Текст книги "Всплыть со дна в поселке Воровского (СИ)"

Автор книги: Палома Оклахома

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Глава 27. Назад в будущее

Плотнее прижимаясь к холодным стенам особняка, мы продвигаемся вдоль кирпичной дорожки. Каждая тень кажется подозрительной, а скрипы и шорохи заставляют вздрагивать. Август держится чуть впереди, его фигура почти полностью загораживает мне обзор, но я все равно стараюсь подмечать детали. Вижу, что Даша и Витя срезали насквозь через сад – трава примята. В дом они прошли через боковую дверь – она отворена настежь.

– Вера, держись рядом, – рычит Август, когда я отстаю от него и поднимаюсь на цыпочки, чтобы заглянуть в окно гостиной.

– Я не комнатная собачка, – шиплю в ответ. – Прибереги команды для своих американских бульдожек.

Он недовольно выдыхает и качает головой.

Ступаем на порог, внутри абсолютная темнота, пахнет сыростью, пылью, а еще чем-то очень родным. Домом…

С чердака доносится отчетливый металлический скрежет – звук мне знаком: мамин гражданский муж в своей мастерской часто прибегает к услугам ножовки. Мы с Августом замираем, прислушиваемся. Интуитивно, будто под влиянием рефлексов, он кладет руку мне на спину. Я помню все его повадки, знаю, что он хочет оградить меня от неведомой опасности, но все равно тут же пихаю его локтем в бок. Удар выходит точным, и я слышу, как он тихо стонет, чуть согнувшись вперед.

В горле у меня сразу встает ком, а в голове проносится фраза: «Двенадцать дней комы и мучительная реабилитационная терапия». Вместе с болью, что ощущает Август, я испытываю тяжелейший укол совести – я ведь даже не поинтересовалась, полностью ли он восстановился. Сердце сжимается от раскаяния, мне хочется извиниться, но вместо этого я отворачиваюсь в сторону. Стыдно. Прячу глаза.

Мы поднимаемся по лестнице, стараемся красться как можно бесшумнее. На площадке перед самым чердаком видим Дашу, сидящую у стены с завороженным видом и подпирающую щеки руками. Она не сводит глаз с Вити, который, согнувшись в три погибели, ковыряется с массивным амбарным замком. С усилием он водит ножовкой по толстой стальной дужке, а на его лбу, поблескивая в свете фонарика, проступает пот.

– Что у вас стряслось? – с тревогой спрашивает Август, выступая из темноты.

Даша вздрагивает и роняет фонарик, а Витя разгибает затекшую спину.

– Вы что тут делаете? – прикрикивает на нас Бабочкина. – Мы же четко сказали: сидеть в машине!

– Еще вы сказали, что быстренько все осмотрите и вернетесь на базу. А в итоге от вас ни слуху ни духу битый час! – парирую я. – За это время можно было успеть родить ребенка и свозить его на крестины! Вот, решили проверить, не нужны ли вам крестные.

– Подвал мы сразу проверили, – отчитывается Холодильник. – Дверь оказалась почти картонной: вынес ее плечом на раз-два. Признаков жизни, как и во всем остальном доме, там обнаружено не было. Зато наткнулись на пару предметов искусства – кропотливейшая ручная работа! Целый комплект садовой мебели, а еще кресло-качалка, светильник и журнальный столик из гнутой арматуры. Аккуратные сварные швы, даже декоративные завитки на концах прутьев имеются! Август, если тебе вдруг срочно понадобятся деньги, я знаю покупателя, который с руками оторвет этот «арт-брутализм».

– Мой дедушка увлекался металлопластикой, – делится Август. – Это наследие. Надеюсь, не докачусь до того, чтобы торговать его творениями.

– Ну это я так, к слову, – пожимает плечами Витя. – А застряли мы потому, что чердачный замок никак не поддается. Советский! Небось, еще при Брежневе изготовили. Повидал все: перестройку, развал СССР, лихие девяностые. Наверняка и нас переживет.

– Попробуй длинный ключ с полым стержнем, – предлагает Август.

