Текст книги "Всплыть со дна в поселке Воровского (СИ)"

Автор книги: Палома Оклахома

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Снаружи долетает звук мотора, Август подходит к окну, его плечи напрягаются, в позе читается готовность к худшему. Но в следующую секунду он успокаивается, видимо, различает знакомые очертания автомобиля. Он поворачивается и утвердительно кивает:

– Это Настя. Тебе пора.

Спускаемся в прихожую, по пути забираю свою старую одежду и косметичку, что подобрала мне Алла, дорогой сердцу подарок. Он заставляет меня чувствовать себя ценной.

– Я не знаю, что произойдет в ближайшее время, Вер, – вдруг произносит Август, в его голосе нет ни капли жизни. – Я не могу обещать, что позвоню тебе вскоре.

– Ну, как мы выяснили, видеть будущее – это по моей части.

– И что ты видишь? – Голос садится, он обращается ко мне почти шепотом.

– Вижу завтрашний день. И то, с каким удовольствием ты уплетаешь рожок. До скорого, Август. – Я легко целую его в щеку, стараясь вложить в мимолетный жест всю нежность, на которую способна.

Я обязана заставить его поверить в то, что «завтра» обязательно наступит.

Глава 14. Продать душу дьяволу

Водитель бесшумно открывает дверь – чувствую себя героиней фильма. Темный салон встречает запахом кожи, дорогих духов и холодной подсветкой. Настя сразу впивается в меня взглядом, изучает настрой.

Протискиваюсь внутрь, стараясь не удариться головой о железную каемку, и плюхаюсь на сиденье. Неловкость смешивается с чувством прельщения – меня будто пригласили в закрытое сообщество.

– Ничего себе тачка, – начинаю диалог первой, чтобы разрядить обстановку. – Какой у нас прогресс! В прошлый раз ты оставила меня в чем мать родила, а теперь на лимузине катаешь.

– Сойдет в качестве компенсации морального ущерба? – Настя усмехается, обнажая белоснежную улыбку. – Главное, к хорошему не привыкай.

– Давай сразу к делу? Зачем я тебе понадобилась?

– А можно мне первой удовлетворить любопытство? Все же я потратила время и силы, чтобы выдернуть твою невинную душу из токсичной обители. А ты взяла и нырнула обратно. В чем прикол? Тебе жизнь не мила?

– Тогда, на карьере, ты сказала, что благополучие Августа дорого стоит. Что именно тебе пришлось отдать за него? Свою совесть? – Не успеваю сдержать ухмылку, шутка кажется мне крайне удачной.

– Можно и так сказать. – Насте не до смеха. – У нас ничего не выйдет, если будем на вопросы друг другу вопросами отвечать.

– Ты молодец, что полицию вызвала, – зарываю я топор войны.

– Спасибо. Да что с них толку, как с гуся вода. Ты вот с дробовиком куда лучше выступила, – делится она встречной похвалой.

– Правильно говорить «как с козла молока», – поправляю с улыбкой. – Мне даже приятно, что Настя пытается приправить свой московский говорок простоватыми выражениями. – От ружья тоже эффект минимальный.

Диалог сходит на нет, и мы замолкаем, сложившаяся тишина вопреки всему кажется комфортной. В Настином взгляде я считываю то же немое озарение, которое зреет у меня внутри: мы могли бы стать отличной командой.

– Я поделюсь всем, что знаю, – Настя первой нарушает молчание. – Но обещай мне: Август никогда не должен пронюхать о нашем разговоре.

– По рукам, – хмыкаю я. – Выкладывай.

Настя откидывается на спинку сиденья, ее взгляд устремляется в окно, но мысленно она будто блуждает по закоулкам прошлого.

– Я знаю Августа с двенадцати лет. Он всегда был… другим. – Ее голос становится тише, мягче, мне непривычна эта перемена. – Не таким, как избалованные мальчишки из нашего СНТ. Слишком спокойный, слишком вежливый. С этими бесконечными синяками, которые никогда не сходили, и с глазами – прекрасными, но будто уже повидавшими все самое страшное, с чем может столкнуться человек. Дети дразнили его, и я, стыдно признаться, тоже поддакивала. Хотя уже тогда поражалась его манерам и галантности.

