Текст книги "Всплыть со дна в поселке Воровского (СИ)"

Автор книги: Палома Оклахома

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Глава 16. Лучший год в моей жизни. Лето

Несусь по лестничной клетке, перепархивая пролеты и перепрыгивая по две-три ступени за раз. Распахиваю подъездную дверь, и меня накрывает волной горячего воздуха, пропитанного сладким ароматом жасмина. Так пахнет утро, с которого начинается новая жизнь. Так пахнет свобода. У меня есть ровно год. Целых триста шестьдесят пять дней для того, чтобы все предусмотреть и продумать наперед. Но главное – я не одна. Полковник Седов сказал, что условия составленного мной контракта дают делу лазейку.

Август разбудил меня сообщением: «Твое пророчество, кажется, сбылось. Жду у нашего места». А после я только и успела, что заглянуть в комнату мамы – убедиться, что визит к немощной дочери она отложила, плеснуть в лицо ледяной водой и натянуть на пятую точку первые попавшиеся шорты. Даже зубы чистила в турборежиме, не могла оттягивать встречу ни на мгновение. Хоть мы и расстались каких-то часов десять назад, я уже соскучилась.

Замечаю Голицыных еще с крыльца: Август сложил руки на груди и плечом подпирает дверной косяк у ларька. Его необъятная хоккейная сумка льнет к ногам, как верный пес. На ступеньках, поднявшись на цыпочки, балансирует Юлик. Маленький нос липнет к стеклу с ассортиментом, и, вероятнее всего, с той стороны прилавка баба Нина наблюдает любопытный поросячий пятачок. Вид у Юлика серьезный. Еще бы! Эскимо, рожок или фруктовый лед? Старший брат разрешит купить всего одну сладость, прогадать точно нельзя.

Бесшумно подскакиваю сзади. Ступаю тихонько, чтобы Август не слышал шагов, и закрываю ему глаза. Он вздрагивает, но не отстраняется, наоборот, мягко накрывает мои костлявые руки теплыми ладонями.

– Угадай кто. Одна попытка, – говорю я, а сама чувствую, как его губы растягиваются в улыбке. Скорее бы увидеть его сияющую мордашку.

– Так… Дай-ка подумать… Крадется, как ниндзя, умеет обращаться с оружием, балуется предсказаниями. Кунг-Фу Панда?

– Ты проиграл, это всего лишь я, – убираю руки с его лица, разворачиваю к себе и целую в губы – горячо и жадно. – С тебя мороженое.

– Вера, приве-е-е-т, – Юлик бросается ко мне с объятиями, да так, что едва не сбивает с ног.

Август раздает нам по шуршащей, дышащей морозом упаковке, тут же разворачивает свой рожок и с таким детским восторгом впивается в него, что я начинаю хохотать. Мое предсказание действительно сбылось, Август в безопасности. Все как я и говорила: он в полуметре от меня, с удовольствием уплетает рожок. И, кажется, это то самое зрелище, которое я хотела бы наблюдать каждый день. До конца жизни.

Август вытирает рот ладонью, но на лице все равно остается мороженое. Хочу снова наброситься на него с поцелуями и облизать эти сладкие губы, но стараюсь держать себя в руках. Он подбирает с асфальта спортивную сумку, перебрасывает через плечо.

– Мама в порядке… – начинает он, голос звучит ровно. – Врачи говорят, сотрясение сильное, но без осложнений. Через пару дней выпишут.

Я молча киваю, знаю, что ему тяжело вспоминать вчерашний день.

– И еще… – Он делает шаг ко мне, его лицо становится совсем серьезным. – Мне жаль. Прости за все, что тебе пришлось пережить у нас дома. Я буду осторожнее впредь и прослежу, чтобы вы с отцом больше никогда не пересеклись.

Его слова обжигают. Август не в курсе, что вчера я добровольно подписалась на то, от чего он так рвется меня оградить. Пусть я и внесла в документ вымышленное имя, но моя персона, во всей красе представшая перед мучителем, состояла из плоти и крови. Денис Голицын знает, что найти меня проще простого: я никуда не денусь от Августа. Он все это уже проходил с Настей.