Витя перебирает связку, его пальцы быстро отсеивают неподходящие короткие экземпляры. Мгновение спустя замок испускает недовольный щелчок – признак сопротивления. Витя раскачивает ключ вверх-вниз, прислушиваясь к скрежету, а затем надавливает сильнее и снова поворачивает. Дужка сменяет гнев на милость и свободно отходит в сторону. Путь на чердак открыт.

Дверь отворяется с протяжным приветственным скрипом, и мы по одному протискиваемся внутрь. Первым делом Витя направляет луч фонаря к противоположной стене и проверяет углы помещения. Нам сразу становится ясно: Аллы здесь нет и не было, дом действительно пустует много лет.

Подмечаю, как Август, без лишнего ажиотажа, но и не пренебрегая теорией вероятности, проводит инвентаризацию пустоты.

Когда он завершает обход периметра, его плечи чуть опускаются. Он не находит следов матери, этот факт одновременно радует и удручает. Я, в свою очередь, стараюсь верить, что сценарий не обязан быть негативным: все еще есть надежда, что она где-то в безопасности. Лицо Голицына, освещенное косым светом фонаря, становится похожим на маску, за которой скрывается борьба: он хочет верить в лучшее, но годы жизни с тираном-отцом велят готовиться к обратному. Мне трудно представить, что он чувствует в эту минуту: боль от того, что не уберег семью, смешанную с толикой призрачного тепла, исходящего от родных стен? Эмоции превращаются в переменные сложного уравнения, которое ему предстоит решить.

– О, нифига себе, древний аппарат, – присвистывает Витька, переключая свое внимание на проектор. – Интересно, работает еще?

Сколько я его помню, он так и стоял на груде коробок из-под обуви. Думаю, если подключить его к сети, то, как и в былые времена, помещение наполнится мистическим светом. Как же я любила пересматривать старые фильмы, зарывшись в подушки и приткнув нос к плечу Августа. Я помню каким плед был на ощупь, слышу приглушенные реплики героев фильма. Даже улавливаю тихий смех, который Август с трудом сдерживает в груди, чтобы не тревожить мой сон. Тот Август был совсем иным человеком – чистым и искренним. Он был добр, обходителен, а еще он смотрел на меня так, будто я была главным сокровищем в его жизни.

Подобно изысканной шкатулке, эта каморка под самой крышей хранит драгоценные воспоминания. Мой взгляд непроизвольно скользит выше, ровно в ту точку, куда мысленно я себе смотреть запретила. Вижу две надписи, которые время и сырость стереть не смогли: верхняя, выцветшая, гласит «Фиса + Д. = навсегда. 1995», а нижняя сообщает «В+∞». Обе проглядываются более-менее четко.

Теперь, когда я собственными глазами вижу начертанные на древесине имена, воспоминания обретают материальную плотность. Я прокручиваю в голове тот день, когда Август нацарапал это сердечко, и будто взаправду слышу стук дождя за окном, вдыхаю запах стружки, ощущаю вкус жарких поцелуев. Сердце колотится где-то в горле, а ритм моего дыхания дает сбой.

Вынужденно закрываю глаза и опускаю лицо к полу. Не хочу, чтобы ребята подметили, как сильно увлажнились мои глаза, но даже так я чувствую, будто кто-то сверлит меня взглядом.

Даша тем временем методично проводит инспекцию. Проверяет содержимое массивного комода, перебирает картонные коробки, расползающиеся от сырости, и, наконец, останавливается на пыльном кожаном чемодане, который стоит у стены, будто ожидая своего часа.

– Пока вы любовались ретротехникой и наскальной живописью, я обнаружила по-настоящему ценный артефакт, – рапортует она, указывая на поклажу. – Стоит проверить.

Даша протискивается вглубь, склоняется над чемоданом, расстегивает его и принимается перебирать содержимое. Я знаю, что внутри – мы с Августом уже перерывали собственность Анфисы: платья, книги, вязание. А пленку из фотоаппарата мы забрали, чтобы проявить. Тем не менее Бабочкина достает предмет, до которого наши руки не добрались: ковыряться в чужом белье при владельце «Усадьбы» как-то не пристало, ну а после нам уже было не до «наследия» Ланиной.