Настя замолкает, и я слышу, что она старается справиться с комом в горле.

– Когда нам было лет пятнадцать-шестнадцать, я наконец перестала кривляться и сумела завязать диалог. Мы целыми днями гоняли на великах, исследуя потаенные закоулки. Август неудержимо рвался прочь от отчего дома, а я… только и грезила, как бы скорее запереться с ним на чердаке.

Голос Насти становится еще теплее, в нем появляются те интонации, которых я раньше не слышала.

– В Москве мы встречались после школы, катались на коньках, прятались от дождя в Ленинской библиотеке. А когда приезжали загород я практически не вылезала из их коттеджа. Мы забирались под крышу, делились самыми глупыми мечтами и смотрели на звезды. Он никогда не предлагал мне встречаться, но я всегда называла его не иначе как «будущий муж» и влюблялась все сильней с каждым днем.

Она резко проводит рукой по глазам.

– Непонятно было только одно: Алла и Август почему-то делали все, чтобы я не могла пересечься с Денисом. По будням мне разрешалось бывать у них, а по выходным – ни при каких условиях. А мне… мне безумно хотелось посмотреть в глаза человеку, который создал эту семью. Я хотела понравиться ему… отцу моего Августа. Смешно, правда? Мы ведь никогда даже не были парой.

В общем, вопреки наставлениям Аллы и Августа, я нацепила самое скромное платье и без спросу появилась у них дома в разгар субботнего ужина. Заискивала, старалась быть внимательной к деталям и показать, что для меня важно мнение главы семейства. Хотела покорить его, чтобы он подсознательно одобрил выбор сына. И он действительно сделал это.

Под утро Августа увезли на «скорой». Денис запер его в ванной без лекарств и уехал. Алла, вероятно, в то время прикладывалась к бутылке сразу, как нога мужа ступит за порог. Этим-то Голицын-старший и воспользовался: проучил ее. Знал, что она не сумеет оперативно смекнуть что произошло, и не разберется со сломанным замком. А Август тем временем был уже на грани.

Помню, что дежурила у его палаты днями и ночами, а Денис, видимо, только этого и ждал. Вся постановка затевалась ради меня. Подошел ко мне со словами: «Нравится тебе мой сынок? Красавец, правда?» Потом предложил сделку. Обещал год спокойной жизни для Августа, если подпишу особый контракт.

Я тогда не придала спектаклю значения, все казалось абсурдом, фарсом, понтами. Или просто дурным розыгрышем. Мне и в голову не могло прийти, что подобный документ может иметь юридическую силу. Да и вообще, в тот момент, о чем бы он ни попросил, мне было неважно. Я бы отдала что угодно, лишь бы Август поправился. В голове мелькало: «Если что, мой папа со всем разберется. Тоже не последний человек в Москве».

Лишь позже до меня стало доходить: это была не просто бумага. Сорвись с моего языка донос, он обратился бы бедой для всех, кто мне дорог. Одно неверное слово – и я бы лишилась семьи.

Настя смотрит на меня прямо, ее глаза – два бездонных колодца.

– Что ты отдала ему, Настя? – спрашиваю, хотя уже знаю ответ.

– Ты правильно предположила: совесть. – Она горько усмехается. – Все, что во мне оставалось светлого. На прошлой неделе срок договора истек, и он увез меня, чтобы собрать оброк. Долг платежом красен.

Он воспользовался мной, как вещью. В ту ночь из меня вынули душу, вывернули ее наизнанку, а затем многократно осквернили. Это было насилие, Вера. Единственным спасением стала мысль, что целый год Август жил без давления. Ему нужна была эта передышка.

Я все стерпела и предложила Денису новый контракт, но тот лишь рассмеялся мне в лицо. Дал понять, что я для него «сыгранная партия» и более никакого интереса не представляю.

В то же время случилась и трагедия с Юликом, Август не досмотрел за ним. Денис воздерживался от побоев целый год, и я знала: ему сорвет крышу. Так и случилось.

А еще, как по заказу, на горизонте появилась ты. Видит Бог, Вера, я не хотела для тебя своей участи, я надеялась тебя отпугнуть.