Поправляю ремень на плече Августа, чтобы не встречаться с ним взглядом. Я сделала осознанный выбор и довольна тем, что Денис купился на мою уловку. Теперь главное – не выдать свою тайну.

– Август, спасибо за опеку, но я взрослый человек. Думай лучше о собственной безопасности: кислородную маску в первую очередь стоит надеть на себя.

– Кстати о масках. – Он лукаво выгибает бровь, достает из сумки хоккейный шлем и водружает мне на голову. – Как смотришь на то, чтобы остудить пыл? Сгоняешь со мной на тренировку? Последишь за Юликом, пока я буду на льду, посмотришь, как я катаюсь. – Он подмигивает мне, кокетничает, и я чувствую себя смущенной семиклассницей.

– Не рановато ли для тренировок? Дай ушибам пройти. Как ты себя чувствуешь?

Тяжелый шлем съезжает мне на лоб, волосы лезут в глаза, и я неловко пытаюсь сдуть непослушные пряди. Юлик тычет в меня пальцем и заливается:

– Ты похожа на космонавта!

– Спасибо, – фыркаю я. – Очень лестно.

Август смотрит на меня, и в его глазах – смесь нежности и озорства, от которой у меня каждый раз подкашиваются колени. Все внутри замирает и одновременно поет, меньше всего я хочу занудствовать. Больше всего я хочу на каток! Все это так ново – быть кому-то нужной.

– Ладно, космонавтка, – Голицын легонько щелкает пальцами по каске, игнорируя мою неумелую заботу, – электричка через тринадцать минут. Ты в деле?

Я беру Юлика за руку, крепко сжимаю его липкие пальцы, и мы втроем мчимся к платформе. Впереди настоящее лето. Такое, о котором я даже мечтать не смела.

***

Дни несутся вперед неумолимо, как поезд, в последний вагон которого мы так ловко заскакиваем. Череда разнообразных событий сливается в жаркое, счастливое пятно.

Лето пахнет скошенной травой и клонящимися к земле пионами. А его звуковая дорожка – это скрип велосипедных цепей и раскатистый гром. Главным вкусом этого лета становится необъятный урожай клубники, от сладости которой жжет губы, а на руках проступает сыпь.

Вечера такие длинные, что мы с Августом успеваем наговориться обо всем на свете. Кроме одного, конечно: я молчу о цене, которую уплатила за это лето. Пятьдесят две недели. Ровно столько времени у меня есть, чтобы навсегда обезвредить угрозу.

Алла возвращается домой в тревожном состоянии. Сначала она вздрагивает от каждого шороха, прислушивается к шагам на крыльце. Но дни идут, а опасность так и не объявляется. И лишь одной мне известно почему: Голицын-старший связан по рукам и ногам собственной одержимостью. Пункт 4.4, который я добавила в рукописный контракт, работает против него – он не смеет показываться в окрестностях поселка ближайший год. Если нарушит условие, то уже не сможет пригрести к рукам столь желанный трофей. И судя по тому, как терпеливо он соблюдает положения договора, цель оправдывает средства.

Оставшаяся без грозного покровителя семья потихоньку выдыхает. Человек – существо, которое быстро адаптируется к заданным условиям. То же самое случилось и год назад, когда Настя по неопытности выступила случайным громоотводом. Сейчас эту роль взяла на себя я, но разница в том, что время, которое удалось приобрести, я собираюсь использовать продуктивно.

Мне необходимо начать проработку подушки безопасности, Седов твердит об этом изо дня в день. Но прежде чем перейти к холодному расчету и манипуляциям дорогими мне людьми – в частности Августом, – я хочу, чтобы он получил свои долгожданные каникулы. Скучные, человеческие, настоящие. Те, что показывают в нашумевших фильмах: с велосипедными гонками по пыльным дорогам и проникновением в дома с привидениями, со спонтанным купанием на закате и ночными разговорами на крыше. А еще – с поцелуями, которые умеют не просто останавливать, а даже обращать время вспять.

