Текст книги "Всплыть со дна в поселке Воровского (СИ)"

Автор книги: Палома Оклахома

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Глава 33. Последнее «прощай»

Когда я думаю обо всех нелегких испытаниях, что выпали на мою долю, а также на долю Августа и его мамы с братом, когда думаю о самоотверженном поступке совсем юной Насти, когда вспоминаю о доброте Вити и его готовности без колебаний прийти на помощь ближнему, а также о задорной жизненной позиции Даши, не сдающейся даже под натиском самых тяжких невзгод, – я невольно ловлю себя на мысли: главное богатство – это не что иное, как человеческие сердца.

На пути Анфисы Ланиной также возник смертельный квест. Однако, его последний уровень остался непройденным, как она ни боролась. А объединяет нас одно: в разные периоды времени все мы оказались связаны одной цепью, звенья которой носят фамилию Голицыны. Что за разрушительная патология встроена в цепочку их ДНК? Родовое проклятие? Неотвратимая карма? Можно ли как-то разорвать эту смертоносную сделку с дьяволом?

Мы с Августом все еще ищем общий язык и пытаемся нащупать подход друг к другу, но лед точно тронулся. Минувшим вечером домашним советом нашего маленького племени было решено сорвать маски. Мы выложили друг другу все, что скрывали с первой минуты знакомства и утаивали по сей день. Я рассказала Августу и Даше свою историю с самого начала, включая эпизод с «контрактом». В какой-то момент мне показалось, что спасительная инъекция теперь требуется не одному Августу: с таким трудом Даша высидела мой рассказ. То и дело ей приходилось отлучаться в ванную, чтобы умыться.

Август сначала впал в ступор, но затем его ярость стала разрастаться как снежный ком. Пришлось долго приводить его в чувства: под влиянием недомогания или же просто обезумев от горя, он рвался пойти на отца с голыми руками. Мы еле сдержали его, клянусь, я видела в его глазах ту толику безумия, которое некогда наблюдала и в зрачках Дениса Голицына. Меня пронзил ужас.

Когда солнце стало клониться к закату и первая волна эмоций прошла, мы понемногу стали приходить в себя. Каждый справлялся с новостями по-своему.

В тишине Август сделал тяжелое признание: мать целенаправленно формировала в его сознании ложную картину. Алла сочинила историю о моем малодушии, о том, что я разлюбила Августа, испугалась переезда в Штаты и попросту сбежала к другому избраннику.

Но одной лишь лжи оказалось мало: для убедительности требовались «доказательства». Так, мой жест доброй воли с уничтожением документов Дениса в аэропорту превратился из прощального «подарка» в дорогостоящую услугу. Алла сказала Августу, что вознаграждение было настолько щедрым, что я со своим новым женихом буду жить припеваючи до скончания дней.

Я не злюсь на нее, я знаю, что она сделала это, чтобы навсегда убить в сыне любые теплые чувства, направленные в мою сторону. Только так он смог бы жить дальше, не прорабатывая план возвращения за мной на Родину.

Мы с Дашкой поведали Августу, как трудились на фабрике, где и познакомились. Мы обе с удивлением отметили, что вспоминаем то время с ностальгией. Оборачиваясь назад, я вижу, сколько искренней заботы и тепла мы подарили друг другу в ту пору и какими сильными стали. Нам все по плечу. Да и вообще, если бы надо было прожить тот период снова, я бы сделала это, не раздумывая: ни на что на свете я бы не променяла дружбу с Дашкой.

Слушая рассказ о коммуникации с Седовым, чьи методы советской закалки постепенно доводили меня до депрессии, Август непрерывно проверял сахар. Все мы многое пережили, но теперь, когда скелетов в шкафу не осталось, мы как никогда прежде готовы дать отпор Денису Голицыну. Пришло время человеку, который исковеркал десятки судеб, пройти свой жизненный урок.

Сплю тревожно, постоянно просыпаюсь: то мне чудится холодный омут карьера с черной пастью коллектора, то подвал бойлерной с его посланиями и неистовыми завываниями. Потом снится трап самолета, по которому от меня навсегда уходит Август. Просыпаюсь в поту. Единственное, что помогает заземлиться на время и вновь задремать, – теплая рука Августа, лежащая на моей талии.