Я не нахожу слов. Что тут скажешь? «Соболезную»? Это прозвучит как насмешка. Я сижу и молча смотрю на несгибаемую девушку, которая продала душу дьяволу, чтобы купить год покоя для человека, которого любит.

– Насть, ты заслуживаешь орден за храбрость, – выдавливаю из себя. – И Август, конечно, ни о чем не догадывается?

– Узнает – начнет мстить отцу, отстаивать мою честь и вот тогда точно погибнет.

– Я сохраню твой секрет.

Машина плавно сворачивает с безупречной дороги, которую жители дач вылизывают ежегодно. Нас начинает подбрасывать, колеса проваливаются в ямы и рытвины, и я понимаю – мы уже на подъезде к поселку. Ночь за окном непроглядная и безлюдная, в темноте угадываются знакомые очертания гаражей и погрузившихся в сон домов. Разговор сходит на нет, но мне не хватает звеньев в цепи голицынских загадок.

– Насть, ты столько лет была вхожа в семью, – спешу закинуть удочку, пока мы не остановились окончательно. – Ты что-нибудь знаешь про дядю Августа?

Настя замирает, на секунду ее взгляд становится отстраненным, будто она листает записи в памяти.

– Дмитрий… – произносит она медленно. – Да, в СНТ до сих пор о нем вспоминают. И про него, и про дедушку Августа всегда отзываются добрым словом. Когда братья были студентами, они оба сходили с ума по местной особе. Красивая, говорят, была, добрая. Эта любовная история обрывается: Дмитрий с той девушкой просто исчезли. Не вернулись домой одним летним вечером, оставив хозяйство и близких. Судачат, что идея смыться из страны им показалась более гуманной, чем мозолить брату глаза своим счастьем. Жители говорят, они уехали в Штаты, разорвали связь с родней и живут там счастливо. Вроде как есть доказательства: кому-то из соседей деньгами помогали, с кем-то все еще общаются по переписке.

Она смотрит в темное окно, в котором застыли наши отражения – два юных бледных лица, столкнувшихся со слишком взрослыми проблемами.

– Их отец, дед Августа… был председателем нашего СНТ. Он от горя словно лишился рассудка. Перестал выходить из дома, почти не разговаривал. Соседи утверждают, что он был уверен, что ребята погибли. А в случившемся винил Дениса, даже смотреть не мог на второго отпрыска – выгнал со двора.

Настя ненадолго замолкает, ее ровный голос теперь звучит задумчиво.

– Собственно, Голицыны в их нынешнем составе объявились тут лет пять-шесть назад. Дедушка отправился на тот свет, и дом перешел Денису. Он привез семью и начал реставрацию. Не удивлюсь, если именно тройная потеря в прошлом – исчезновение брата, ненависть отца и безответная любовь к той девушке – гнила изнутри, пока не превратила его в того монстра, которого мы знаем сейчас.

– Значит, вот так он вымещает злость? На невинных… Нужно найти способ его остановить!

– Вера, тебе не по силам такая ноша. О чем бы ты сейчас ни думала – брось эту затею.

Глава 15. Контракт

Свет фар «Лексуса» постепенно тает, растворяясь в цветастом мареве дорожных огней. Не двигаюсь с места: хочу лично проследить за тем, как иномарка окончательно скроется за поворотом. Я еще не до конца верю в то, что собираюсь сделать, но ноги сами несут меня вглубь поселка. Бреду мимо деревянных ограждений, где на веревках качаются простыни-привидения и рубахи-оборотни, а фонари отливают теплым золотом. Их свет падает на герань, что томится у окошка на первом этаже, и я замечаю, как возле цветка шевелится занавеска. Из-за горшка появляется ухоженная рука – осторожно, по капле, хозяйка льет воду на своенравные соцветия. Из-за другой шторы высовываются два любопытных носа: мальчишки-погодки. Шутливо толкаются, льнут к стеклу, изучают ночную улицу. Их волосы взъерошены, а на губах играют беззаботные улыбки.

В гостиной у жителей этой квартиры, скорее всего, горделиво распластался потертый советский диван. Сервант, вероятно, до отказа забит разномастными наборами посуды, а на кухонной плитке застыли полувековые пятна жира. Я почти уверена, что пульт от телевизора хранится в пакетике, а самые трепетные воспоминания – в старомодных фотоальбомах. Мне не видно внутреннего убранства этого жилища, я не чувствую запаха пирога, что остывает на подоконнике, но зато по спокойным взглядам сорванцов я точно могу судить: эти стены с замызганными обоями хранят больше счастья, чем особняки с их дорогущей отделкой. То спокойное детство, которое выпало на долю этих мальчишек, не купишь ни за какие деньги.

