь. – Я слегка постукиваю пальцем по виску, намекая сокурсницам на существование интеллекта. – Деньги приходят и уходят, а ум и доброе сердце – это капитал, который не промотать.

Перевожу взгляд на Демьяна, дарю ему теплую улыбку поддержки. Он же, вместо моих дружеских жестов, распознает некое окно «возможностей».

– Отлично, Вера, тогда давай, как договаривались: с меня билет, с тебя балет, – грубая рука с неуместным напором скользит по моей талии. Движение не приятельское, а вызывающее.

– Я не танцую, – отрезаю с шипением. Не могу даже представить, что буду кружиться с кем-то, кроме Августа.

– Да чего ты такая напряженная? – криво усмехается Дёма. – Сейчас помогу тебе расслабиться!

К нам как раз подходит официант с подносом, уставленным узкими фужерами. Демьян берет столько бокалов, сколько может удержать в двух руках. Раздает девчонкам, а один протягивает мне.

Отвожу его руку.

– Не переношу алкоголь.

– Не танцует, не пьет. М-да, Бесстыжева, совсем свою фамилию не оправдываешь. Что бы сказали твои предки!

– А они прямо сейчас с нами! Шепчутся в моей голове! – Голос падает до таинственного шепота, я сужаю глаза в щелочки и чуть наклоняюсь, будто делюсь страшной тайной. – Советуют прокусить тебе шею и высосать кровь!

Напрягаю кисти, превращаю их в две когтистые лапы и в шутку атакую Демьяна. Тот даже не смеется, вот болван. Только оборачивается по сторонам, проверяя, не смотрят ли на нас косо. Август бы сразу выкупил прикол и погнался бы за мной. А больше всего мне нравится в Голицыне, что ему абсолютно плевать, осуждают ли нас со стороны: он всегда не прочь подурачиться.

Время тянется как резина, а в голове сгустился кисель. Одногруппники трансформируются в размытые, хаотичные пятна, ну хоть Демьян трезвый. И как всегда назойливый: подносит мне очередной стакан – в нем что-то красное и вязкое: то ли морс, то ли гранатовый сок. Я цежу эту жижу, чтобы занять руки и чтобы он отстал.

Скука перерастает в физическую тяжесть. Сначала слабеют колени. Потом в висках начинает тихо стучать, а зал медленно вращается по часовой стрелке. Я вспоминаю, что почти ничего не ела – рассчитывала на светский ужин, а на столе лишь холодные канапе.

Мне нужен воздух. Срочно. Сейчас!

Поднимаюсь из-за стола слишком резко, это становится фатальной ошибкой: голова сразу идет кругом. Ноги не слушаются. Держась за спинки стульев, я кое-как бреду к выходу. Лестница превращается в эскалатор и плывет вниз перед глазами. Кто-то хватает меня за руку выше локтя.

– Бесстыжева, все-таки наклюкалась? – Голос Леры неестественно громкий. – А строила из себя недотрогу! Проводить в уборную?

– Нет, – бормочу я и вырываюсь. Не охота, чтобы меня нянчили и видели слабой. – Сейчас вызову такси.

– Спущусь с тобой вниз, идем.

– Лер, не надо, отдыхай. Мне просто нужен воздух.

– Напишешь, как домой доедешь?!

– Угу.

Наконец удается отделаться от непрошеной компании, а тем временем ступени сливаются в мраморную гладь. Я все еще надеюсь самостоятельно преодолеть спуск: кое-как справляюсь с парой пролетов, а на третьем спотыкаюсь и падаю на колени. Чьи-то неуверенные руки отрывают меня от земли, обнимают за талию. Я пытаюсь связать хоть два слова, хочу спросить, кто со мной, но язык не поворачивается, а перед глазами то темнеет, то вспыхивает яркая полоса.