В Дашкиных руках появляется тетрадь с плотной обложкой. Бабочкина безынтересно принимается листать страницы и причитать:

– Эх, никаких зацепок. Тоже «антиквариат» какой-то: рецепты, списки покупок, календарь. Чей-то бывший бортовой журнал.

Мы с Августом одновременно открываем рты. Он, правда, тут же замолкает, предоставляя мне возможность высказаться первой.

– Мы когда-то возились с одним делом, у которого истек срок давности, – поясняю я. – Этот чемодан принадлежит девушке, которая пропала без вести. Мы пытались сдвинуть несуществующее расследование с мертвой точки и хотели передать наработки в архив. Август, если ты не против, я бы забрала чемодан. Попытаюсь покопаться в уликах в свободное время.

Август хмыкает:

– Прекрасный способ разнообразить досуг. Может, и «луки» какие-то новые подберешь для своих «сессий».

– Ой, чья бы корова мычала! Вот уж кому не мешало бы образ сменить, прежде чем светить своей физиономией в телевизоре, так это тебе, умник!

Бью в самое больное место. Я прекрасно понимаю, что Август изводит себя из-за того, что одна нелепая оплошность выдала пятилетнюю конспирацию. Он натянул балаклаву, спрятал лицо, но не смог скрыть почерк профессионала – и этого хватило, чтобы спалить убежище и потерять семью. Я знаю все это. И все равно не могу удержаться от удара ниже пояса.

Вижу, как он закрывает глаза и делает характерное движение: хочет коснуться не то сердца, не то дырки, оставшейся на месте души. Конечно, он никогда не простит себе промах, даже если мы найдем Аллу в целости и сохранности и беспрепятственно заберем Юлика. Голицын будет нести этот крест до скончания своих дней.

Итогом моего выпада становится рефлекс, выработанный годами: Август достает глюкометр. Адреналин от нашей перепалки ударяет в кровь, и теперь необходимо проверить последствия. Я сожгла его последние нервы.

– Стоп-стоп, тайм-аут, – жалеет Августа Витя и влезает между нами. Он подносит фонарик ближе, помогает посветить на прибор. – Давайте тогда решать, куда отправимся дальше. Служебная машина у меня всего на пару дней, надо успеть объездить все закоулки.

Даша решительно встряхивает плечами:

– Нам нужна помощь полиции. Напишем заявление!

– Исключено, – отзывается Август, его прибор тем временем сообщает о скачке глюкозы. – Если в органах засвечусь я или Вера, отец выйдет на нас в два счета.

– А если мы с Витей? – напирает Бабочкина.

– Начнут копать, откуда у вас информация, каким образом вы с мамой знакомы, и все равно выйдут на нас. Просто днем позднее, – сопротивляется Август. – Да и вообще, любые третьи лица вызовут у органов подозрение.

Наступает тишина. Витя смотрит в пустоту.

– Особняк пуст, полиция мимо. Не может же это быть тупик? – задает он вопрос, который застыл у всех на устах.

И тут мой взгляд снова скользит по чемодану. Мы проверили не все адреса.

– Знаете, – говорю я почти шепотом. – Кажется, у Дениса есть еще недвижимость в поселке.

Лица ребят вытягиваются.

Глава 28. Висяк

Дома, пока мы быстренько варганим ужин, Август делает себе укол инсулина. Прежде чем приступить к трапезе, нужно погасить последствия всплеска адреналина.

Когда вкуснейшие Дашкины блинчики, приготовленные с использованием Витькиных яиц, делают всех добрыми и сговорчивыми, я выношу в зал самодельную папку. При суховатом участии Августа я подробно пересказываю Даше с Витей все детали псевдорасследования. Холодильник, как типичный сорванец, выросший в соседних окрестностях, тут же радуется ожившим байкам:

– Ого! Сколько еще городских легенд ты собираешься воскресить?

– Надеюсь, больше никакая из них не обретет плоть и кровь, – сетую я.

– А ты слышала про кладбище домашних животных за «Тихой рощей»? Когда расквитаемся с вашими передрягами, можем взяться за новое дело!

– Ой, Вить, не начинай, – отмахиваюсь я, и он заметно сникает. Уже вообразил себя охотником за привидениями.