И только когда лето, перенасыщенное праздным безобразием, переваливает за экватор, я рискую завести разговор о будущем: мне нужно, чтобы через год Август мог восстановиться в американском университете, куда поступил.

– Вера, я никуда без вас не поеду. Без мамы, без Юлика. И без тебя… Оставь уже эту затею, – сопротивляется он.

– Я знаю, что моей мечты – навсегда смыться из поселка Воровского – недостаточно, чтобы ты принял меры. Но Юлик и Алла достойны начать все с чистого листа. Сам посмотри, отец уже сейчас по каким-то причинам сменил гнев на милость. Ты же видишь, что он присмирел. Может, он ментально исцеляется, может, работает над собой. В кругах, где он вращается, было бы крайне престижно похвастаться сыном – игроком НХЛ. Ради подобного статуса не грех и жену с младшим отослать в Штаты, чтобы сопровождали звезду спорта. И на этот случай у вас все должно быть предусмотрено: документы о поступлении, паспорта, визы, знание языка.

Он молчит, и я вижу, как внутри у него сражаются две личности. Первая – рациональная: нужно жить сегодняшним днем, решать проблемы по мере поступления. И вторая – глубинная, которую своей методичной промывкой мозгов я осторожно выманиваю из скорлупы.

Идея, что я ему навязываю не туманная картинка, а четкий кадр, который теперь должен периодически вспыхивать перед глазами: он на льду, в униформе с логотипом НХЛ, а где-то на трибунах, в безопасности, сидят мама и Юлик. Я знаю, что это видение окрылит его. Да, он не верит в исцеление отца, по опыту знает, что тот взял лишь временную передышку от раздачи телесных наказаний. Но мой настойчивый, почти детский оптимизм пробивает брешь в его броне. Он не может сказать «нет» моей из ниоткуда взявшейся американской мечте, даже если считает ее наивной и глупой. Это не в его правилах. Сам того не ведая, он плавно поддается на манипуляцию.

Дни сменяются неделями, за которые у нас с Августом складывается новая, особая рутина. Сначала утренние пробежки, пока солнце еще не палит: чтобы через год он без проблем приступил к обучению в зарубежном спортивном вузе, ему нужно упорно тренироваться. Днем мы помогаем Алле с ремонтом: строители завершили черновую работу, теперь необходимо уделить время деталям. А еще три раза в неделю мы гоняем на арену.

Сижу на холодных трибунах с учебником по английскому и украдкой поглядываю, как Август режет лед. Восхищаюсь его мастерством и тем, как он не дает команде противника перевести дух. С каждым новым заездом он все стремительнее набирает форму: его организм, привыкший к нагрузкам, восстанавливается несказанно быстро.

Лавина снежных уроков цепляет и меня: Август берет за правило арендовать каток на час в промежутке между тренировками взрослых команд и терпеливо пытается сделать из меня «чемпионку». Начинаем с самого простого – со стойки.

– Вера, колени полусогнуты, всегда. Ну же, не горбись, смести центр тяжести. Представь, что несешь хрустальную вазу. – Август встает передо мной, держит за обе руки и медленно катится назад, заставляя скользить вслед за собой. – Подружись со льдом, он – твоя опора.

Первый заход оказывается полным провалом: голеностопы, не привыкшие к лезвиям, подворачиваются внутрь при малейшей попытке оттолкнуться. Я жмурюсь сильнее обычного, тело беспомощно раскачивается, а руки хватаются за воздух. Лед под ногами кажется не твердой поверхностью, а зыбучими песками. В итоге вместо грациозного скольжения я покоряю Августа тяжелыми, шаркающими шагами.

Но Август не сдается. Он упорно возвращает меня к бортику.

– Стой. Дыши. Смотри на меня, а не под ноги. – Его голос всегда крайне спокоен. – Расслабь щиколотки, а вот коленями поработай как следует, вот так, пружинь.

Он сам инстинктивно приседает, норовя убедить меня пользоваться амплитудой. Его руки, надежные и твердые, ловят меня всякий раз, как я начинаю заваливаться.

