Текст книги "Всплыть со дна в поселке Воровского (СИ)"

Автор книги: Палома Оклахома

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

– Ты… – Ему не хватает воздуха, да и сахар, вероятнее всего, стремительно падает. – Никто не обидел тебя в ту ночь?

– Нет, Август. Это были глупые первокурсники, которые решили срубить легкого бабла. Дело раскрыли еще до наступления полуночи, а мы с Аллой тем временем съездили к врачу. Физически я оказалась в полном порядке, так что не бери в голову и дыши, пожалуйста, глубже. Нам надо выбраться наверх, прежде чем твой сахар вычудит что-нибудь.

– Почему ты не рассказала мне о вымогателях?

– Август… – Я толкаю дверь от себя, она отворяется с проникающим под кожу зловещим скрипом. – Ну все же обошлось. Тебе было не до разборок, нам всем было не до них. На горизонте маячили проблемы посерьезнее.

– Я бы этого так не оставил.

– Вот именно! Засунул бы незадачливым стартаперам клюшки по самое «нехочу» и схлопотал бы подписку о невыезде. Пойми, нам важно было держать тебя в неведении, чтобы спокойнее переправиться через океан. Любое отклонение от сценария могло разрушить и без того хлипкий план.

– Фак… – Ругательство выходит у Августа не резким. Оно рождается низко, в его грудной клетке, протискивается сквозь сжатую челюсть и становится протяжным выдохом. Я ловлю себя на том, что перестаю дышать.

Мне нравится его новый, чуть искаженный акцент и то, с какой чувственностью он произносит слова. Это чертовски привлекательно.

– Вера… Прости.

Я делаю вид, что не слышу, а сама внезапно ощущаю волну желания, которая рождается в солнечном сплетении и разливается по всему телу.

Глава 29. Узы крови

Луч выхватывает из мрака бетонную коробку, тесную и до дрожи жуткую. Внутри царит та особенная, гробовая тишина, которая заставляет поджилки трястись. Воздух спертый, пропитанный запахом сырой земли и плесени. Встаем на пороге как вкопанные: лучик надежды, что нас окрылял, бесследно рассеивается в угрюмом пространстве.

Август замирает и, кажется, даже не дышит, но по его внезапно осевшим плечам, по тому, как безвольно опускаются руки, я понимаю: его постигло то же разочарование, что и меня. В глубине души мы оба уповали на одну и ту же наивную иллюзию: вот мы распахнем эту дверь и увидим ее – Аллу. Может, бледную и испуганную, но целую и невредимую. Мы шли сюда за спасением, а нашли лишь голые стены, по которым, словно слезы, струятся потоки гнилостного конденсата.

Я достаю телефон – без второго фонаря не обойтись – и принимаюсь водить световым пятном по поверхности бетона. Наружу проступают «послания», в которых закодирована история чужого быта. Считываю их: детали еле заметные, но неоспоримые. Там, где штукатурка немного светлее, угадывается ряд четких прямоугольников со следами бывших креплений – похожие контуры проявляются при демонтаже навесных шкафчиков. Кухня общежития, которое нам с Дашкой любезно предоставляла фабрика, была наводнена «духами» канувшей в лету фурнитуры. Свет скользит дальше: в углу, у самого пола, видны четыре массивных отверстия – дырки от анкерных болтов, в которые когда-то мог быть ввинчен унитаз. Поднимаю глаза выше, смотрю левее – там такие же, будто для раковины. По периметру как раз остались ржавые печати. Изучаю стены пристальнее, веду рукой по поверхности – и точно! Нащупываю шероховатости застывшего цемента, на котором некогда держалась плитка.

– Господи, – вырывается у меня шепотом. – Неужели тут кто-то жил?

Август молча опускается на корточки. Пятно от его фонаря ползет вдоль основания стен, местами по периметру сохранились плинтусы. Где-то они держатся основательно, а где-то – на полосах засохшего клея и кривых гвоздях, торчащих из цемента. Август поддевает пальцем одну полуотставшую планку, покрытую пухом плесени, – навыки, приобретенные в квест-румахах не прошли даром – и резко дергает. Древесина с хрустом поддается.