Воздух пахнет сырой землей, болотным застоем и чуть-чуть жареным луком. С каждым поворотом все больше обращаю внимание на то, что улицы окончательно опустели, вокруг никого: ни усталых собачников, ни спортсменов на турниках. Даже из окон исчезает свет – ночь вступает в свои права.

Полицейский участок встречает спертым воздухом и запахом растворимого кофе. Дежурный сержант расправляет постную мину:

– Заявление, что ли, катать собрались?

– Вроде того. – Мои губы еле шевелятся. – Можно два листа А4 и немного чернил?

Он безынтересно протягивает погрызенную ручку, я хватаю бумагу и покидаю отделение. Пристраиваюсь на скамейке подальше от фонарей, проверяю, чтобы выход из участка хорошо проглядывался, и достаю телефон. В поисковую строку моего работающего на честном слове агрегата я не с первой попытки вбиваю сомнительный запрос.

Телефон еле дышит. Полоска сети то исчезает, то появляется вновь, а страницы грузятся с такой натугой, будто каждая буква оказывает интернету сопротивление. Картинки и не думают открываться – только серые квадраты с восклицательными знаками. Но мне и не нужна графика. Пролистываю бесконечные тексты, выискиваю точные формулировки, перечитываю одни и те же абзацы по несколько раз.

Пальцы становятся ватными, но я продолжаю выводить на листе ровные строчки. Повторяю про себя заковыристые фразы, сверяюсь с экраном, снова пишу. Каждое слово должно стоять на своем месте, а логика повествования обязана быть безупречной. Периодически поднимаю голову, проверяю, не появился ли кто у выхода из участка.

Ночь сгущается, а тишину вокруг нарушает лишь мерное шуршание пера по бумаге: принимаюсь за вторую копию.

Я вздрагиваю, когда дверь участка отворяется. Прямоугольник желтого света падает на асфальт, и в его периметре проступает внушительная тень. Голицын покидает отделение, словно зал заседаний совета директоров: чувствует свою власть, доминирует над участниками встречи. Его движения спокойны, полны уверенной силы, а взгляд холодный и ясный.

Точно преданная королевская свита, за ним выходят двое в униформе. Старший по званию теперь знаком и мне – полковник Седов. Его выправка статная, будто шинель все еще лежит на плечах, а взгляд строевика старой закалки по привычке дробит пространство на секторы: улицы, крыши, окна. Мою фигуру он тоже выхватывает из темноты. Во взгляде не злость и не удивление: тревога. «Уходи. Сейчас же». Он едва заметно качает головой, но я уже сделала свой выбор.

Голицын что-то втирает им, его губы растягиваются в улыбке, лишенной естественности. Они жмут ему руку, он хлопает их по плечам: происходит обмен любезностями между хищниками разных прайдов. Ритуал завершен. Денис поворачивается, достает телефон, и в тот миг, когда его палец замирает над экраном, я выступаю на открытый участок дороги, материализуюсь из самого воздуха. Делаю шаг из глубокой тени, за ним – еще один. Ступаю беззвучно, плавно. Лечу по воздуху, точно призрак. Свет обволакивает меня, подчеркивает мою ангельскую беззащитность, и в этой уязвимости – вся моя сила.

Он поднимает голову, его тело замирает. Глаза, эти два бездушных черных омута, на секунду теряют фокус. И снова этот взгляд, который я не могу разгадать с самого начала. Что в нем? Животная похоть? Желание обладать? Холодная ярость, жаждущая крови? Или бесконечная тоска? Он будто видит во мне кого-то другого.

Обжигающий холод пронзает меня с головы до пят, мышцы сводит болезненным спазмом. Сердце вырывается из груди, колотится уже где-то в горле. Для меня этот человек – ходячее олицетворение всего самого страшного, что может случиться, но я не отступаю. Подхожу ближе, сокращаю расстояние между нами, оставляю ровно столько места, чтобы в случае чего можно было увернуться от удара. Страх накатывает новой волной, сжимает легкие и не дает дышать ровно, но этот трепет и есть топливо для моей решимости.