На самом деле мне очень нравятся наши морозные свидания, потому что все время, что нахожусь на льду, я имею полное и безоговорочное право не выпускать из рук ладони Августа. Во всей этой амуниции, да еще и в роли тренера, он щекочет мне нервы даже сильнее, чем когда косит газон без футболки.

Август свято верит, что мы в ловушке – его мать и брата не выпустят из страны из-за судебных постановлений, которые сфабриковал его отец. Он не видит выхода из ситуации. И моя задача – сделать так, чтобы он обнаружил свет в конце тоннеля. А полковник Седов на подхвате: он вышел на людей, которые занимаются сложными релокациями. Программа защиты обеспечит Голицыным новые документы, позаботится об адаптации в чужой стране и даст убежище. Но есть железное условие, которое невозможно обойти: чтобы Юлика пропустили через границу с матерью, имеющей судебную метку о недееспособности, и старшим братом, на паспортном контроле должен лично присутствовать законный опекун – Денис Голицын. Это не бюрократическая формальность, а непреложный закон.

И тут нам помогает мой контракт – при его составлении я в первую очередь думала именно о том, как обойти запрет на выезд несовершеннолетнего Юлика. Пункт об «оброке», который я должна уплатить «заказчику», гласит, что предоставить «расчет» я согласна только за рубежом. Строила из себя элитную пассию – он и принял условие. Голицын должен вывезти семью и меня в краткосрочную поездку, а в финале этого путешествия его ждет награда – моя покорность. Конечно, он прекрасно понимал, чего я добивалась, и, вероятно, ввязался в игру из интереса. Мои подколодные игры, циничная выдержка и в придачу умение обращаться с оружием только раззадоривают его. Он видит родственную душу в том ужасном человеке, которым мне пришлось стать, чтобы защитить близких. Но в любом случае это мне на руку.

Мы с Седовым пока не раскрываем Августу деталей, его неведение – часть плана, но Аллу полковник потихоньку начинает подготавливать. Она уже распорядилась, чтобы с сентября я приступила к занятиям в лингвистическом учреждении и с головой погрузилась в английский, ведь если все получится, мы с Августом будем вместе жить в Миннесоте. Он будет учиться, а я найду работу по душе.

Глаголы, времена, идиомы. Мой мир теперь – это лед арены, кухня Голицыных и разложенные на столе учебники. В институт меня пристроили за деньги – о подобном я отродясь не мечтала. В моей старой жизни высшее образование располагалось в той же категории, что и идеи о полетах на Луну – бессмысленно даже думать. Мне выпала небывалая возможность, и я хочу не просто пройти курс, а проглотить его целиком, так что за лето нужно подтянуть успеваемость.

Алла кропотливо собирает бумаги: свои, Юлика, Августа. А еще она оплатила пошлину на изготовление моих загранпаспортов – никогда бы не подумала, что обзаведусь подобным документом, а теперь у меня целых два. Правда, один она тут же забрала, чтобы подать на визу.

День рождения Августа – двадцать пятого августа – мы встречаем на даче. Разгоняем ремонтников, принаряжаем дом и приглашаем соседей. Праздник выходит крайне домашним и очень трогательным. Тут-то, в разгар веселья, и прилетает первая весточка – тревожное сообщение от главы семейства.

Первой его видит Настя – СМС всплывает в тот момент, как она фоткает нас за столом. Она меняется в лице, а я подмечаю, как сильно начинают трястись ее руки: не страх – ярость. Надеюсь, что у меня получится отомстить и за нее тоже.

Август читает послание, и его лицо становится непроницаемым, затем он передает телефон мне:

«Уезжаю в длительную командировку. За границу. Раньше конца весны не ждите. Будь мужиком, заканчивай пользоваться благами своей барышни. Правильно я понимаю, что вас обслуживает ее шофер? Позоришь меня перед кругом избранных!

Изучи, какие на рынке есть тачки, сопоставь цену-качество, а результат пришли мне. Раз не можешь раздобыть приличные колеса, сумму на покупку дам я. А вообще, имей в виду, что в твоем возрасте я давно заработал на иномарку. Тебе же, видимо, нравится быть содержанкой? С ДР».