Его фигура замирает в сосредоточенном напряжении. Сначала он проводит подушечками по обнажившейся части кладки, затем опускается на колени, чтобы еще лучше изучить основание, и направляет туда точечный пучок света. Теперь даже мне видно, что в луче проступают линии. Глубокие, врезанные в штукатурку канавки. Сотни стройных колонн одинаковой глубины и длины. Все они перечеркнуты, разбиты на сектора и сгруппированы по годам: «1995, 1996».

Август поднимает на меня взгляд – в его глазах констатация факта:

– Тот, кто здесь обитал, – голос дает слабину, – оставался внутри не по своей воле.

Я опускаюсь рядом, тяну за соседнюю рейку. Под ней еще больше таких же засечек с заголовками: «1997, 1998, 1999, 2000». Они сгруппированы по семь штук: недели, месяцы, годы. Все, кроме последней зарубки, перечеркнуты косыми линиями от шариковой ручки с синими чернилами, однако я замечаю небольшую разницу. Последние девять месяцев… почерк меняется. Линии становятся другими: они будто округляются. Я медленно веду рукой по заключительным секторам… Каждая следующая метка – все более и более выпуклая дуга.

Мой палец замирает на самом последнем штрихе, том, что так и остался не перечеркнутым. Возле него, в самом низу, виднеется рукописное послание, выведенное все той же синей ручкой: «Познакомимся в конце лета, сынок. Август – и имя, и срок».

Воздух застревает у меня в горле. Я отшатываюсь, будто от удара, и смотрю на Голицына. Он запись еще не прочел.

Возвращаемся к ребятам, обуреваемые мрачными думами. Дверь на выход заперта, даже щелочки не видно. Ну шутники, блин.

Стучу пальцами по металлической обшивке и сразу рычу:

– Даш, не смешно! Открывайте.

Слышу, как Дашка с громким причмокиванием отклеивается от Холодильника. Интересно, а если она зимой вот так будет его лизать – то язык примерзнет, как к любому другому металлу?

– А вы зарыли топор войны? – ехидно вопрошает она, восстанавливая дыхание. – Будем держать вас там, пока не заключите перемирие.

– Сейчас такой топор тебе устрою!

Дверь отворяется, вываливаемся наружу с кислыми минами.

– У вас лица такие, будто вы призрака увидели, – теперь уже Витя обретает дар речи. – Мы не пошли с вами, потому что были уверены: подвал заброшен и кроме плесени там ничего не встретится.

Август молча проходит мимо и направляется к машине, а я судорожно придумываю, как бы приспустить напряжение. Острóты не приходят на ум, любые слова кажутся неуместными.

– Что ж, эти апартаменты созданы исключительно для ценителей камерной атмосферы, – хмуро начинаю вещать я. – Вид из окон непревзойденный: монолитные бетонные стены по всему периметру, система кондиционирования как в склепе, а интерьер включает в себя летопись, состоящую из отзывов бывших постояльцев. Даже полтергейст оценил бы комфорт пребывания в ноль из десяти.

– Каких еще постояльцев? – хрипит Бабочкина.

– Кого-то удерживали в этом подвале в конце девяностых. Засечки сообщают о том, что последние дни пребывания узника датируются августом двухтысячного года, – я прокашливаюсь. – Это месяц рождения нашего Сахарочка, если что. А еще мы нашли вот такую запись.

Достаю телефон и показываю ребятам фотографию послания, нацарапанного на штукатурке. Наблюдаю, как глаза Дашки расширяются, а Витя принимает закрытую позу, старается сдержать эмоции в узде.

***

Добираемся до дома в молчании. Уверена, каждый прокручивает в голове варианты слов, которыми можно было бы поддержать Августа, но о чем думает сам Голицын, боязно даже вообразить. Конечно, надпись, оставленная рукой неизвестного автора, – это вовсе не повод всецело отметать незыблемые факты: так или иначе, Алла растила Августа в абсолютном принятии и безусловной любви со своей стороны. Но и содержание улик, найденных нами сегодня, тоже нельзя оставлять без внимания. Шутка это чья-то, ловушка, расставленная Денисом, или нечто большее – все это нам предстоит разузнать.

Заводим с Бабочкиной разговор о размещении по комнатам этой ночью. Витьку решаем положить на кухне, поближе к ненаглядному холодильнику, сами ляжем в Дашкиной комнате, а Августу выделим отдельные покои, чтобы он мог как следует отдохнуть.