Прежде чем провалиться в поверхностный сон, который был необходим, чтобы оставаться в здравом рассудке, мы с ребятами опубликовали последнее письмо от имени Анфисы. К нему мы прикрепили фотографии засечек, сделанных в котельной «Девятого». Наши телефоны то и дело тренькали от бесперебойно сыплющихся оповещений: имидж, который мы выстроили со знанием дела, образ, который мы возродили из пепла, воистину явил себя миру. Прощальное послание Ланиной, созданное моими руками, сорвало пломбу и развязало толпе руки.

От: Фиса Ланина

Тема: Вся жизнь – это цепь расставаний

Место: 55.7ZZ411, 38.32776Z

Легенды не рождаются на пустом месте. А мифы – это эхо реальных человеческих судеб. Проезжая в ночи мимо просеки, вы все еще вспоминаете девушку в белом, молившую о помощи? Ту, от платья которой на траве остались лишь лоскуты?.. Для кого-то это – леденящая душу сказка. А для меня – быль. Прошу, не терзай себя, усталый шофер. Тот, кто приметил беглянку, но в смятении пронесся мимо. Ты не мог и подумать, что безобидный мотылек летит на твой свет, спасаясь от тьмы.

Друзья, а вы бы остановились?

***

Давно ли вы перестали судачить о стенаниях, доносящихся из-под земли? Кто-то крестился, проходя мимо, кто-то плевал через плечо. А кто-то уверял: «Так пищат крысы».

На самом же деле, так звучат муки истерзанной души, заточенной в бетонную коробку. Время в той каменной утробе текло иначе – его нельзя было измерить часами. Дни исчислялись засечками на штукатурке: неделя за неделей, год за годом. Жалкая попытка оставить хоть какой-то след в истории.

Мучитель пользовался моим телом без спроса, но я держалась, выжидала, готовилась дать отпор. Думала, что душа моя при всех унижениях останется чистой, нетронутой… Как же я ошиблась. К моему ужасу стало понятно: к концу лета стены склепа наполнит биение еще одного сердечка. Совсем крохотного и безобидного. Самого невинного.

А приходилось ли вам искать выход из подземелья? Делитесь лайфхаками в комментариях, вдруг еще кому пригодятся столь редкие знания.

Изверг-то остался на свободе…

***

Ну что ж, приходит время сказать «до свидания». И у меня для вас последняя сказка: там, где ил мягче бархата, вода темнее ночи, а глубина объемнее человеческой памяти, мы наконец-то и встретились. Все те, чьи имена давно позабыты, но чье эхо ветер носит по округе. Друзья по несчастью любят шутить, называют себя «Высшей Лигой».

Мы благодарны Ангелу, что помог нам всплыть со дна. В тот момент, когда резная тень от медных крыльев легла на воду, красивый профиль проявился на черной глади, а крупные слезы растворились в пучине – стальная рука сжалась в кулак. Одним рывком нас подняли из бездны, чтобы в последний раз мы могли сказать: «Прощай».

Спросите у своих сердец: чью фамилию носят ожившие легенды? Кто забрал наши жизни?

Ваша Фиса,

Добавлено сегодня, в 21:00.

Хватаю с тумбочки телефон – на дворе сильно заполночь, – изучаю последние новости. Волнения не утихали много часов к ряду, мы и не рассчитывали на такой резонанс: поселковые старожилы взяли штурмом «Девятый», хотели своими глазами увидеть засечки. Независимые журналисты тем временем пронюхали адрес особняка Голицыных и наведались в гости – искали хозяина, жителям СНТ пришлось вызывать полицию. Тут и там всплывают сводки о беспорядках на объектах карьера, а общее напряжение достигает критической отметки и грозится перерасти в неконтролируемый бунт. Окрестности гудят, как растревоженный улей, и все громче звучат призывы к самосудной расправе.