В послании нет и намека на поздравление: между строк читается, что Голицын-старший держит руку на пульсе. Если захочет, будет знать о каждом нашем шаге или действии. Просто сейчас ему не до нас, мы мелкая рыбешка. А он решает вопросы исключительной важности, ведет дела за границей. Даже там у него свои люди, бежать, в случае чего, некуда.

Взгляд Августа медленно плывет по комнате и останавливается на мне. Я судорожно пытаюсь понять, о чем он думает: наверняка крутит в голове строчку про моего несуществующего личного водителя. Опускаю глаза и все равно подозреваю, что он видит меня насквозь.

Это «заботливое» сообщение от «отца года» ставит под угрозу всю операцию. Август чует неладное, но пока не может соединить нити: отец упоминает деталь, которую он не в силах верифицировать. Ущемленная гордость не волнует его, хоть частично и выбивает почву из-под ног: под ударом нечто большее. Та версия нашей жизни, которую Август принимал на веру, дает трещину. Теперь он будет искать нестыковки и не успокоится, пока не найдет.

– Как ты думаешь, что он имел в виду, когда говорил про шофера? – спрашивает меня Август, когда мы остаемся вдвоем.

Я загружаю посудомойку, не поднимаю головы. Судорожно соображаю, что бы сморозить.

– Август, я не думаю, что Денис подозревает о моем существовании. Он видел меня пару раз в жизни: у палатки с мороженым да в ту ночь, когда перед глазами была пелена сумасшествия. Зато Настя крутится в поле его зрения беспрерывно. И у нее как раз есть шофер. Скорее всего, он говорил про нее, – довольно умело вру я, с каждым разом получается все лучше и лучше.

***

На просторах интернета Август откапывает «Мини Кантримен» – не хищный автомобиль, но с характером: он темно-зеленого, почти черного цвета, с серебристыми матовыми вставками на приборке и, конечно, кожаными креслами. Бывший владелец сбывает его в срочном порядке: нужны наличные средства. Скидка за такую спешку существенная, именно она и становится решающим аргументом: Август не хочет брать у отца лишнего, но идти на поводу обязан. Иначе будет хуже.

Хоть Голицын-старший и вручает сыну автомобиль как надменную подачку с унизительным напоминанием о его подневольности, он все же становится нашим убежищем на колесах. Когда двери блокируются тихим щелчком, а радио играет полюбившиеся мелодии, внешняя реальность перестает существовать. Мне кажется, сквозь тонированные стекла и приглушенный свет салона к нам не способно пробиться давление извне. Пока Август за рулем, а я рядом, на пассажирском сиденье, нам доступны любые направления, пусть они и ведут в никуда. Ощущаю призрачный вкус свободы.

А вот кто получает настоящую вольную – так это моя мама. Где-то далеко, в Иваново, она наконец-то находит свое простое, глупое счастье в объятьях водителя-дальнобойщика. Она звонит мне все реже, ее голос звучит растерянно и смущенно, но я рада за нее как никогда. Ее война закончилась, она освободилась от предвзятых суждений, косых взглядов и, кажется, даже от меня.

Глава 17. Лучший год в моей жизни. Осень

Слышу, как с улицы доносятся гудки: два быстрых, один протяжный. Особый условный сигнал, который теперь звучит нечасто. С начала учебного года наши встречи становятся эпизодическими: мне ежедневно требуются два часа на дорогу в университет и потом столько же обратно. Любые будничные встречи исключены: я едва успеваю за программой. Сразу же после универа я спешу домой, чтобы до утра грызть гранит науки.

Алла настаивает, чтобы я пожила в их московских апартаментах. С Августом… В одной квартире… Ага, как же! Вот тогда мы точно перестанем заниматься: я вылечу из вуза, а он похоронит карьеру. Его график, как игрока молодежки в разгар сезона, и без того представляет собой непрерывную цепь тренировок, выездов и матчей.

Но сегодня он сделал мне сюрприз. Приехал. Не могу дождаться того, чтобы стиснуть его в объятиях. Хватаю телефон, ключи, набрасываю на плечи куртку и выскакиваю на улицу. Август ждет меня, прислонившись к открытой двери железного зверя.