Отыскиваю в шкафу мужскую футболку – пошире и попросторнее. Этого добра навалом, благодаря презентам Бабочкиной на всевозможные праздники. То же дело обстоит и с пацанскими баскетбольными шортами. Дополняю набор самым пушистым, новеньким полотенцем и все это вручаю Августу.

– Какая-никакая пижама. – Чуть кокетливо наклоняю голову. – Хоть некоторые части твоего тела окажутся прикрыты.

Выдавливаю из себя подобие дружественной ухмылки. Август принимает комплект, благодарственно кивает и с удивлением разглядывает мое лицо.

– Улыбка очень тебе идет. – Он протягивает руку и, как в юношестве, треплет меня по голове. Волосы тут же наэлектризовываются.

– Август, я рада, что мы успели поговорить. Главное, чтобы ты понимал: я не жалею о поступке в аэропорту. Ни тогда, ни сейчас. Да, мысль о девушке, которую ты встретил сразу по переезде в другой город, ранила меня, но знаешь, что было важнее? Твердая уверенность в твоей безопасности.

Он поджимает губы и чуть насупливает брови. Если раньше он хмурился подобным образом, я набрасывалась на него с поцелуями. Способ безотказно помогал стереть с его лица кислую гримасу. Теперь я этого сделать не могу, так что просто наблюдаю, подавляя порывы нежности.

– Вер, впервые после переезда в США я заговорил с особой женского пола лишь спустя год. И чтобы ты понимала – это была психолог. – Он опускает глаза в пол и чуть прокашливается. – Я не буду лукавить, что по истечении лет у меня не появлялись девушки. Но все эти отношения были рассчитаны на одну ночь. С чего ты взяла, что я был с кем-то близок?

Я надуваю щеки и громко выдыхаю.

– Седов сказал. Он также передал от тебя одну-единственную весточку: напутствие, чтобы и я себе кого-то подыскала.

– Понятно. Они с мамой соврали нам обоим.

Не знаю, куда себя деть, топчусь на одном месте, зачесываю волосы за уши, поднимаюсь на носочках. Негативные эмоции наполняют чашу, но здравый смысл позиций не сдает. Алла с полковником хотели защитить нас от безрассудных и импульсивных решений, на которые способна молодая и влюбленная кровь.

– Ни в чем не могу их упрекнуть. – Я набираю полную грудь воздуха. – Старшие намеренно учили нас жить друг без друга. Хочется злиться, конечно, но логика в их действиях была.

– Я не знаю, что сказать, Вер. Мне очень жаль.

– Ладно, иди освежись и располагайся поудобнее. Утро вечера мудренее. – Я начинаю пятиться и разворачиваюсь, пока не поддалась порыву чувств и не ринулась осыпать его ласками.

По пути в спальню сую нос в кухонный проем: ба! И что я вижу: Витя с Дашей угнездились на крошечном надувном матрасе. Да, эти двое смогли бы пережить крушение «Титаника». Не то что Джек и Роуз! Выключаю в коридоре свет, чтобы не мешал голубкам, и заваливаюсь в Дашкину кровать. Я так вымоталась за сегодняшний день физически и эмоционально, что сон накрывает меня в одночасье. А спустя какое-то время меня накрывает еще кое-что: теплая, тяжелая рука, пахнущая гелем для душа.

Я не знаю, сон это или реальность, но на всякий случай стараюсь не пробудиться. Я не забыла, как мое тело отзывается на прикосновения Августа.

Глава 30. Подводные камни

Открываю глаза и обнаруживаю себя в той же позе, в которой и провалилась в сон, – на боку, поджав колени. Сразу же ловлю себя на мысли: «Не помню, когда в последний раз я спала столь безмятежно». Следом подмечаю еще одно ошеломляющее открытие: «Мои ноги не замерзли! За всю ночь ни разу не поежилась от привычного озноба. Кто-то меня согревал…»

Лежу неподвижно, изучаю сложившийся набор чувств и ощущений, которыми внезапно оказалось преисполнено сердце. Осторожно, почти не дыша, поворачиваюсь на спину – кровать пуста. Сердце екает – не то от облегчения, не то от досады. На смену недоумению сразу приходит другая волна – стремительная и всепоглощающая потребность увидеть Августа. Прямо сейчас.

Я выпрыгиваю из кровати, на одном дыхании вылетаю в коридор, а оттуда несусь в кухню. Крошечная каморка уже изобилует ароматами кофе и подсолнечного масла. Даша с Витей копошатся у плиты.

