Текст книги "Всплыть со дна в поселке Воровского (СИ)"

Автор книги: Палома Оклахома

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Меня ведут, придерживая под локоть, вдоль длинного коридора с мягким ковром. Я уже почти ничего не чувствую. Последнее, что слышу, – скольжение пластиковой карты по магнитному замку и продолжительный сигнал. Сознание отключается, меня словно поглощает черная дыра.

***

Открываю глаза, пытаюсь сообразить, откуда исходит робкий, непрекращающийся стук. В голове туман и тупая, пульсирующая боль. Медленно фокусирую взгляд на незнакомом потолке с матовым плафоном. Где я? Сердце начинает колотиться сильнее.

Стук повторяется – ненавязчивый, почти вежливый. Я пытаюсь подняться, с плеч сползает простыня. Прохладная струйка воздуха касается кожи, и я с ужасом осознаю, что под тканью я совершенно обнажена. Паника, острая и тошнотворная, сжимает горло. Вчерашний вечер обрывается на моменте падения с лестницы. Дальше – провал в памяти.

– Здравствуйте… Извините за беспокойство! – Женский голос за дверью пропитан тревогой. – У нас выселение в двенадцать. Нам нужно подготовить номер для следующих гостей.

Я не могу ответить, связки не подчиняются. Голосов в коридоре становится больше, происходит тихий щелчок.

На пороге замирают две женщины. Одна – в строгом костюме, вероятно, администратор. Другая – в синей униформе горничной. Их взволнованные взгляды скользят по моему лицу, по простыне и по хаосу в комнате.

– У вас все в порядке? Может, врача позвать? – мягко интересуется администратор.

– Прошу прощения, – наконец выдавливаю я, мой голос звучит хрипло и неузнаваемо. – Я… я сейчас.

Они понимающе кивают, пятятся и осторожно затворяют дверь.

Одиночество, в котором меня оставляют, не приносит облегчения, мое состояние близко к истерике. Держусь, стараюсь не поддаваться эмоциям. Надо действовать: оглядываю комнату, ищу свои вещи. Колготки, словно сброшенная змеиная кожа, висят на спинке кресла. Бюстгальтер пристроился на подоконнике. А мое новенькое бархатное платье скомкано и небрежно валяется на полу. Почему-то именно эта картина меня добивает: слезы начинают струиться по щекам, я закрываю рот руками, чтобы по ту сторону двери не были слышны всхлипы. Боль, стыд и острая жалость к самой себе накатывают волной. Я бережно поднимаю наряд, расправляю складки. Это платье, подаренное с такой любовью, купленное с таким трудом, – мой личный символ счастья. Никому не позволю его растоптать. Последним нахожу телефон: заряд еще держится. Есть пропущенные звонки от Августа и Аллы, а еще сообщение от неизвестного номера.

Трясущимися руками открываю послание. Внутри – длинная ссылка, текст и снимок экрана: вижу на нем чей-то облачный альбом. Кадры настолько миниатюрные, что без увеличения не разобрать. Подношу дисплей ближе к глазам, и тут сердце замирает. Пальцы немеют, а телефон начинает казаться настолько тяжелым, будто его отлили из чугуна.

На снимках я узнаю себя – беспомощную и абсолютно обнаженную, спящую на груди незнакомого юноши. Его лица не видно, в кадре лишь торс, покрытый моим почти бездыханным телом, словно тогой. Мышцы чужака рыхловатые, кожа белесая и лишенная жизни. Там, где у Августа проступает жесткий рельеф, у этого человека красуются лишь неприглядные складки. Это тело делится первой зацепкой: у человека напрочь отсутствует любовь к спорту или уважение к самому себе.

Горячие, соленые струи заливают щеки, я сдавленно всхлипываю и стараюсь не забывать делать хотя бы крошечные глотки воздуха. Мне больно от страха перед неизвестностью, от унижения и беспомощности. Кто был здесь вчера? Что они со мной сделали?

На меня накатывает ужас и отвращение. Начинаю думать об Августе: что он почувствует, когда узнает?

Ссылку открывать страшно, так что я протираю глаза пододеяльником и перехожу к тексту. Он суховат, в нем нет ни угроз, ни восклицаний:

«Чтобы файлы не попали в руки твоему мажору, соберешь сегодня пятьсот тысяч рублей наличными. В полночь привезешь пакет к конечной остановке трамваев в Медведково. Будешь у дороги, пока не подъедет тонированная девятка без номеров и не приоткроет заднее окно. Пакет с деньгами засунешь внутрь, а после мы квиты: фотографии будут удалены со всех серверов. Вовлечешь полицию или устроишь облаву – пожалеешь. Мне сидеть не впервые, поболтаюсь за решеткой годок-другой да и выпустят по УДО. А вот твои снимки облетят интернет.