– Ну привет, красотка! – улыбается он, изучая мое взмыленное лицо. – Завожусь… Куда помчимся?

Я останавливаюсь, перевожу дыхание. Наблюдаю, как холодный осенний ветерок треплет его непослушные локоны.

– Приспусти лошадей, Шумахер. Давай просто погуляем? Корни пустишь скоро в сиденье своей машины.

Его улыбка заметно тускнеет – все не может натешиться новой игрушкой.

– Дождь же сейчас польет!

– А ты что, сахарный? Растаять боишься? – дразню его я.

Август делает рывок, скручивает меня и задает игривую трепку, в финале которой я получаю долгожданный поцелуй. После он бросает короткий, почти прощальный взгляд на темно-зеленый капот, отполированный до блеска, и нехотя соглашается со мной:

– Ладно, уговорила.

Слышу звук блокировки замков, а затем его пальцы – теплые, мягкие – находят мои онемевшие кочерыжки.

Мы не выбираем конкретное направление, просто разрешаем ногам нести нас по неказистым закоулкам. Снижаем темп, замедляем шаг, рассматриваем фасады кирпичных многоквартирников – типичную застройку шестидесятых. Их состояние – летопись жильцов. Один подъезд сияет свежей краской, на подоконниках – цветы, у входа – аккуратные клумбы. Другой встречает осыпавшейся штукатуркой и агрессивными надписями, сделанными при помощи баллончиков. Дом – это не стены, а люди за ними и их ежедневный выбор: сохранить красоту обители или махнуть на все рукой.

На фоне тусклого панельного здания возвышается не памятник, а местный арт-объект, ставший настоящей святыней. В это сложно поверить, но ангельская фигура из обрезков металлолома с годами обрела душу. Покровительница сидит на невысоком постаменте, железные крылья сложены за спиной, будто после долгого полета, а ее лицо, намеченное несколькими линиями, обращено к земле. Сейчас, осенью, местные жители, как и всегда, приодели свою красавицу: стальной корпус оплетен гирляндами из атласных лент и гроздьями дикой рябины. Алые, уже прихваченные морозцем ягоды выделяются на сером фоне – зрелище грубое и прекрасное.

Август с любопытством начинает рассматривать стихийный монумент.

– Безымянная стражница, – тихо говорю я, отпуская его руку, чтобы прикоснуться к каркасу. – Ее поставили задолго до нашего рождения. Сколько себя помню, ангел всегда приглядывал за поселком.

– Вот оно, настоящее искусство. – В голосе Августа слышится уважение. – Очарование. От нее веет одновременно печалью и нечаянной радостью.

Воздух тяжелеет. Ветер, до этого лишь играючи шевеливший наши локоны, теперь обретает новую силу: срывает с постамента несколько рябиновых веток, уносит прочь вереницу цветастых лент.

Первая холодная капля падает мне точно на темя, вторая – Августу на щеку. Мы одновременно поднимаем лица к небу и ощущаем на коже тяжелую дробь.

Дождь обрушивается на нас стеной, я хватаю Августа за руку и делаю порыв к спасению под крышей, но он и не думает двигаться с места: заставляет наблюдать, как вода красиво струится по его лбу, ресницам, губам. Так и знала, что поплачусь за шутку про сахар – теперь вымокнем до нитки из-за моего строптивого язычка.

Его пальцы медленно, будто преодолевая сопротивление стихии, касаются моей щеки, убирают в сторону мокрые пряди. Рука скользит вниз, опускается сначала вдоль шеи, затем ложится на плечо и осторожно поглаживает. Чувствую, как под распахнутой ветровкой моя футболка начинает тяжелеть от влаги, однако, вопреки непогоде, мне становится жарко. Обнимаю Августа покрепче, льну к нему всем телом, прислушиваюсь к тому, как учащенно бьется его сердце. Поднимаю голову, закрываю глаза и жду, когда он поцелует меня. Это случается без промедлений: глубоко, властно, решительно. Мои руки ныряют под его куртку, впиваются в ткань пуловера, ощупывают рельефы мышц в надежде уцепиться за них как за якорь. Все вокруг теряет очертания и форму.