– Проснулась, наконец?! – приветствует меня Дашка, оживленная до неприличия. – Пушкой не разбудить было! Иди скорее поднимай с кровати своего сахарного принца, глазунья стынет.

Я стучу в дверь своей же комнаты – робко, почти неслышно. И ответа, соответственно, не получаю. Вхожу. Кровать заправлена ровно так, как я ее оставила вчера, постелив Августу свежее белье. На стуле, формируя идеальную стопку, пристроились пижамка и полотенце, что я ему выдала. На письменном столе обнаруживаю разложенную папку с моим «несуществующим» расследованием. Поверх рукописной картотеки лежат фотографии, сделанные Анфисой летом девяносто пятого. На самом верхнем снимке запечатлена традиция Ланиной и Димы Голицына – встреча заката у воды. Все, что мне поведала баба Нина, помню будто вчера.

Мне начинает казаться, что сердце стучит неровно. Иду к ванной комнате, но уже знаю, что в ней никого нет: рычажок смотрит вниз – свет выключен. Тем не менее все равно стучу, а после заглядываю внутрь – пусто. По инерции возвращаюсь в комнату Даши, хотя понимаю бессмысленность сего мероприятия – Августа там тоже нет. И вот здесь меня накрывает волна тревоги.

Тело реагирует раньше сознания: в животе скручивается узел, ладони становятся влажными, а в кончиках пальцев появляется легкая, неприятная дрожь. Тепло, что согревало меня всю ночь, окончательно улетучивается.

Возвращаюсь на кухню и, должно быть, выгляжу со стороны чрезмерно потерянной, потому что Дашка тут же перестает щебетать и впивается в меня взглядом.

– Что еще стряслось? – Ее голос становится серьезным. – Где Август?

Я как-то неоднозначно качаю головой – то справа налево, то сверху вниз – и пожимаю плечами. Витя вытирает руки о кухонное полотенце и заявляет:

– Ну что ж, пойду заводить «Газель».

У холодильника он на секунду задерживается и проводит рукой по месту, где должна располагаться вмятина. На губах проявляется косая улыбка.

– Ну вот, совсем другое дело, – бормочет он себе под нос. Затем поворачивается к нам и говорит уже громко: – Девчонки, след взял! Жду вас в машине.

Шаги Вити затихают по мере того, как он спускается по подъездной лестнице, а Дашка удрученно падает на стул.

– Вот Август дурачок, ну куда он поперся? – злится она. – И где теперь его искать? Вы опять поцапались, что ли?

– Наоборот, – плюхаюсь я на табуретку рядом. – Мы хорошо поговорили. Ни единого оскорбления ни в одну из сторон. Наш личный рекорд.

– Что он думает про послание в бойлерной?

– Вот это я обсуждать с ним побоялась. Но зато, кажется, мы заснули в обнимку.

– Ну надо же! И такой откат после триумфального прогресса?! – Руки Дашки взмывают вверх. – Где он растворился?

– Знаешь, есть мыслишка. – Я бегу в комнату за папкой и возвращаюсь в мгновение ока.

Протягиваю Дашке стопку изображений. Она перебирает их в недоумении: овощи, фрукты, ягоды, цветы. Наконец ей попадается фотография нашего карьера: позади переливаются лазурные воды, а на переднем плане расположилась пикниковая корзина. Это одна из тех немногих зарисовок Ланиной, которые несут в себе конкретику: а именно – точную локацию. Пункты, где Анфиса сделала остальные кадры, нам неизвестны, если не брать в расчет фотки у магазина «Девятый». А тут очевидно все: Анфиса запечатлела одно из мест, где любила бывать.

– Если Август хотел побыть в одиночестве, – вытаскиваю снимок из Дашкиных рук, – и нуждался в том, чтобы прикоснуться, так сказать, к «духу» Анфисы, то логично было бы отправиться сюда. К тому же это фото было верхним в стопке, он словно подсказку оставил. Ну-ка, переверни. Видишь, на оборотной стороне увековечены мои мыслишки: это одно из предполагаемых мест преступления.

– Ну, жуй остатки Витькиных яиц и погнали, чё. – Дашка допивает кофе одним глотком.