Кожа моих глаз настолько воспалена, что я уже не могу прикасаться к ней, даю слезам литься беспрепятственно. Остановить истерику помогает звонок, на экране мерцает номер Аллы.

– Алло, Вера? – Ее голос, ровный, спокойный. – Ты что-то запропастилась. Хорошо погуляли?

Я не могу выговорить ни слова, только всхлипываю в трубку.

– Вера? Верунь, что стряслось? Где ты? – Ее тон мгновенно меняется, становится твердым и собранным.

– Я… я не знаю, в номере, – срывается у меня шепотом. – Гостиница какая-то, видимо, то место, где проходил бал. Меня просят уйти, выселение.

– Ты цела?

– Я только пришла в себя, ничего не помню и не понимаю. Голова болит.

– Дыши. Слушай меня внимательно. – Она обращается вкрадчиво, нежно. – Отель, значит? В комнате есть проводной телефон? Позвони на ресепшен, попроси продлить номер еще на пару часов, а после скинь мне геолокацию. Я приеду и все улажу. Никуда не выходи, слышишь? Я одеваюсь, пробок сейчас нет, я быстро. Все хорошо, моя девочка.

Ее слова не снимают тревогу, но становятся для надежным фундаментом: во всем этом ужасе я не одна.

***

Белоснежные стены тихого, пахнущего чистотой кабинета частной клиники немного успокаивают. Я сижу на кушетке, завернутая в хлопковый халат, и трясусь. Врач – женщина лет сорока пяти с усталым, но добрым лицом – только что закончила осмотр и садится за компьютер.

– Никаких повреждений, все чистенько, – сразу говорит она, чтобы рассеять мои страхи. – Я не вижу следов какого-либо контакта. Анализы будут готовы через пару дней, и я вам отзвонюсь, чтобы сделать трактовку.

Воздух, который я неосознанно задерживала, наконец вырывается наружу вместе с облегченным возгласом.

Алла встречает на выходе из приемной, обнимает, прижимает к себе. Ее губы касаются моей макушки. Фотографии, сделанные аферистом, я переслала ей, как только мы встретились в отеле. А затем я по минутам расписала все, что помню о прошлом вечере.

– Все позади, все хорошо, – заверяет меня она. – Поехали к нам, отдохнешь, наберешься сил. А я тем временем встречусь с Седовым, наведу справки, как скорейшим образом наказать вымогателя.

Я качаю головой, слова, которые я так тщательно подбирала, превращаются в комок колючей проволоки, застрявшей у меня в горле. Нечем дышать.

– Вы не должны тратить на меня время, – наконец выдавливаю. – Я сама нарвалась… Не досмотрела. Позволила превратить себя в товар… – Голос срывается. – Мне и разгребать. Это только моя проблема.

– Вера, ты семья, так что это наша «проблема». Да и вообще. – Она вдруг с озорством улыбается. – Ситуацию и проблемой-то не назовешь: тут главное – что ты цела, а воришка-то – явно дилетант. Не знает, на кого нарвался! Я всю жизнь существую бок о бок с исчадием ада, уж с мелким паразитом разберусь.

Забираемся в машину, я сворачиваюсь калачиком на пассажирском сиденье и молчу до самого МКАДа. Скорее на дачу. За окном мелькают уже знакомые пригородные пейзажи. В колонках играет легкая, умиротворяющая музыка, а я все тереблю край юбки.

– Алла, – мой голос звучит хрипло и неестественно, – я бы никогда не предала Августа.

– Я знаю, Верунь, тебе ничего не нужно объяснять.

– Состояние, в котором я оказалась… – продолжаю оправдываться. – Я… я не брала в рот ни капли! И я… – Мне не хватает воздуха. – Даже если бы мне угрожали дулом пистолета, я бы не поступила так с Августом.

– Девочка, дорогая, я знаю. Ваши чувства видны невооруженным глазом, тут слова не нужны. Я безумно счастлива, что вы есть друг у друга.

Оставшуюся часть пути я пребываю в прерывистом сне. Мне чудится бал: меня снова оглушает музыка, слепят прожекторы. В толпе мелькают расплывчатые лица, среди которых я различаю Демьяна. Он стоит слишком близко, его глаза сосредоточенные и холодные. Он протягивает мне один невкусный прохладительный напиток за другим, а я от скуки то и дело касаюсь жидкости губами. Даже во сне я ощущаю горько-сладкие нотки. Вкус не кажется отвратительным, но на языке остается подобие пленки. Меня резко мутит, я хочу проснуться, распахнуть глаза: неужели именно он что-то мне подмешал?

Глава 22. Несуществующее расследование

Август возвращается в Москву через три недели после инцидента. Мы с Аллой договариваемся ни о чем ему не рассказывать, тем более полиция раскрыла дело в считанные часы.

Знакомый Седова запросил в отеле записи видеокамер, на них мы увидели незнакомца: долговязого парнишку в неуместном смокинге. Я думала, меня будет трясти, когда на экране монитора появится физиономия обидчика, но этого не случилось. Наоборот, я прыснула со смеху, когда перед глазами предстал образ «злодея». Горе-грабитель путался в собственных широких штанинах, его шнурки волочились по полу, а окуляры безостановочно сползали на нос. Казалось, он впервые в жизни имел дело с дамой: придерживал меня исключительно под локоть и боялся даже коснуться лишний раз, пока вел в номер. Ни я, ни мои одногруппницы ранее никогда его не видели и опознать не смогли. Одно было ясно точно: на мероприятие он попал в обход контроля: кто-то пустил его изнутри.

Часом позднее полиция раздобыла паспортные данные злопыхателя, а вскоре и вовсе доставила его в участок. Допрос тоже вышел коротким: подозреваемый признался, что «мастером ужаса» выступил Демьян Сенченко, мой сокурсник. Он подмешал в морс сильнодействующее рецептурное снотворное, украденное у бабушки, и нанял соседа-неудачника за пять тысяч рублей, чтобы тот отнес меня в номер, раздел и сфотографировал.

В итоге расследование было завершено к полуночи того же дня, только вместо конверта с наличными на полмиллиона староста нашей группы отправился в обезьянник и получил повестку в суд. Там он пытался скостить срок чистосердечным признанием и сыпал раскаяниями. Что же касается университета, то хоть Сенченко и отчислили в мгновение ока, молва о его бизнес-моделях и стратегиях обогащения все же расползлась по учреждению.

От размышлений о Демьяне и его поступке становится тоскливо и горько. Пятьсот тысяч. Сумма, которую он, способный и упертый, мог бы честно скопить еще до окончания бакалавриата. Вместо этого он позволил колкостям – «нищеброд», «голодранец», – брошенным однокурсницами без задней мысли, точить его изнутри. День за днем он прокручивал эти слова в голове, пока они не разъели самоуважение и не подтолкнули к преступлению.

Теперь вместо диплома – приговор. Я сделала все, что требовалось: дала показания, поставила подписи, но когда следователь спросил, буду ли я настаивать на жесткой мере пресечения, я ответила «нет». Мне не хотелось ломать жизнь нерадивому юноше, уверена, он и так наказан сполна. Внутри у меня не осталось ни злорадства, ни гнева, лишь жалость: он не чудовище, а глупец, разменявший честь и достоинство на попытку завоевать фальшивое признание общества.

Все это мы утаили от Августа: он и так на пределе. Дата «семейной» поездки приближается, и с каждым днем он замыкается в себе все сильнее. Все чаще он просыпается от кошмаров, но что конкретно в них происходит, он не рассказывает. Я знаю, что он боится повторения старой песни: в его детстве такие «семейные выезды» всегда заканчивались катастрофой. А теперь на отдых берут еще и меня с Юликом. Август не уверен, что сможет защитить всех, если отец снова сорвется, а наши истинные планы ему неведомы.

Сахар мы теперь проверяем в два раза чаще, цифры беспорядочно скачут. Стресс берет свое и вскоре после возвращения из Сочи Август попадает в больницу. Но, если честно, от этого мне спокойнее: рада, что он под постоянным присмотром специалистов и что к дате отъезда его хорошенько подлатают.

На дворе конец мая. В благодарность за то, что я стойко перенесла все злоключения и не подала на университет в суд, все экзамены мне проставили автоматом. Сессия закрыта с отличием, так что я свободна как ветер.

Приемные часы истекают, и сиделка решительно направляет меня к выходу.

– Соскучился по дому? – интересуюсь у Августа напоследок. – Может, принести в следующий раз что-то, что о нем напоминает?

– Приноси себя, – ухмыляется он. – Мой дом там, где ты.

Я едва успеваю коснуться губами щеки Августа – он уже выглядит гораздо бодрее, – как на меня обрушивается праведный гнев молоденькой дежурной сестры:

– Все-все, вон! Быстро! Пациенту отдых нужен, а не лобызания! – Она буквально выпихивает меня за порог.

В строгости проскальзывают ревнивые нотки. Она явно положила глаз на Августа даже в его болезненном состоянии. Но меня это нисколько не колышет, наоборот, если персонал будет следить за ним особенно тщательно, это к лучшему. Как же это здорово доверять и не сомневаться друг в друге. Наши чувства – настоящая крепость.

– Люблю тебя, – тихо говорит Август, и эти слова, такие простые и неожиданные, на миг парализуют не только меня, но и вездесущую медсестру. Мгновением позже дверь палаты с яростью захлопывается перед моим носом, но я не собираюсь сдаваться! Встаю на цыпочки, дышу на холодное стекло и быстро рисую в запотевшем круге сердечко. Правда, успел ли Август увидеть послание, мне узнать не дано: изнутри задернули шторку.

Выхожу на улицу, сияя, как новогодняя елка. Щеки я придерживаю руками – улыбка такая широкая, что расползается по всему лицу. Остается только дождаться выписки Августа, озвучить собственное признание и пережить судный день в аэропорту. А пока помчусь в родные края: до отъезда за рубеж я хочу успеть отдать дань уважения Анфисе и проверить кое-какую теорию. Вдруг удастся пролить свет на ее исчезновение и передать дело в руки полиции.

Электричка выплевывает меня под полуденное майское солнце на платформу с названием «Крапуново». Воздух уже напоен сладостью цветущих лип, а асфальт делится накопленным за утро теплом. Мне не нужно сворачивать с тропинки – она приведет меня прямиком к кирпичному бараку магазина «Девятый». Как маяк, ночной свет которого манит уставших путников, он пристроился в двухстах метрах от выхода со станции. В это время дня у входа, как всегда, пустынно – местные любители покуролесить повылезают только после захода солнца. Я толкаю тяжелую дверь, та приветственно бьет в колокольчик.

– О, Вера! Давненько не виделись! – несменная продавщица тетя Люда озаряет унылую лавку сияющей улыбкой. – Теперь, небось, только в «Азбуке вкуса» закупаетесь со своим городским мальчишкой?

Я улыбаюсь, не могу отрицать: с тех пор как Август впервые привез мне сыр из упомянутого гастрономического бутика, я регулярно наведываюсь туда, как только удается раздобыть денег: взяла первоклашек на репетиторство и уже неплохо поднатаскала их по программе.

– Ну вы же знаете, что мое сердце навсегда отдано пышкам с красными ценниками? Упакуете мне пару штук?

Кассирша умиляется, поправляет ободок на голове и принимается набирать в пакет самые симпатичные булочки.

– Теть Люд, мне тут одно старое фото попалось…

Я открываю галерею в телефоне, нахожу снимок, некогда сделанный Анфисой, а затем бережно оцифрованный мной, и увеличиваю его так, чтобы в кадре остались лишь фасад здания и старая вывеска. Лица скрываю.

– Вот это, кажется, ваш «Девятый»? – протягиваю ей телефон, а сама слежу за реакцией. – Как магазин поживал раньше, в девяностые?

Она наклоняется, щурится, приближает кадр сильнее.

– В девяно-о-о-стых, скажешь, тоже! – тянет она. – Я-то в двухтысячных сюда пришла трудиться и сразу цивилизацию навела. А то до меня народ шарахался от этого места как от огня. Сотрудники бывшие – так вообще менялись, как перчатки! Не магазин, а проходной двор, честное слово. Чего только не выдумывали, лишь бы свинтить пораньше со смены. Главной страшилкой у них была, не поверишь, грузовая машина! Одну фуру, что днем приезжала, еще как-то терпели, разгружали. А вот вторую, ночную, видите ли, призрак водил. За рулем мужик с инвалидностью – немой. От него, естественно, ни «здравствуйте», ни «до свидания» не дождешься: подъедет в потемках вплотную к бойлерной, откроет своим ключом – второй был только у хозяина – и копошится там, пока работу не выполнит.

Она хмыкает, будто разоблачает детскую ложь.

– Котельная, – пускается она в разъяснения, заметив, как взмывают вверх мои брови, – являлась ничем иным, как сердцем магазина. Там чан отопительный, щитки электрические, все трубы. Чтобы зимой не замерзнуть и чтобы всегда был свет, нужно поддерживать топливо: солярку заливать, мазут. Это сейчас у всех газгольдеры зарыты, а в те лихие годы топили чем попало и возили все это по-дешевке, в обход бумажек. Ночью, тишком. Ничего сверхъестественного. А раздули-то!

Я ухмыляюсь. Ну и харизматичная же тетя Люда, ей бы на сцену! Тон ее слегка меняется, становится более загадочным.

– Маринка, предшественница моя, клялась, что только водитель откроет засов, как из-под земли вырывались нечленораздельные крики. Ты представляешь, ну фантазерка! – Тетя Люда качает головой, и в ее глазах мелькает тень осуждения. – Однажды, говорит, стоны такие утробные были, что она даже милицию вызвала, а на помощь никто не приехал. Естественно! Пить надо меньше! Кто ж ей поверит, когда она лыка не вяжет. Говорит, в итоге сама нос сунула в бойлерную и тут же огребла от водилы: погнал ее метлой поганой, ведь надо технику безопасности соблюдать! – Продавщица делает паузу, и ее голос становится чуть более тихим. – Маринка, егоза, на том, конечно, не остановилась! Она стала одержима идеей докопаться до сути и все пыталась прорваться в подвал. Божилась, что завывающих голосов прибавилось: стало два. Один женский, как обычно… а второй писклявый, будто младенческий. Выперли ее в итоге. Что с ней сталось, я даже не слыхала. А все потому, что место свое знать надо! Вот такие сказки, Верка.

Тетя Люда снова пожимает плечами, ее лицо принимает будничное выражение. Она хватает цветастый пипидастр, трясет им, будто сметает с прилавка всю эту мистику.

– А я вот уже больше двадцати лет здесь стою. Ни разу ничего такого не слышала. Грохот от старого котла? Бывает. В трубах сквозняк свистит? Еще как. Да и крысы в подполье порой такой концерт закатывают – хоть уши затыкай. Вот и вся нечистая сила. Люди работу делать не хотели – вот и сочиняли небылицы. А у меня с тех пор, как пришла, никаких проклятий, никаких призраков. Порядок и спокойствие. Потому что дело люблю и на пустые россказни времени не трачу.

Тетя Люда заканчивает свой монолог, а у меня в ушах стоит писклявый плач, будто младенческий. И мне страшно от той догадки, что рождается в моей голове.

***

Возвращаюсь в свою опустевшую квартиру во власти глубоких раздумий. Мне неймется позвонить Августу, поделиться этой леденящей историей, но он последний, кого стоит сейчас грузить. Отъезд слишком близок, и он нужен семье в добром здравии. Опускаюсь за стол и провожу пальцем по слою пыли – такому же нетронутому, как материалы в деле Анфисы Ланиной. Мы с Голицыным неплохо продвинулись, распутывая этот клубок, но, объективно, не успеваем принести больше пользы.

Школьная папка для чертежей обретает вторую жизнь и становится первым томом в несуществующем уголовном расследовании. Я выкладываю на стол все, что удалось собрать. Не улики, конечно, так, наработки, но если взглянуть на них под определенным углом, картина перестает казаться легендой. Она становится гипотезой.

Кропотливо тружусь над каждым параграфом, скрупулезно оформляю их на отдельных листах и подшиваю в папку. Сначала факт исчезновения Ланиной летом девяносто пятого и данные, которые удалось нарыть в музее и детдоме, затем показания свидетелей – небольшая авария на пешеходном переходе, Денис Голицын за рулем, пятна на футболке. Далее мотив – любовный треугольник и финансовые вложения Дениса в мечту Анфисы. Доказательства контроля над «Девятым», факты о загадочных криках из бойлерной, которые перестали быть слышны к нулевым. Надписываю и прикладываю все дубликаты кадров с пленки: бытовые снимки, зарисовки с кольцами, документы, снятые крупным планом. С особенной тщательностью вывожу текст на обороте фотографии с пикником на карьере. Одна из таких вылазок на природу, предположительно, стала для жертв последней. Каждый лист пронумеровываю, выстраиваю хронологию. Аккуратно скрепляю папку зажимами – незаметно передам Седову или его людям в аэропорту. Я должна помочь делу увидеть свет.