К накалу ночных страстей и мстительного безумия прибавляется искусное проявление скорби: крылатую заступницу за ночь увили цветами шиповника, жасмина и одуванчиками. Односельчане несли к подножию пожелтевшие фотографии с Анфисой – у кого какие сохранились, – выкладывали мягкие игрушки, зажигали свечи в жестяных банках, писали письма. Каждый счел своим долгом поделиться изображениями мемориала в сетях, но вскоре снимки покинули границы местного чата и добрались до экранов федерального телевидения. Горько и очень красиво: это не поминки Анфисы – это ее возвращение домой. Она снова здесь, среди своих, окружена светом, теплом и заботой.

Жар рук Августа согревает и не дает расщепиться на атомы в эпицентре этого разрушительного шторма. Снаружи – хаос. Внутри комнаты – наш маленький мир. Его губы касаются моих, и от этого простого движения, такого нового и одновременно привычного, я ощущаю пьянящее головокружение. Его язык совершает легкий толчок, а моя сердечно-сосудистая система вынуждена справляться с небывалой нагрузкой. Не хочу, чтобы этот поцелуй заканчивался, даже если это будет стоить мне последнего глотка кислорода. Мы держимся за суровую реальность, в которой, вопреки всем противоречащим обстоятельствам, снова имеем шанс существовать вместе.

Идиллия длится ровно три вдоха. Из комнаты Даши вырывается звук, от которого кровь стынет в жилах. Не крик, не вопль – короткий, сдавленный хрип, будто одним движением у человека из груди вырывают сердце.

Даша сидит на полу, скрючившись, телефон валяется у ее ног. Мертвенный свет ложится на бледное лицо, делая его совсем безжизненным. Ее руки обмякают, широко распахнутые глаза смотрят в одну точку, по щекам бегут слезы. Все тело бьет крупная дрожь.

Не произнося ни слова, Август поднимает телефон, смотрит на дисплей долю секунды, затем его лицо становится каменным.

Обнимаю Дашку за плечи и тоже заглядываю в экран: мессенджер, который Холодильник с Дашей используют для конспирации, оповещает об одном новом сообщении.

Витя сидит на каком-то железном стуле в темноте, силуэт выхвачен вспышкой. Руки заведены за спину, кисти туго обхвачены кабельными стяжками. Залитые кровью пальцы неестественно вывернуты, голова бессильно опустилась на грудь. Никаких намеков, в сознании он или нет. Только эта беспомощная, сломленная поза.

Под фотографией контрольный выстрел: «Что, сопляк, в этот раз спрятался не за юбкой? Удивил старика, вот честное слово! Приезжай, постой за себя как мужик».

Ниже – набор координат.

Глава 34. Рыбам на корм

– Стой, стой, стой! – кричу, бросаясь Августу в ноги. Стараюсь задержать его хоть на долю секунды. – Ну не тупи, это же ловушка, он этой реакции от тебя и ждет!

– Его нельзя там бросать!

– Конечно нельзя! Только, чтобы через час вы с Витей оба не всплыли на поверхности карьера, лучше подумать головой. Послушай, Август, не мне тебе рассказывать, что матч на домашнем поле дает команде весомое преимущество.

Мне видны судороги, которыми сводит его мышцы, каждая клетка рвется в бой. Но упоминание игры заставляет его застыть на мгновение – срабатывает рефлекс. Взгляд перестает пылать безумием, голова проясняется. Он медленно поворачивается ко мне.

Отлично, уловка работает! Я продолжаю:

– На своем льду ты знаешь каждую впадину, каждый бугор, – говорю почти шепотом, держу на мушке призрачный фокус его внимания. – Здесь наши стены, наши болельщики. Мы не бросимся вслепую покорять чужую площадку. Мы заставим врага играть на нашей территории, по нашим правилам.

Август готов меня выслушать, но я все равно запираю входную дверь изнутри, а ключ забираю с собой. Удаляюсь в комнату и по пути прошу Голицына сделать Дашке чай – короткое, бытовое задание, якорь в бушующем море эмоций.

А мне нужно время, чтобы подготовиться к главному стриму в своей «ослепительной» карьере.

***

Открываю потертый чемодан и надеваю платье Анфисы – то, в котором чаще всего видела ее на фото, покрываю плечи ее шалью, чуть подкрашиваю ресницы, а щеки выбеливаю пудрой. Устанавливаю кольцевую лампу – холодный свет неона бликует в зеркале, и я вглядываюсь в свое отражение.

Есть в наших с Анфисой образах что-то общее, но тут речь вовсе не о генетике. Сходство порождено средой обитания: бледность кожи – не наследственная черта, а результат посуточных смен в непропускающих солнце стенах предприятий. В отличие от дачников, поселковым трудягам некогда понежиться на шезлонге. Длинные волосы – вообще непозволительная роскошь! Локоны требуют дорогостоящих средств и времени для ухода. Короткое каре – вот самый практичный вариант: и женственно, и мыть легко, и укладка не требуется. Болезненная худощавость – результат изнуряющего распорядка. Мы с Анфисой – продукты единой реальности, бойцы, вышедшие с одного поля боя. Нашего сходства достаточно для воплощения моей цели. Думаю, именно сила духа, заточенная в хрупкой фарфоровой оболочке, и привлекает Дениса. Типаж, на который он так падок.

Приготовления окончены, ставлю Дашкин телефон на штатив, вооружаюсь дневником Анфисы, усаживаюсь перед объективом вполоборота: мое лицо сокрыто тенью, а тетрадь я держу так, чтобы каждую строчку в ней было видно. С теплотой в голосе, от которой меня выворачивает, зачитываю признание в любви. Уверена, до сегодняшней поры Денису Голицыну не суждено было слышать подобных речей в свой адрес. Из-за слепой жажды власти и собственной нетерпимости он так и не узнал, что желанная девушка сделала искренний выбор в его пользу. Без принуждения, не под давлением силы, а по любви. Эта рукопись хранит в себе последнее свидетельство шанса, который Денис упустил.

– Пришло время сказать Диме правду, – читаю вслух, отыгрываю свою роль, управляю эмоциями в голосе. – Сделаю это сегодня, на карьере, когда по традиции пойдем встречать закат.

Постскриптум: Дорогой Д, именно сейчас, когда я наконец решилась – хочу кричать твое имя во весь голос! Мой Денис, я тебя… – обрываю фразу специально. Держу интригу.

Он захочет увидеть заветное признание своими глазами. Встаю, не поворачиваюсь в кадр, но добавляю:

– Через час свидетелем нашей встречи станет посланник, зависший меж небом и землей.

Пересматриваю видео: справилась одним дублем. Что сказать, профессионалка со стажем…

Отправляю файл на Витин номер: Голицын держит аппарат под своим контролем. Руки трясутся. Сердце колотится, отбивает обратный отсчет. Гадаю, не перегнула ли с провокацией, направив вместо точных координат поэтичный шифр.

«✓ Доставлено».

Тишина. Время останавливается.

«✓ ✓ Просмотрено».

Ловлю себя на мысли, что перестаю дышать. Назад дороги нет.

Ответ приходит без промедления:

v_holodos

«Возомнила себя бессмертной?

Ну, жди в гости, коли не боишься»

Он все понял. Ввязался в игру. Строчу и отправляю дерзкий ответ, моя задача вынудить его действовать в одиночку:

dasha_abuser

«Сколько патронов-то брать?

Много головорезов заявится?»

v_holodos

«В твою черепушку хватит и штуки».

Он оставляет за собой последнее слово.

***

Спустя пару минут Даша с Августом досматривают отправленное Денису видео и случившуюся с ним же лихую переписку. Инстинктивно они хватают друг друга за руки: приятно смотреть на то, как они успели подружиться. Бабочкина вздрагивает, лицо Августа теряет цвет. Он садится на табурет, движения становятся слишком медленными. Дышит часто и глубоко. Гипогликемия. Стресс сжигает его глюкозу.

Прибор он пытается достать сам, но пальцы скользят мимо молнии на кармане. Спешу помочь: проделываю все необходимые манипуляции.

– Даш, – поворачиваю голову, не отрываясь от Августа, – у меня в комнате гель с глюкозой. А в холодильнике сок – тащи сюда скорее.

Дашка вздрагивает на слове «холодильник» и поджимает губы, я понимаю, как ей сейчас тяжело, но у меня все под контролем. Я знаю, что этот мерзавец не тронул Витю: приберег для того, чтобы изувечить у Августа на глазах.

Сделать этого он не успеет, первым сыграет в ящик.

Август сидит с закрытыми веками, его плечи слегка подрагивают. Дашка вручает ему сладкую бомбу.

– Голицын, мне нужно, чтобы ты остался дома, – включаю приказательный тон. – Я сейчас пойду к мемориалу и подложу туда дневник.

– Только через мой труп, – хрипит он и сразу пытается подняться.

Тащить на такое дело диабетика – что ни говори, задача не сахар. Но я знала, что не смогу от него отделаться.

– Понятно, – смиряюсь довольно быстро. Нет смысла спорить, нам надо спешить: Денис явится к памятнику в любую минуту. – Тогда давайте сделаем так: я буду тянуть время, выводить его на разговор, а ваша с Дашей задача – записать все на видео. Проверьте память и заряд на своих телефонах. Один заснимет общую картину, другая будет вести прямой эфир в поселковом чате.

Я наспех излагаю друзьям отчаянный план, не так давно родившийся в недрах моего сознания. По мере рассказа наблюдаю, как их лица все сильнее омрачаются, а в глазах тлеют угольки: им страшно, они испытывают тихий ужас перед грядущим противостоянием. Тогда я включаю силу убеждения на полную мощность, напоминаю про железный аргумент: нам надо разведать, где держат Витю, а вытянуть это из Голицына можно лишь хитростью. Под моим давлением, под тяжестью нашего положения воля ребят постепенно ослабевает, и они начинают понуро кивать головами.

Даша и Август принимают мои условия с молчаливой покорностью людей, осознающих, что иного пути не существует.

– Нужно идти, ребята, времени мало, – поторапливаю друзей, не даю им до конца переварить замысел и найти фатальные огрехи.

– Если он хоть пальцем тебя тронет… – шипит Август, стиснув зубы.

– То ты будешь рядом, – подыгрываю ему, хотя самой страшно представить, куда нас заведет моя авантюра.

На полицию надежды нет, все структуры прожаты покровителями Голицына. Добиться справедливости для Анфисы, для нас, для других жертв и их семей поможет только рука народа. Я верю в наших односельчан: всплеск солидарности, подъем единства, которые случились сейчас в Воровского, и те глубинные чувства, которые пробудил в людях воспрявший из пепла дух Анфисы, – все это неукротимая энергия. Только она сейчас способна вершить правосудие.

***

Я делаю последний шаг. Ноги ватные и с трудом подчиняются – я будто вязну в смоле. Каждая мышца протестует, посылая в мозг сигналы бедствия. Но я заставляю себя двигаться вперед.

Выхожу в свет фонаря намеренно. Встаю так, чтобы холодные лучи падали мне на лицо, чтобы он четко понимал, с кем имеет дело. От приступа паники кожа под теплой шалью покрылась испариной, но я виду не подаю. Держусь уверенно: позвонок за позвонком выправляю осанку, расправляю плечи. За моей спиной возвышается крылатая заступница, я чувствую ее силу и мощь, вздергиваю подбородок решительно, почти вызывающе.

Из общей массы ночных силуэтов, состоящих из парковых зарослей, выделяется грузная тень. Денис идет пешком от главной улицы, тоже выступает на свет.

Он сокращает дистанцию, но все же останавливается в паре метров. Смотрю на физиономию и не угадываю в ней прежнего монстра. Усталый возрастной господин. Его дорогой пиджак висит мешком, заломы ткани напоминают изношенную кожу рептилии. Плечи стали покатыми, на лице раздражение и утомленное недоумение. Он не сверкает мощью, его ментальное заболевание – безумие, которое он выбрал лелеять, а не лечить, – поступательно жрало его изнутри все эти годы. Я больше его не боюсь.

Гаснет последняя искра страха: он не всесилен. Вся его власть, все богатства – это пыль, клуб которой почти рассеялся и обнажил гнетущую пустоту. Тиран понял, что обречен на одиночество, и, похоже, это единственная вещь, которая вселяет в него ужас. За моей же спиной – нерушимая сила дружбы и щит безусловной любви.

– Ну и чего ты тут расхаживаешь? – Голос Голицына – это сухой треск истлевших черепушек. Он смотрит на меня, как на аномалию, сбой в матрице. – Твои кости должны быть сейчас на экспертизе. С другими останками, выловленными из карьера. Руки кому-то оторвать придется, как покончу с тобой.

Он ухмыляется.

– Ну вот видите, надо самостоятельно задачи решать, а не делегировать кому попало, – вступаю я с иронией и вызовом.

Ни один нерв у меня не дрогнет, я больше не боюсь этого человека, он жалок и слаб.

– Тоже верно, – соглашается он с неожиданной легкостью. Мы словно обсуждаем качество работы подрядчика. – Та, с которой я лично разобрался, видео с того света мне не шлет.

– Видео нет, – соглашаюсь я, делая шаг навстречу. – Но вот письмецо все же нашло адресата.

Швыряю тетрадь, она описывает в воздухе короткую дугу и метит дать Денису пощечину. Тот ловит дневник рефлекторно. Медленно, с преувеличенной неохотой и высокомерной скукой он листает страницы. Его взгляд скользит по строчкам, сверяет почерк, устанавливает принадлежность. Он не станет читать послание сейчас – надеется сделать это дома, надев махровый халат, очки и плеснув в хрусталь дорогой напиток. Как же он ошибается, полагая, что у него будет такая возможность.

В выражении его лица – напускная безынтересность. Хочет, чтобы я не смекнула, что он тронут и удивлен. Подарок дорог его загнившему сердцу, я понимаю это по тому, как бережно он приглаживает обложку, как осторожно засовывает тетрадь во внутренний карман, как прижимает реликвию к груди.

– Уже даже не екает? – подначиваю я.

– А ты что, хочешь из меня монолог антагониста вытянуть? – Его губы растягиваются в гримасе, отдаленно напоминающей улыбку. Он смотрит поверх моей головы, изучает ангела у меня за спиной. – Ну и где твоя скрытая камера? Куда вещать?

– Не переживайте за ракурс. – Мой голос холодный и ровный. Я словно диктор, дающий объявление. – Композиция будет безупречной.

Молчание. Оно длится ровно три удара моего сердца.

– Все-то у тебя схвачено, – наконец произносит он со снисходительной ноткой уважения. – Вот с первой встречи ты мне запала. В который раз жаль тебя убивать…

– А родного брата было не жалко? – блефую я, не знаю, чем кончится этот маневр. – А Анфису?

– Я их не убивал! – рявкает он, и мне кажется, что не от злости, а от ущемления достоинства.

Я чувствую – не вижу, а именно чувствую, – как внутри у него прорывается плотина. Исповедь готовится излиться наружу.

– Все у Анфисы было! – Его голос глохнет, становится натужным. – По тем временам то, как она жила, не могли себе позволить даже отпрыски министров.

– В подвале-то? – неподдельно изумляюсь, лицо искривляется гримасой.

Он молчит пару секунд, переваривает насмешку. Решает: броситься на меня прямо сейчас или расквитаться чуть позже.

– Я не мог ее выпустить. Она была сама не своя после трагедии с… – Он заминается, не может произнести слово. – Димой. Ей нужно было время, чтобы справиться с травмой, с утратой. Чтобы принять, что ее мир – это теперь только я.

– Трагедия? – стараюсь придать голосу участия, выгибаю брови. Денису сложно говорить о брате, похоже, родственные узы что-то да значат для него.

– Так я ж шугануть хотел плута мелкого, – выдавливает он. – Приехал за ними, смотрю, а Дима прет на Анфиску, руки свои шаловливые распускает. Она отпирается, вежливо, как всегда. Мол, отстань, а глаза у нее круглые, разволновалась девчонка. Этот все тычет мордой своей луковой ей в шею.

Голицын делает резкий вдох, будто снова оказывается там, на карьере.

– Я припустил к ним, рука сама поднялась. Схватил повесу, тряхнул разок другой да и замахнулся пошире, проучил затрещиной. А Дима возьми да и отшатнись к самому краю. Никогда ноги его не держат, и как только в армии выжил? Кубарем рухнул вниз.

Денис замолкает, смотрит в темноту, вытирает ладонью рот.

– Мы ринулись к воде. Пока спускались по склону, пока плыли… Он уже не дышал. Выволокли на берег: вентиляцию легких мы делали пока не стемнело, но его глаза уже стали стеклянными. Так и сидели на мокрых камнях, а на руках – труп братишки. Трагедия. Несчастный случай, и все тут. Больше нечего сказать.

Он делится версией тихо, и хоть слова звучат как зазубренный монолог, сквозь беспристрастный голос просачивается весь ужас того вечера: ледяная вода и тяжесть безжизненного тела молодого братишки.

– Не хотелось срок мотать. Ни за что бы ведь посадили! Я Анфисе говорю – иди в машину, ты ничего не видела, я со всем разберусь. А она в слезы, в истерику, все припадала к груди его, умоляла в больницу ехать, твердила, что еще можно помочь. Но я видел ситуацию четко: тело начало терять температуру. Потихоньку я начал ее оттаскивать: она озябшая, мокрая. Ее рассудок, казалось, помутился: она била меня всем, что попадало под руку – булыжником, палкой, изодрала мне кожу в кровь. Сама о камни изранилась – вся одежда в красных подтеках была. Скрутил ее кое-как, закутал в телогрейку и запер в машине. А тело меньшого брата… Всегда он любил этот карьер – уединение, простор, крик чаек над головой. Место, где ему было спокойно. Техническую систему коллектора как раз запустили: ожил подводный лабиринт. Уж там его никто не потревожит.

Вез Анфису проселочной дорогой, ломал голову, как успокоить да обогреть. А она вся обезумела: кричала, билась, пыталась выпрыгнуть на ходу. Внезапно она выудила гаечный ключ и с такой силой саданула в затылок, что меня оглушило. Пока я отходил, она сорвала блокировку с двери и пулей вылетела из машины. Понеслась босиком по просеке. Ну, думаю, все – теперь свидетели, суд, срок, а ведь жизнь у нас еще могла сложиться. И тут удача: встречная машина взяла да и пронеслась мимо. Я поймал Анфису, связал осторожно и уложил в багажник.

Жилье для нее я обустраивал кропотливо – это был не подвал, как ты смела выразиться, это был элитный бункер. Нам обоим было нужно, чтобы все улеглось.

– За пять лет не стало понятно, что она не оправится? – склоняю я голову.

– Да ведь все у нее было, все, – прокручивает он заезженную пластинку. – Вон, сопляка завели. Радовалась как дура, и я, болван, вместе с ней… Думал заживем… Понабрал частных врачей, подготовили родильную. Да перевезти ее не успел – мелкий уродец полез раньше срока. Меня задержала сделка, а когда примчался, она уже вся истекла кровью.

Мать на тот свет отошла, а щенок так и жался к остывшей груди. «Август, Август» – каждый день одна песня. Передо мной бы так благоговела! Ненавижу! Никчемный выродок погубил мою единственную отраду. Дрессировал я отребье разумно: при каждой возможности он мотал на ус урок – кровью платил за смерть Анфисы. Думал, хоть смена достойная мне подрастет, да уж куда там. Никудышный вышел помет.

Во мне плещется столько желчи, что я вот-вот захлебнусь.

– Самое жалкое зрелище – безумец, который считает себя разумным, не так ли, Денис? – цежу сквозь зубы.

– Для тебя – Денис Юрьевич Голицын. – Он уже в ярости. Мои слова попадают четко в цель, вместо воздуха он пышет гневом.

– Вы не достойны носить ни эту фамилию, ни доброе отчество.

– Отец мой – бесхребетник! Сколотил эту уродливую стеллу и отдал честь ненаглядной невестке! Скупец проклятый! Это не обелиск, а глыба дерьма! – Денис стремительно сокращает дистанцию и ревет подобно разъяренному зверю. Он несется на памятник, а на этом пути нахожусь я.

Меня закручивает в водоворот ярости. Денис крушит конструкцию на составляющие, отрывает куски арматуры, подбирает годный инструмент для моих пыток. Во все стороны летят огрызки железа и ржавые завитки – имитация перьев на стальных крыльях.

Август давно покинул укрытие и уже несется мне на подмогу. Дашка же, хоть и подходит ближе, не прекращает съемку. Призывает на помощь сельчан: в прямом эфире она транслирует бесславное падение Безымянной стражницы.

И это работает. Сначала зажигаются пара окон в доме напротив, затем просыпаются бараки и начинаются шевеления в частных дворах. Цепная реакция разрастается: скрипят входные двери, заводятся моторы, на улицу высыпают люди – то отдельными кучками, то целой толпой: очень быстро они сливаются в единую массу.

Беспощадное кольцо сжимается все плотнее. Я не успеваю осознать, в какой миг Денис достигает крайней стадии своего безумия. Он принимает решение использовать меня вместо шарового тарана и превращает в снаряд. Мозг обрабатывает происходящее с отставанием в долю секунды. Земля уходит из-под ног, я не успеваю сгруппироваться и лечу головой прямо на торчащие штыри. Физика неумолима, но Август уже совсем рядом.

Последнее что я вижу, прежде чем мы вместе врезаемся в каркас – то как его руки смыкаются вокруг моей талии. Я чувсттвую как напрягаются его мышцы, когда он заключает меня в крепкие объятия и разворачивает так, чтобы подставить под удар свой корпус. В последний миг вместо железобетона моя голова вжимается в его грудь. Всю ярость столкновения Август принимает на себя.

Нас накрывает лавиной обломков. Оторванные трубы, острые клинки, проржавевшие листы – все это с грохотом обрушивается сверху, погребая нас под собой. Август закрывает мою голову, я слышу, как воздух вырывается из его легких, но это не стоны. Это звук сброшенных оков.

Август помогает мне высвободиться, в мгновение ока выталкивает прочь с поля боя, поднимается и обрушивает на Дениса заслуженную кару. В его сокрушительном натиске отсутствует наследственная жестокость. Это сила правосудия.

И именно в этот момент Дениса «выручают» поселковые бугаи. Они врываются в эпицентр тайфуном, сметающим все на пути. Несколько человек бережно оттаскивают Августа за плечи со словами: «Не тебе марать руки, сынок». Поначалу их вмешательство выглядит как спасение. Но я не вижу сострадания ни в одной из сотен пар почерневших от жажды возмездия глаз. Есть только холодное решение: отправить падаль на корм рыбам.

Кольцо верзил смыкается плотнее. Они уже не толпятся – они выстраиваются частоколом, плечом к плечу. В этой организованности есть что-то древнее и устрашающее. Глаза мужчин кажутся пустыми.

Дениса больше не видно. Его поглотила живая стена. Поначалу мы еще слышим его голос – хрипло, с надрывом он изрыгает ядовитую брань и грохочет о деньгах, связях и том, что всех причастные сгниют на нарах. Потом голос обрывается, и продолжают быть слышны лишь утробные звуки – мычание, будто ему основательно заткнули рот комом затхлого тряпья.

Кто-то из воротил отходит в сторону, машет рукой в темноту. Из переулка выползают пара ржавых «девяток», за ними уазик и каблучок. Фары никто не включает. Толпа перемещается к транспорту, слышно хлопанье дверец. Часть громил молча рассаживаются по машинам. Месиво превращается в порядок, в какой-то отработанный до автоматизма ритуал.

Нас с Дашей колотит – жмемся друг к другу, держимся за руки. Август стоит позади нас. Одна его рука ложится мне на спину, другая сжимает Дашкино плечо. Озираемся по сторонам, на улицы выходит еще больше жителей, на этот раз преимущественно женщины, кто в домашних халатах, кто в тапочках на босу ногу, кто с бигуди. Нас осматривают, опрашивают, проверяют, целы ли мы. Кто-то протягивает термос, кто-то сосуд с напитком покрепче.

Слышен визг колес, автомобили поселковых трудяг один за другим скрываются из вида, кольцо оставшихся мужчин размыкается, и на образовавшемся пустыре, к своему удивлению, мы не находим Дениса. Пусто, будто и не было его вовсе.