***

Витя пристраивает машину метрах в пятистах от песчаной косы – дальше не проехать: глина, топи, глубокие рытвины. Идти придется пешком. Сквозь заросли рогоза продираемся к возвышающейся на несколько десятков метров насыпи, сбрасываем обувь и начинаем восхождение. Горячий песок приятно обволакивает ступни, мелкие камушки щекочут пятки – природные процедуры, которым СПА-салоны и в подметки не годятся. В прямом смысле слова.

Августа мы замечаем еще на полпути к вершине, он сидит на самом краю обрыва, спиной к нам. Красивый, неподвижный силуэт на фоне зелени и голубого неба. Я замираю на секунду, а затем, ничего не сообщая ребятам, начинаю подниматься быстрее. Я почти бегу по сыпучему склону, не обращая внимания на тяжесть в ногах.

Витя с Дашей специально отстают и принимаются кидаться камнями с вершины. Играют, дурачатся, как дети малые. Август, заприметив наше появление, разворачивается вполоборота и салютует мне коротким движением руки. Я так спешила к нему, а теперь почему-то даю заднюю. А в добавок – начинаю злиться. Расселся тут, мечтатель безмятежный, облака, значит, разглядывает. А мы с ног сбились, разыскивая его!

– Привет! Давно проснулись? – заботливо интересуется он. – Хороший денек.

Мне не хватает зла, зато Август улыбается во всю ширь своей голливудской улыбки. Почти как раньше. И действует она на меня, надо признать, с прежней эффективностью. Уголки его губ приподнимаются, формируя ямочки на щеках – а у меня внутри происходит химическая реакция: всегда млела при виде них.

– Я сейчас тебе такой денек устрою, балбес! – решаю сразу наорать на него для профилактики.

Мой боевой настрой заставляет Августа сгруппироваться и от греха подальше отступить от края.

– Что случилось? – удивляется он.

– Август! Ну неужели ты не понимаешь, что мы волновались! У тебя нет телефона, случись что – и как нам тебя искать?

– А холодильник у вас для красоты стоит, что ли? – Он улыбается шире, пытается положить мне руки на плечи. Я сбрасываю их, естественно, и тут же отстраняюсь. – Это вообще-то негласный накопитель данных. Во все времена семьи при помощи него обменивались посланиями.

– Я не в настроении для шуток, Голицын. Может, как раз благодаря этой практике ты и не можешь досчитаться некоторых членов семьи?

Удар ниже пояса. Я начинаю чувствовать вину еще до того, как завершаю предложение. Веду себя как стерва… Ну зачем я набросилась на него, да еще и ткнула в самое уязвимое место?

Август заметно сникает, его лицо становится привычного серого цвета, а от лучезарной улыбки не остается и следа. Одной фразой я окунаю его назад, в чан с кипятком, откуда он с таким трудом выбирался.

– Мне не спалось и будить вас не хотелось. Я прилепил записку магнитом и отправился проветрить голову.

Не спешу извиняться, но думаю, муки моей совести и так написаны на лице.

Витя с Дашей, почуяв начало перепалки, подходят ближе. Готовятся пресечь накал страстей.

– Вер, Даш? – Витя вдруг встревает в разговор. – А каким макаром, по вашему мнению, мы сюда добрались? Локацию-то мне никто из вас не озвучил.

Мы с Дашкой вскидываем брови. Я чешу репу, она искривляет рот.

– И правда, – заключает Бабочкина. – Ты как-то по наитию сюда вырулил.

– Какому еще наитию? – усмехается он. – Я думал, вы видели записку. Снял ее, чтобы вбить координаты в навигатор.

Витя достает из кармана и разворачивает клочок бумаги в клетку.

Я заливаюсь краской и лепечу неразборчивые извинения:

– Август, прости, пожалуйста. – Смотрю на него, он кивает и отмахивается, а я едва сдерживаюсь, чтобы не стиснуть его в объятиях. – Вот вам и следопытка! – продолжаю сетовать. – Неудивительно, что я веду дело Анфисы уже пять лет. С такими темпами все концы в воду канут.

– Кстати, об этом! А вы же в курсе главной местной легенды? – оживляется наш Холодильник. – Мне она с детства покоя не дает! Сколько помню себя, вечно с одноклассниками пытались люк открыть.

– Ты про железобетонный модуль? – подхватывает Август. – Тоже не раз ныряли к нему с соседскими подростками. А что конкретно гласит легенда?