Я протягиваю документы, а сама представляю, будто в моих руках не бумага, а огнестрельное. И дуло направлено злодею прямо в лицо.

– Я ждал, что покажешься. – Его голос низкий, басистый. Он коротко усмехается. – Думал, с дробовиком явишься, будешь строить из себя героиню, завершишь начатое. Чего не шмальнула-то?

– А зачем было стрелять? «Грабители» к тому моменту уже скрылись, – подстраиваюсь под игру, которую он начал ранее. – Палить в воздух – только ребенка пугать, соседей стращать и портить свежий ремонт. Нерационально все это.

– Прагматичная. – Его губы искривляются в новой усмешке. – Нравишься ты мне. Всегда нравилась.

Дрожь в коленях усиливается, но голос все еще мне повинуется. Чувствую, что пальцы сильнее сжимают бумагу, а на оборотной стороне проявляются влажные отпечатки.

– Я же вижу, вы человек порядка, педант. Любите, чтобы все по регламенту, а каждое серьезное решение должно быть скреплено документом.

Он принимает из моих рук бланки, и я в последний раз бросаю взгляд на столь старательно выведенные строчки. Сейчас вся надежда на них. Текст струится ровными линиями, поля соблюдены, формулировки выверены до малейших деталей. Каждый пункт имеет вес и значение.

– Это деловое предложение, Денис Юрьевич. Внизу не хватает вашей подписи.

Голицын неспешно извлекает из нагрудного кармана тонкий футляр. В этих простых жестах – раскрытии дужек, протирании стеклышек – вдруг проявляется что-то почти человеческое. Он надевает очки, а те тут же съезжают на переносицу и вынуждают его недовольно фыркнуть. Ворчливо он подправляет их, и на секунду кажется, что этот уставший мужчина средних лет не имеет ничего общего с тем хищником, что смотрел на меня мгновение назад. Как будто болезнь его души отступила, оставив в свете фонаря лишь измотанного дядюшку, сосредоточенного на листе бумаги.

Он кивает, бормочет что-то невнятное, ведет пальцем по строчкам. В этой сцене нет ни угрозы, ни насмешки, он поистине увлечен чтением.

– Интересно, – произносит он наконец. Его голос звучит задумчиво, почти уважительно. Он отрывает взгляд от бумаги и изучает меня сверху вниз. Так оценивают скаковую лошадь перед покупкой. – Дорогое платье, добротный крой. Ты из девушек, принадлежащих определенному кругу.

Я машинально поправляю юбку, и этот жест – нервный, выдающий внутреннее напряжение – он, вероятно, считывает как привычку следить за внешним видом.

– Формулировки… – продолжает он и щелкает пальцем по листу. – «Обязательства сторон», «санкции за неисполнение», «конфиденциальность»… Это не реферат. Это правовой документ. Пусть примитивный, но структурированный. Юридический факультет? МГУ или МГИМО?

Стою столбом, не знаю, как реагировать, но в одном уверена точно: он принял меня за богатенькую зазнобу вроде Насти, и мне это на руку. Нужно держать марку. Поднимаю подбородок выше.

– И со стволом обращаться умеешь, – вспоминает он наше недавнее знакомство, будто пазл собирает. – Не тряслась, прицел держала уверенно. Не каждый мой подчиненный так сможет. Из военной семьи? Как говоришь звать тебя?

– Там все написано, Денис Юрьевич.

– Венера Добронравова, – зачитывает он мою фальшивую подпись.

Я как следует подошла к вопросу выбора инициалов: прошерстила списки «Форбс», теневые форумы и отчеты благотворительных фондов. Венера Добронравова – фигура из закрытого общества, члены которого не мелькают в сводках светской хроники, а их облики – дело государственной важности. Голицын никогда не видел ее лица и не увидит. Социальная реальность, в которой Денис господствует, на несколько десятков иерархических ступеней ниже. Эти миры не переплетутся случайно. Логика моего плана железная: безликая ровесница – идеальный двойник.

– Слыхал о таких. Думал, за границей живешь, а ты, оказывается, патриотка? Уважаю.