Меня приободряет озвученная им мысль о «финале» передряг. Хочется верить, что все наладится: Алла окажется в порядке, Юлик вернется к семье, и все они укатят назад в свои Штаты – да и Августа заберут, глаза б мои его больше не видели.

И вот тут сердце предательски сжимается. Где-то глубоко внутри, на уровне подсознания, я бесконечно рада видеть его кислую мину на своей кухне, даже невзирая на едкие выпады. Да и вообще, с чего я, собственно, ждала радушной встречи? Он не знает, какие подвиги во имя его благополучия я совершила, и не ведает о мытарствах, которые стали последствиями этого геройства. Пять лет назад он взял на себя смелость и принял единственно верное для нас обоих решение – отпустить друг друга. Ведь мы не могли не то что поговорить – у нас не было шансов когда-либо встретиться. На что я вообще надеялась?

Достаю фотографии, на которых запечатлен день приобретения Денисом Голицыным помещения под студию-театр, и пускаю по кругу. А сама думаю, что надо найти время полистать ежедневник Анфисы. Это наверняка кладезь улик.

– Ныне это – магазин «Девятый», – комментирую я, пока ребята по очереди разглядывают снимок. – Я знаю, что управляющий наведывается в лавку раз в два месяца – это тощий человек с нездоровым цветом лица. Но он не владелец, а посаженный ревизор, который следит за успехами точки. Еще пять лет назад я пыталась копнуть в эту сторону, но уперлась в схему номинального владения – многоступенчатого процесса, когда истинного хозяина скрывают за цепочкой подставных фирм и лиц. От всех, включая поселковых старожил, настоящий покровитель «Девятого» был засекречен.

Август, заметно притихший, листает папку с фотографиями и перебирает «вещдоки». Что-то из этих деталей ему знакомо, чем-то я занималась одна, стараясь не отвлекать его от главного: тренировок, здорового сна и грядущего отъезда.

– В общем, можем проверить еще и это место. Ну, скажем, чтобы просто исключить вероятность, – подытоживаю я. – Сам магазин нас не сильно интересует, там барак три на три, а за ним просторное складское помещение, которое сплошь заставлено коробками. Тетя Люда – продавщица – ежедневно мимо них курсирует, не думаю, что от нее можно что-либо спрятать. А вот бойлерную на территории осмотреть стоит. Загадочное помещение, да еще и легендами обросло.

– Новые байки? Хочу все знать! – тут же оживляется Витя. – Раз на дело едем, пойду-ка я колеса подкачаю, чтобы мы могли свинтить от погони в случае чего. И надо еще инструменты перебрать, как мы в котельную-то попадем? Замок небось болгаркой пилить придется. Пойдем со мной, Вер? Как раз успеешь пересказать все легенды.

– Ну пойдем, любитель страшилок, – соглашаюсь я. – Подкачать колеса – дело хорошее. А то неизвестно, что ждет нас этой ночью.

Август

Пока Даша возится с посудой, я топчусь возле холодильника. Примеряюсь. Пытаюсь приладить неширокую присоску к стенке, где темнеет вмятина от моего кулака. Отыскал у Вити в багажнике. Глупая, почти детская надежда, что последствия эмоций, с которыми не удалось совладать, можно исправить вот так просто. Прижимаю резиновый колпак к холодному металлу, сначала надавливаю пальцами и разглаживаю резину, а затем резким движением пытаюсь вытянуть погнутую часть каркаса наружу. Видел, как парни из пожарной части таким образом устраняют последствия неудачной парковки. На удивление, с глухим коротким щелчком жестянка действительно поддается. Не до конца, конечно: маленькая лунка – памятник моему гневу – все же останется на панели. Но смотрится уже гораздо лучше.

– Даш, ты прости, что пришлось свалиться на вас вот так, как снег на голову, – как только слышу, что Вера с Витей скрываются за порогом, позволяю себе минуту сантиментов. Хочу поблагодарить Дашу за участие в судьбе моих близких.

– Как град летом, ты хотел сказать? – дружелюбно усмехается она. – То, с чем ты столкнулся, и врагу пожелать нельзя, Август. Я надеюсь, мы найдем способ помочь твоим близким.

В ответ я молчу. Страшно даже думать о том, чем для мамы может закончиться моя авантюра.

– Слушай, – тон Даши вдруг меняет оттенок, – а чего вы с Верой-то все собачитесь? Неужели нельзя как-то иначе поприветствовать друг друга после долгой разлуки? Понимаю, много времени прошло и воды утекло, но я же вижу, что ты нормальный парень. Да и Вера рассказывала, что ты принц на белом коне.

– А что еще она рассказывала? Не говорила, как променяла своего принца на какого-то позера без штанов?

Даша сдвигает брови:

– Что ты имеешь в виду?

– Ну вот и спроси у нее.

– Понятия не имею, в чем соль, но, кажется, это именно тот вопрос, который вам стоит обсудить вдвоем. Сколько я знаю Веру – а времени немало прошло, – одно могу сказать точно: слово «верность» для нее – не пустой звук. И если ты хочешь убедить меня в обратном – не выйдет. Ты где-то допустил просчет.

Даша принимается убирать со стола оставшиеся чашки, я активно помогаю, а сам в голове прокручиваю ее слова. Как эхо в пустой пещере они одолевают меня вновь и вновь. «Верность». Черт, да. Если бы пять лет назад меня попросили описать Бесстыжеву одним словом, я бы выбрал именно его. Морально-этическое понятие, на котором держится все. Редчайшая ценность. Что ж, видимо, я оказался недостоин подобной роскоши. Она выбрала другого мужчину и решила остаться в Москве, на что имела полное право. И пусть она подарила нам с семьей бесценную свободу, но я все же имел прерогативу на последний разговор. Несостоявшееся прощание – это рана, рубец от которой остается навсегда.

Вера

Я завершаю экскурс в мир мифов и легенд поселка Воровского, а Витя перестает шуровать насосом. «Газель» готова к новым приключениям: колеса подкачаны, в кузове есть генератор, болгарка и все необходимые провода для того, чтобы привести электрические инструменты в действие. Как нам проникнуть в бойлерную, пока не ясно, вероятно, придется сносить замки.

– Карета подана, – с гордостью заявляет Холодильник. – Можно звать мать драконов и твоего принца.

– Тоже мне, принц нашелся, – фыркаю я.

– Как вышло, что вы перестали ладить? – будто невзначай интересуется Витя. Он смотрит в сторону, вытирает руки о заляпанное маслом полотенце, но я знаю, что именно с целью разведать амурные вопросы он и вытащил меня на улицу. Наверняка Дашка науськала.

– Да почему мы должны ладить? Мы чужие люди, временно оказавшиеся привязаны друг к другу.

– Странно, из обрывков ваших разговоров и обмена воспоминаниями я сделал вывод, что вы, наоборот, самые близкие люди.

– Были. То время прошло. У Августа новая жизнь, и мне в ней нет места.

– И с чего такой вывод?

– Он все для себя решил еще пять лет назад. А его нынешнее появление и слова, которыми он меня поприветствовал, только сильнее это подтверждают. Он презирает меня.

– Пацан многое пережил, Вер. Столько всего свалилось разом: потеря связи с родными, кома, возвращение на родину, встреча с первой любовью… И все это под соусом из чувства вины и угрызений совести. Я бывает и в спокойном-то разговоре не всегда пару слов могу связать, а тут такой стресс… Попробуйте объясниться снова. Дай ему шанс, он неплохой парень.

***

Мы накладываем дополнительный слой грязи на номера Витькиной «Газели» и выдвигаемся в путь. На дворе уже за два часа ночи, электрички давно не ходят, так что помешать нашему плану могут только заблудшие путники… или души. Или душнилы!

Болтаемся с Дашкой внутри кузова, нас мотает от стены к стене, как мешки с картошкой. Слава богу, до «Девятого» ехать не более десяти минут.

– Слушай, Вер, – вдруг обращается ко мне Бабочкина. – А как вы с Августом расстались?

– Даш, мы были вместе давно и неправда. Забей.

– Если ты вдруг сама захочешь поговорить об этом, знай, я рядом.

Дашка позволяет себе надавить на меня, только если дело касается бытовых вопросов или рабочих моментов: за булками сходить, холодильник заменить. Но когда мы говорим о делах душевных, она не спрашивает лишнего.

– Нас разлучили обстоятельства, – отвечаю сухо.

– А эти «обстоятельства» могли ошиваться вокруг тебя без порток?

Я впадаю в ступор. Гул мотора, дребезжание кузова, стук колес по стыкам плит – все это внезапно отходит на второй план. В голове всплывает травмирующий эпизод из прошлого – вымогательство, организованное Демьяном. Слова застревают в горле, я отвожу взгляд.

Дашка видит это, считывает мою неестественную скованность и дает мне возможность выполнить маневр для отступления. Она ободряюще треплет меня за коленку, а потом залипает в телефон. Вопрос не снят, но мы, не сговариваясь, ставим его на паузу, и пока «Газель» катится к магазину, я вспоминаю, как чуть не покатилась по наклонной.

По неудачному стечению обстоятельств возле мини-маркета оказывается слишком светло – вовремя управа округа заменила фонари, ничего не скажешь. Мы паркуемся как можно дальше от освещенной площадки и плетемся к магазину пешком. Торговая точка оснащена двумя камерами наблюдения: одна смотрит на парадный вход, вторая контролирует задний двор, на территории которого и располагается интересующая нас бойлерная.

Изучаем периметр со стороны: чтобы пробраться в котельную и не засветить лица, нужно как-то приостановить видеонаблюдение.

– Можем опять электричество рубануть, – переходит Витя к делу. – Причем сразу весь участок обесточим, а то от фонарей светло, как днем.

– Как считаешь, через сколько аварийная служба явится для устранения неполадок? – уточняет Август.

– Ну, дежурная бригада точно стоит на посту, – начинает размышлять Витя. – Пока заявка поступит, пока найдут, на какой линии неполадки. Полагаю, от тридцати до сорока минут у нас будет. Должно хватить с лихвой.

– Только давайте наперед действовать, – встреваю я. – Нужно подумать, что с замком делать будем. Наверняка спиливать придется.

– Вер, мы не сможем подобраться ко входу, пока камеры не обесточены, – напоминает Даша. – Придется импровизировать.

– Ну уж нет, экспромта мне в жизни хватает. Смотрите, сбоку есть деревянная лестница, может, я заберусь под крышу да прилеплю на линзу камеры жвачку или что-то подобное? Должна дотянуться.

– С ума сошла? – реагирует Август первым. – Я тебя туда не пущу. Этой крыше сколько лет? Доски прогнили сто процентов. Еще провалишься внутрь.

– Как раз поэтому я свою кандидатуру и предлагаю, – пожимаю плечами. – Я легкая.

– Предлагай свою кандидатуру в местах, которые уже прощупала, – ерничает Голицын, намекая на приложение, в котором я подрабатываю. – А на крышу лезть не вздумай.

– Ой, слушай, а ты не слишком ли осведомлен о деятельности моего приложения? Там что ли нашел себе американскую подружку? Тоже мне, эксперт многопрофильный.

– Следи за языком, – обиженно советует мне Август.

– А ты за крышей своей следи, чтобы не протекла, как у… – Я еще не договорила фразу, но уже понимаю, как сильно перегибаю палку. – Папаши…

Кроме короткого шумного выдоха, с уст Августа больше не срывается ни звука. Наглость, которую я себе позволила, доводит его до предела, до так называемой точки «кипения». Я знаю, что в этой крайней степени ярости он всегда старается «замедлиться». Берет некий тайм-аут, чтобы перевести дух и не натворить глупостей – вот как сейчас: его будто на паузу поставили.