– Ну, основные россказни касаются коллектора-убийцы, – пытаюсь реабилитироваться и выступаю на правах спикера, обладающего компетенцией. – Говорят, таинственная дверь ведет к подводной братской могиле. В далекие годы трудившиеся здесь инженеры установили насосы с завышенной мощностью. Когда систему приводили в действие, над водозабором образовывалась воронка такой чудовищной силы, что затягивала даже опытных пловцов. Говорят, от ночных купальщиков только сланцы на берегу оставались.

– Ну что ж, Бесстыжева, – потирает руки Витя. – Почти все твои легенды обернулись явью. Вызываю трактор?

***

Солнце припекает плечи, ветер шевелит волосы, а легкие улыбки сами собой растекаются по лицам – из-за хорошей погоды и приятной компании. Вот только повод, из-за которого наша банда стала на время неразлучной, омрачает картину. Любуемся с Августом, как Витя собирает на берегу плоские камушки и учит Дашку правильно запускать «лягушек». Бабочкина все время с ним соревнуется и норовит побить не существующий рекорд. Мы сидим с Голицыным на песчаной вершине, болтаем ногами и осторожно, будто скользя по тонкому льду, нащупываем безопасные темы для разговоров. Мимо проносится летний день, который легко можно было бы принять за счастье. Я вдруг ловлю себя на мысли, что именно так могла бы выглядеть жизнь, которую Денис Голицын у нас отобрал.

На самом деле, грех жаловаться: мы, в отличие от других жертв его злодеяний, хотя бы еще живы. Не знаю, надолго ли…

Зачем Денису понадобилось губить столько прекрасных душ и счастливых судеб? Вероятно, потому что не умел находить счастья в простых мелочах: в смехе друзей, в теплых разговорах с возлюбленной, в возможности просто помолчать рядом с близкими и ничего из себя не строить.

Не сноси его Земля по какой-то причине, не случилось бы этих пяти лет страха, бегов и горькой разлуки. Наши с Августом заботы ограничивались бы успешной сдачей сессии – у каждого в своем вузе, – громкими спортивными достижениями и спорами о том, как по-дешевке смотаться на море: все как у обычных людей.

Я имела бы простую человеческую привилегию – злиться на Августа из-за разбросанных носков, а он, в свою очередь, мог бы не переставая ворчать, что я явилась на каток без шапки. По выходным мы бы наведывались в гости к Алле и Юлику, вместе готовили, смотрели кино и играли в настолки.

Если бы не годы вынужденного отчуждения и затаенных обид, вполне вероятно, что мы бы уже готовились к свадьбе: ломали бы сейчас голову, как рассадить неказистых гостей со стороны невесты среди персон высшего общества, пришедших поздравить жениха.

Вместо всего этого нам отведен лишь один счастливый миг на песчаном карьере. И тот ознаменован тем, что мы планируем раскопать чью-то безымянную могилу.

Порыв теплого ветра обдает меня дождем из песчинок, я часто моргаю, не могу избавиться от режущего ощущения. Август легонько берет меня за подбородок, разворачивает лицом к себе. Доверяюсь его пальцам – шершавым, но чутким и осторожным – и вспоминаю, что раньше такие простые прикосновения были обыденностью, а теперь стали небывалым событием.

– Посмотри наверх, – просит он.

– Ай, не могу, щиплет.

– Сейчас, потерпи секунду. – Его мизинец осторожно касается кожи и отодвигает нижнее веко. Жжение отступает, я свободнее открываю и закрываю глаза. Взгляд фокусируется на сосредоточенном лице Августа, который теперь находится слишком близко.

Отстраняюсь, потому что уже не уверена, что окажусь в силах противостоять нарастающему влечению.

Про тягач Витя не пошутил… Когда в ответ на его предложение вызвать бригаду мы с Дашкой необдуманно закивали, а Август удивленно вскинул брови – нам и в голову не могло прийти, что он говорит серьезно. В итоге, в нашем распоряжении оказались несколько часов на берегу водоема, чтобы дождаться буксир. За это время я успела почувствовать себя по-настоящему живой: сидела, свесив ноги с обрыва, и представляла, каково это – быть обычной девушкой? Той, у которой все по ГОСТу: учеба на отлично, приличная работа, досуг в компании верных друзей и заносчивого, но любимого хоккеиста. Доброе братство милее богатства.