– Взаимно, – ответ срывается с моих уст точно плевок. Хочу, чтобы Голицын четко осознавал, что ни о каком почтении речь не идет.

– Ну надо же, – вдруг громко усмехается он. Этот звук, короткий и сухой, похож на треск ломающейся кости. – Мой-то сопляк! Тише воды, ниже травы… Каков, а? Так со стороны и не скажешь! Сидит себе, в книжках ковыряется, на коньках катается, глазки в пол опускает. А какие женщины на него бросаются! Сначала Настасья – штучка с характером, твоя приближенная, я полагаю? А теперь… вот ты. И что же такого вы все обнаружили в тщедушном молокососе? Любопытно. О времена, о нравы.

– Вам ручку одолжить? Или своя найдется? – холодно подначиваю его. Нельзя, чтобы сейчас он сорвался с крючка.

Прием срабатывает. Денис вытаскивает из внутреннего кармана дорогую перьевую ручку, бросает на меня разгоряченный взгляд, а затем, подложив плоский очешник под бумагу, уверенным, размашистым почерком выводит на обоих экземплярах свою подпись.

– На. – Он протягивает одну копию, и его пальцы на миг касаются тыльной стороны моей ладони. Чувствую обжигающую волну тошноты. – Требования в срок и в полном объеме, Венера. Если думаешь, что прислуга твоего папашки могущественнее моих людей, сразу скажу: ошибаешься. А за ошибку поплатятся все поколения. Готовь оброк через год, в это же самое время. – Он вдруг мягко касается моей руки, потирает онемевшую кисть шершавыми пальцами. До того, как меня вывернет на его дорогущий костюм, остаются считанные секунды. Держусь до последнего. – С тобой приятно иметь дело, сработаемся. Я обязуюсь выполнить ряд запрошенных тобой положений.

Он еще раз окидывает меня пронизывающим, собственническим взглядом, но теперь в нем читается не одно только обладание – в нем интерес и некое подобие признания. Я равный игрок, достойный противник.

– До скорого, Венера. Время пролетит быстро, оглянуться не успеешь, – бросает он через плечо, поворачиваясь к паркующемуся у тротуара автомобилю премиум-класса. Шофер открывает дверь. – Меняй маршрут, едем на Москву. Ровно на двенадцать месяцев я здесь персона нон грата.

Габаритные огни длинного черного седана скользят по асфальту, описывают дугу на повороте, а после исчезают на шоссе в направлении столицы. И только теперь мое тело начинает реагировать: кожа покрывается испариной. Я опускаюсь пониже к земле на случай, если начну терять сознание, стараюсь восстановить дыхание. Он купился, принял иллюзию за чистую монету.

Дрожь начинается где-то глубоко внутри, но быстро пробирается наружу. Спазмы сотрясают ребра, воздух с трудом циркулирует по сжатым путям. Я делаю объемный вдох, и он звучит как всхлип, делаю выдох – он похож на болезненный стон.

В глазах темнеет, я окончательно опускаюсь на колени, наклоняюсь вперед и только и успеваю отложить «договор» подальше. Желудок сжимается в тугой узел, а вместе со следующим спазмом наружу выплескивается все мое отношение к ситуации. Контракт подписан, и теперь моя душа принадлежит дьяволу.

***

– Дура.

Сильные руки подхватывают меня под мышки и плавно водружают обратно на ноги. В глазах все еще плывут черные пятна, но я различаю профиль Седова. Одной рукой он придерживает меня, другой расправляет бумагу и подносит к глазам. Читает быстро, его лицо почти не меняется, только губы сжимаются плотнее.

– Ну что за поколение выросло! Думаете, что бессмертные?

Взгляд перестает блуждать по строчкам. Седов замирает на середине текста, затем медленно возвращается к началу. Лицо не смягчается, но из него уходит та вспышка негодования, которая обрушилась на меня в самом начале. Тяжелая дума накрывает его с головой.

Спустя мгновение он коротко щелкает языком, будто хочет поставить точку в разразившемся внутреннем споре. Пальцы разглаживают помятый лист, глаза впиваются в мое лицо.

– Безрассудство… Запредельный риск, – говорит он тихо, почти себе под нос. – Но с этим можно работать.