Этой передышкой я и решаю воспользоваться: крадусь бочком в обход «Девятого», с трудом прислоняю лестницу к стене, несколько раз пружиню, чтобы проверить устойчивость, и карабкаюсь вверх. Нелогичность моего взявшегося из ниоткуда геройского плана дает о себе знать на полпути: жвачка и так была слабоватой идеей. На троечку. Но что хуже всего – у меня нет ее с собой. Крадусь вдоль кромки пологой крыши и гляжу на ребят, которые замерли в сосредоточении и не сводят с меня встречных взглядов. На Дашке я вижу клетчатую рубашку, подвязанную к поясу – похожая надета сейчас и на мне. Точно! Попробую обмотать ее вокруг камеры. Манипуляции выходят долгими и неуверенными, но через пару минут я справляюсь и начинаю осторожный спуск. Не хватало навернуться с лестницы сейчас, когда мы так близки к кульминации.

Август уже стоит внизу, видимо, пробрался моим же путем. Возвышается неподвижно, как статуя, и придерживает основание лестницы, чтобы меня не шатало. Я готовлюсь к тому, что он выльет на меня поток едкой брани, на формирование которого у него был запас времени, но, к моему удивлению, он молчит. Просто дожидается, пока я коснусь земли, а затем идет в направлении бойлерной.

Витя с Дашей уже там – вижу их сквозь решетку, – перелезли через ограждение и теперь изучают замки. Август подсаживает меня на ворота, наблюдает за тем, как я переправляюсь через прутья, ждет, пока мои ноги опустятся на асфальт, и только потом перебирается сам.

Подходим к котельной, где нас поджидает сюрприз: дверь оказывается незапертой. Ее подпирает лишь обломок кирпича, чтобы не болталась от ветра. Мы с ребятами озадаченно переглядываемся.

– Ну, если ее снаружи камнем придавили, стало быть, внутри никого нет, – заключает Бабочкина.

Все невольно озираются. На долю секунды я пугаюсь: уж не появился ли на территории сторож? Однако все тихо, вокруг ни души. Витя отпирает тяжелую створку и светит внутрь фонариком: нам предстоит крутой спуск по узкой бетонной колее со ступенями. Изнутри тянет сыростью и безысходностью.

– Ужасно тупо получится, если мы спустимся туда вчетвером, а кто-нибудь запрет нас снаружи, – вдруг передергивает меня.

Перед глазами бегут все самые идиотские сюжетные повороты из фильмов ужасов.

– Да уж, не будем так рисковать, – соглашается Витя, делает кокетливый полупоклон, выставляя руку и указывая на подвал. – Пройдемте, сударь, – зовет он Августа внутрь.

– Нелогично как-то двоих девчонок оставлять на стреме. Что мы сделаем, если вдруг облава братков случится? – возмущается Дашка.

Я улыбаюсь, в первый раз вижу, чтобы она струхнула. Или что еще может означать выражение ее лица? Не поймешь: то ли испуг, то ли кокетство.

– Думаешь, логичнее внутрь нас отправить? – усмехаюсь я.

– Чешите-ка вниз с мистером хмурым Ноябрем, – прищуривается Бабочкина. – А мы с Витей тут покараулим.

– Спасибо, я и без провожатых справлюсь, – отрезает Август.

– Вот еще, не нужны нам тут свидетели, забирай паркурщицу с собой, – пихает меня в бок Дашка, а после хватает Витю за пояс и подтаскивает к себе. Новоиспеченная парочка сливается в поцелуе. Ну и ну, надо же, как адреналин подогревает пыл людей.

Делать нечего. Мы с Августом поджимаем губы, забираем из рук Холодильника, который мысленно уже выходит в астрал от счастья, фонарик и понуро ползем вниз.

– Подожди здесь, прямо возле двери, – настаивает Август. – Я быстренько проверю все и вернусь.

– Ага, благодарю. Не хватало еще причмокивания их подслушивать, – отрезаю я. Не хочу отпускать его одного. Одна голова хорошо, а две лучше.

Держим путь в бездонную пасть подвала, я след в след ступаю по пятам Августа. Лестница крутая и довольно скользкая, а местами она вообще поросла мохнатыми островками. Чем ниже мы спускаемся, тем сильнее ощущается запах могильной сырости. Фонарь выхватывает из темноты лишь ржавые грани ступеней да плесневелые бетонные стены. Бездонная чернота впереди представляется входом в царство вечного мрака.

– Бесстыжева, у меня не было шанса поблагодарить тебя за поступок в аэропорту. – Для благодарности голос Августа звучит чрезмерно сухо. Он даже не оборачивается ко мне. – Взять на себя отца было очень смело, ты подарила мне и моей семье жизнь.

Не знаю, как реагировать на признательность, которая скорее напоминает укор, так что просто молча шагаю дальше.

– Спасибо, что помогаешь и сейчас, – продолжает Голицын монолог, от которого веет чем-то неладным. – Ответь мне лишь на один вопрос. Он мучает меня долгие годы.

– Ну что еще, Август? – Я так глубоко закатываю глаза, что мне даже чудится, будто я вижу сквозь затылок.

– В какой момент у тебя появился другой?

Я перестаю дышать. Сердце камнем обрушивается вниз, и уже где-то в животе начинает биться с новой силой. О чем он вообще? Моргаю и прокручиваю не имеющий смысла вопрос Голицына в голове еще раз. Август держится чуть впереди, не оборачивается, но и не спускается дальше. Время на этом отрезке, ведущем в преисподнюю, замерло специально для нас.

– Август, у меня не было никого, кроме тебя, ты и сам это прекрасно знаешь. Шевели булками, пока мы тут не задохнулись, – сухо отвечаю я и чуть подталкиваю его кончиками пальцев в спину, но он стоит не шелохнувшись.

– Не лги мне хотя бы сейчас.

– О чем ты говоришь, Голицын?! Я осталась в аэропорту, чтобы не дать твоему отцу помешать ходу операции. Седов с Аллой тщательно спланировали эвакуацию, все предусмотрели, но на финальном этапе кто-то подвел нас. Дениса должны были отвлечь на паспортном контроле, а мы тем временем прыгнуть в самолет. Когда задержания не случилось, я сожгла его паспорт, чтобы выиграть вам немного времени. Откуда во всей этой цепочке событий взяться другому мужчине? Только если ты учитываешь оперов и конвоиров, которые сутками глаз с меня не спускали.

Август разворачивается и чуть прижимает меня к стене, хочет видеть глаза. Его ладонь, объемная и теплая, ложится на плечо, и по моему телу пробегают щекочущие мурашки.

– Ну что ты вылупился? Неужели мама ничего из этого тебе не разъясняла?

– Мама уверяла, что ты выбрала себе другого спутника жизни и пожелала остаться в Москве. На это ты имела полное право, я прекрасно осознавал, что ты не обязана менять свою жизнь ради меня. Со временем я бы понял это и принял. Но забрать у меня возможность сказать «прощай» – это бесчеловечно. Ты понимаешь, что моя жизнь оборвалась в тот момент, когда я увидел тебя в объятиях чужого человека?

– Август…

– Вера.

– Все не так, как тебе кажется.

– Ну сейчас-то ты для чего меня обманываешь? Я видел ваши снимки.

– Алла придумала эту историю, чтобы увести тебя за собой по трапу. Иначе бы ты не сел в самолет. Шуруй вперед, пожалуйста. – Мне удается проскользнуть под его властной рукой, и я спешно устремляюсь вниз, мелко и часто перебирая ногами.

– Кто же тогда был с тобой на этих фотографиях? – Август догоняет меня в два счета.

Слышу его шаги за спиной, а после чувствую горячее дыхание на своей шее. Адреналин и этот подвал как-то нездорово на меня действуют. Хочется заткнуть Августа… поцелуем.

– Голицын, это был мошенник. Он опоил меня снотворным на университетской вечеринке и затащил в постель. Пока я была без сознания, он раздел и сфотографировал. Все. На утро мне прислали счет на полмиллиона и сказали, что если не принесу кэш в определенное место к определенному времени, то снимки облетят интернет. Что с этим делать, я не знала. Повезло, что твоя мама оказалась рядом: я доверилась ей и все рассказала. Фотографии я ей отправила, чтобы она могла понимать конкретнее, с чем имеет дело.

Я достигаю пологой платформы, передо мной дверь. Душа в очередной раз ухает куда-то в пятки. Август притих и стоит позади так близко, что я слышу биение его сердца. Понимаю, ему приходится переваривать непростую информацию, но мы вообще-то в склепе, напичканном призраками, если верить местным легендам. Надо делать отсюда ноги.