С высоты наблюдаем, как на горизонте появляется тягач, подъезжает к неказистому КПП и ждет, пока откроется шлагбаум. Этого не происходит. Карьер – частное предприятие с особым режимом: никто не позволит наемной бригаде заниматься самодеятельностью на его территории. Уж не знаю, как Витя и его знакомые собираются все это провернуть.

Однако, вопреки обстоятельствам, между сторожем и водителем тягача происходит разговор, который заканчивается длительным и радушным рукопожатием. Смотрю на Витька, кажется, даже он дивится успеху операции. Служебный транспорт его приятелей пробирается на территорию. Сегодня выходной, работы на карьере не ведутся, и территорию захватили отдыхающие: расположились на полотенцах и надувных кругах по всему периметру. Начало июня – вода еще холодная, но дачников это мало волнует.

Август вдруг наклоняется ко мне, и я чувствую, как его губы касаются моего обнаженного плеча. Контакт длится всего лишь какое-то мгновение, но мурашки уже бегут по коже. Внутри закручивается вихрь эмоций, с которыми тяжело справиться. Хочется разрыдаться и рассмеяться одновременно. Хочется обнять его и никогда не отпускать, хочется идти по жизни рука об руку и делить все радости и невзгоды пополам. Опускаю голову ему на плечо и позволяю взъерошить себе волосы. А после, он крепко-крепко прижимает меня к себе. Водитель тягача тем временем приветствует Витю, и они начинают разгонять детвору с пирса.

– Пойдемте, что ли, к ним? – предлагаю, когда Дашка усаживается к нам поближе.

– Не-а, Витя сказал физиономиями не светить, – отвечает она. – Сейчас туда потянутся зеваки, подростки со своими телефонами. Небось, будут все снимать. Не каждый день на глазах появляются разрушители легенд.

– Как сторож вообще пропустил на территорию левый транспорт? – интересуется Август.

– Витя велел дать ему пятак, – усмехается Бабочкина. – Сказал, что ночью утопили в воде квадроцикл, а без тягача никак не вытянуть. Тот и поверил на свою голову.

– Ну, головы ему теперь не сносить, – жалею я бедолагу. – Сейчас они потянут за монтажную петлю и поволокут за собой часть внутрянки. Установка хоть и упразднена давно, но ее коммуникации, наверняка, переплетаются с новым оборудованием.

– Ну, что уж теперь гадать, – пожимает Дашка плечами. – Остается наблюдать, чем дело обернется.

И то, что происходит дальше, не поддается никакому рациональному объяснению. Правду ведь говорят: среди людей, обладающих одинаковыми стартовыми условиями и грезящими о схожих вещах, встречаются два типа – хранители фантазий и творцы своей судьбы. Пока одни десятилетиями вздыхают о недостижимых мечтах, другим для их воплощения порой хватает и часа. Главное – чтобы желание переросло в потенциал.

Вот как у Вити. Его детский гештальт – узнать тайну городской легенды – годами тлел внутри. Но стоило компании незадачливых следопытов, таких как мы, появиться на горизонте, как из искры разгорелось пламя.

Я, правда, даже не берусь подсчитать, во сколько Холодильнику обойдется эта авантюра: наличные для сторожа, аренда техники, работа оператора… Но, похоже, когда дело касается одержимости, деньги не сильно его волнуют. Витя действует на том самом импульсе, который превращает «хочу» в «имею». И это не может не вдохновлять.

Приняв от водителя тяжелый железный трос с крюком на конце, Витя сбрасывает с себя футболку с шортами и ныряет в воду. Даша мгновенно вскакивает на ноги. Она обхватывает себя руками и, не отрывая взгляда от водной глади, следит за расходящимися по ее поверхности кругами.

Как только Холодильник всплывает, Дашка выдыхает и вновь опускается на песок. Ну надо же! Влюбилась! Я улыбаюсь и не могу нарадоваться за подругу. Все еще помню это первое, неповторимое чувство настоящей влюбленности.

– Август, – наклоняюсь к нему и стараюсь шептать потише. – Ты хочешь обсудить послание, которое мы нашли в бойлерной? Если нужно выговориться – я рядом.

– Если честно, пока некогда было поразмышлять об узах крови. Голова занята близкими и их благополучием. Но уверен, когда мы найдем маму, у нее будут ответы на все вопросы.

Я киваю и кладу голову обратно ему на плечо. Он прав, надо жить в моменте и решать проблемы по мере поступления.