Мы растворяемся друг в друге посреди потопа, и, если сейчас в нас ударит молния, я ничуть не удивлюсь. Воздух трещит от напряжения.

Август останавливает поцелуй так же внезапно, как и инициировал. Его взгляд прилипает к моему промокшему до нитки телу, глаза сужаются.

– Вер, прости. Это было тупо. – Он срывает с себя водонепроницаемую куртку, одним порывистым движением укутывает меня и тянет за рукав. – Надеюсь, не простудишься. Давай, бежим!

Мы устремляемся прочь от ангела к темной двери музея. Забегаем в фойе, озираемся, с нас текут реки-ручьи, которые моментально образуют под ногами лужи. Из-за стойки поднимается женщина в вязаной кофте – Мария Георгиевна, в началке она была моей классной руководительницей.

– Вера? Сколько лет прошло, а все такая же тощая. Ну и промочило же вас, голубков!

– Здравствуйте, Марья Георгиевна! Простите за беспорядок, где у вас тряпка? Я сейчас все уберу.

– Не надо, – отмахивается она. – Хоть какое-то дело на сегодня образовалось, а то сижу, к месту приросла. Идите в зал скорее, сушитесь! Там теплопушка.

Мы пробираемся к стендам, влажная одежда тяжело провисает, но от ветродуйки тянет сухим жаром. Жмемся с Августом к ней поближе и не перестаем ржать.

Марья Георгиевна появляется с подносом – два железных подстаканника, сдерживающих пышущее жаром стекло. Чай внутри черный, как смола. Мы присаживаемся на скамью у стены, пьем напиток с ароматом шишек и понемногу согреваемся. Август потягивается, разминает плечи и принимается изучать пожухлые фотографии.

Его внимание привлекает большой стенд «Наш быт в 1990-х». Взгляд скользит по подборке заламинированных снимков и газетных вырезок, среди которых затесался незатейливый кадр: женщины готовятся к смене на заводской кухне. Их фартуки, вероятно, перепачканы свеклой: темные пятна расползлись по ткани в разные стороны. В центре, между ними, – массивное дубовое корыто, отполированное донельзя, а внутри лежит сечка – специальный нож с широким, как лопатка, изогнутым лезвием на деревянной рукояти. На земле в плетеных лукошках – горы белых кочанов капусты, которые из-за низкого качества изображения всем посетителям во все времена напоминали отсеченные головы.

– Стойте, погодите. – Он оборачивается то ко мне, то к Марье Михайловне, лицо выражает панику. – Это что, секира? На фото же девяностый год указан. Как это вообще возможно?

Я не могу сдержать улыбку, подхожу ближе. Вглядываюсь в знакомые с детства снимки: сколько раз нас от школы водили в этот музей. Марья Георгиевна фыркает, поправляя очки.

– Как, как – да вот так и возможно! По сей день используем, – заговорщически шипит она. Я узнаю игру, которую она проворачивала с нами в третьем классе. – У нас в каждом сарае такая стоит.

Август не верит ушам, трясет головой, протирает глаза и снова присматривается к стенгазете, а Марья Георгиевна тем временем бесшумно подкрадывается к нему сбоку. Ее лицо выдерживает степенное выражение.

– Да-да, милок, – говорит она нарочито серьезно, медленно приближая палец к его ребрам. – Дело житейское. А осенью, как начинается сезон… рубим хорошеньких московских мальчишек на кусочки!

Ее палец впивается Августу в бок ровно в то мгновение, когда он концентрируется на лукошках с «головами». Август взвизгивает – делится с нами негромким, сдавленным, но по-настоящему встревоженным криком и отпрыгивает в сторону, натыкаясь на меня. Его глаза круглые, как те самые кочаны на фото.

Марья Георгиевна то ли давится, то ли кашляет, то ли заливается: ее плечи вздрагивают от беззвучного смеха. Я хватаю Августа за руку, чтобы он не опрокинул стенд, и сама хохочу во весь голос.

– Да это же капуста белокочанная! – выдыхаю сквозь смех и тычу пальцем на снимки. – Секира, скажешь тоже! Это сечка называется! Для шинковки. Ой, Август, такой ты мажор, конечно. Жизни не видел.

Паника в его глазах медленно сменяется озорным смущением, и он проводит рукой по лицу, смахивая несуществующий пот. Я все еще хихикаю и машинально перевожу взгляд на соседний снимок. Та же группа молодых женщин, но кадр крупнее, четче. Мой взгляд блуждает по их лицам, и вдруг я замираю: узнаю девушку с фотографии, которую летом обнаружила на чердаке Голицыных. Она держит в руках кочан, смотрит куда-то мимо объектива и улыбается. Та же легкая поза, те же черты.

– Марья Георгиевна, а кто эта особа? – привлекаю внимание бывшей классной руководительницы.

Я смотрю на учительницу. Ее лицо смягчается, взгляд становится отсутствующим, обращается куда-то в прошлое.

– Анфиса-то Ланина? Мал золотник, да дорог, – начинает она привычную экскурсионную песню. – Она сирота, выросла в московском детдоме, а как восемнадцать стукнуло – приехала к нам. Помогала старичкам-дальним родственникам, в будни трудилась при заводе, а в выходные дни чего только не выдумывала для сельчан: и праздники, и культурные программы, и спортивные состязания с самодельными сладкими призами. Вот же фотоотчет! Гляньте, какие кубки и медали пекла из песочного теста! Лучшие годы это были для Воровского!

Марья Георгиевна с ностальгией вздыхает и продолжает:

– А расписные стены у дома культуры видели? До сих пор краска не сошла – это тоже Анфиса рисовала, собрала единомышленников. Фотоаппарат у нее был дорогущий! Никогда пленки на сельчан не жалела, большинство кадров, что есть на стенде, – ее рук дело. Ой, а с детьми занималась… Хотела студию-театр открыть. Сердце у нее нараспашку. Но понятное дело, зачем вам, молодым, в поселке-то прозябать. Старички-родственники ее ушли один за другим на тот свет, а к концу лета девяносто пятого и она куда-то пропала. Вроде поехала большой мир покорять. Одним днем собралась, без каких-либо прощаний. Будто сквозь землю. Поселок не сразу осознал, что одно маленькое сердце качало кровь за нас всех, а когда поняли – было поздно. Говорят, она за океаном теперь живет, процветает.

– И что же, вы не пытались связаться?

– Ой, Вера, ну какие годы были. Это сейчас у всех сотовые – звони, строчи сообщения – не хочу, хоть на Марс, хоть на Луну. А тогда? Да и куда писать-то было? Адресов она не оставила. Ну гуляла она с мальчонкой, вон как ты со своим! Такой же был пижон московский. – Марья Георгиевна шуточно треплет Августа за щеку. – С ним, говорят, и укатила.

Мы с Августом переглядываемся, я чувствую, как по спине бежит недобрый холодок.

***

Влетаем на чердак и начинаем перерывать пожитки из прошлого. Обнаруженную мной ранее фотографию откапываем почти сразу и пристально изучаем со всех сторон. В правом нижнем углу еле проступает оранжевая отметка – июнь девяносто пятого года. В пленочных фотоаппаратах была такая опция. Переворачиваю карточку, подношу ближе к глазам и не могу сдержать звонкого возгласа.

– Ох, Август! Тут послание!

Голицын замирает и устремляет на меня все внимание, а я читаю вслух: «Спасибо, дорогой Д., за этот подарок. Я всегда мечтала обладать магией – останавливать время, и ты наделил меня ей. В память о наших беззаботных летних днях. С любовью, Фиса».

– Так это, получается, она, – безжизненно заключает Август. – Та самая Анфиса. Девушка, которая вкладывала сердце и душу в благополучие поселка. – Голицын делает короткую паузу. – Да только благими намерениями вымощена дорога в ад…

Слова про «дорогу» и «ад» на секунду вгоняют меня в ступор. Зажмуриваюсь и делаю медленный вдох. Хочется верить, что одно-единственное благое намерение, которое совершила я, не обернется маршрутом в преисподнюю. Август тем временем продолжает: