Текст книги "Всплыть со дна в поселке Воровского (СИ)"

Автор книги: Палома Оклахома

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Глава 23. День «икс»

Папка с «несуществующим» расследованием покоится в дорожной сумке, придавленная стопкой сменной одежды. Ее угол упирается мне в бок, ненавязчиво напоминая о себе. Вся жизнь Анфисы, ее доброта, свет, надежды, теперь умещаются в картонной обложке. Больше у нее нет ничего: ни близких, кто бы помнил, ни покровителей, кто бы заступился. Только я, чужая девчонка, и это досье с неоднозначными фактами. Если я отступлюсь, Анфису окончательно настигнет забвенье.

Правая рука непроизвольно скользит в карман брюк. Пальцы находят и стискивают пластиковую зажигалку, я проверила правила перевозки – с ней не будет проблем на досмотре. Это не средство обороны, конечно, но я не могла позволить себе явиться на встречу с дьяволом совсем уж безоружной. Пусть этот предмет, которому подвластно управлять одной из стихий, станет моим амулетом. Я могу сжимать его в кулаке, когда столкнусь лицом к лицу с первобытным злом.

Половину прошлой недели я провела в Иваново. Обняла маму, сказала, что летим с Голицыными на море и что связь может быть перебойной. Она кивала, гладила меня по голове и очень радовалась тому, как стремительно меняется моя жизнь. Незнание – сила.

По возвращении я помыла полы в нашей полузаброшенной квартире, вытерла пыль, отключила воду, газ и щелкнула рубильником на электрическом щитке. Сердце щемило, когда я в последний раз бросила взгляд на вид из моего оконца: сколько лет я мечтала распрощаться с ним, а теперь не могу налюбоваться. Родные улочки.

Скрепя сердце я заскочила в «Девятый» за ватрушкой – тетя Люда, естественно, сунула мне две, – а после я отправилась обивать порог ларька бабы Нины. Время для прощального десерта.

Продавщица будто все раскусила: вышла из палатки, вынесла два рожка, и мы молча опустились на крыльцо.

– Берегите друг друга, – произнесла она тихо, когда мы управились с лакомством. Я лишь кивнула, вымолвить «до свидания» оказалось мне не под силу.

Последней остановкой на моем маршруте стал дом Насти, которая как раз приехала за город на пару недель. Думаю, она прекрасно понимала, что вопреки ее наставлениям я ввязалась в контракт: видела, что уже год от Голицына-старшего ни слуху ни духу.

– Насть, мне нужны какие-нибудь брендовые шмотки, – заявила я прямо с порога. Не видела смысла заискивать.

Она осмотрела меня с макушки до пят и сокрушенно покачала головой. Вероятно, винила себя в том, что тогда, в машине, не удержала язык за зубами.

– Сколько времени у тебя осталось? – спросила она со знанием дела.

– Немного. – Я выбрала тактику не отнекиваться, но при этом и не вдаваться в подробности.

– Заходи. – Она повела нас наверх в просторную спальню.

Дверцы шкафа-купе разъехались, и меня накрыло волной дорогих ароматов: духи, пудра, натуральная кожа. Нотки заставили фантазировать о неспешной и беззаботной жизни. С неким азартом Настя извлекала с полок набор «артефактов»: кашемировый кардиган, мягкий как облако, шелковую блузу, идеально скроенные брюки цвета темного шоколада.

– Ну-ка, а вот это попробуй, – вошла она во вкус, и я на миг позабыла горечь своего положения.

Мы снимали с вешалок платья, прикладывали к ним пиджаки, вертелись перед большим зеркалом. Настя разглаживала складки на моей юбке, застегивала крючки на спине, но от этих простых ритуалов разило чем-то трагичным. Наверное, осознанием того, какой могла бы быть жизнь, если бы ее не отравляло пагубное влияние Дениса Голицына. Этот уютный миг в девичьей спальне был лишь короткой передышкой.

***

Едем в аэропорт. Август почти не спал этой ночью – лицо бледное, а под глазами тени. Он проверяет сахар каждые полчаса, хочет быть уверенным в собственном тонусе на случай непредвиденной ситуации. Я стараюсь бодриться, шутить, вселять в него уверенность и с каждым разом все крепче сжимаю его руку. Юлик, прижавшись к Алле, тихо напевает себе под нос, вероятно, размечтавшись о море.

Я столько тревожилась о сегодняшнем дне, что, кажется, попросту выжгла последние сомнения. На их месте остался только холодный расчет. Мы подготовлены, план действий доведен до автоматизма. Седов тысячу раз проводил нам с Аллой инструктаж, у нас от зубов отскакивают все запасные варианты и правила поведения при отклонении от сценария. Все просто как дважды два: любой ценой мы должны оторваться от Дениса, затолкать Августа и Юлика в микроавтобус и дать по газам. Даже если службы аэропорта не сумеют надолго задержать Голицына, полковник все равно выиграет для нас какое-то время.

Он появляется из зала ожидания бизнес-класса и застывает посреди терминала, как монумент. Я избегаю его взгляда, бегло осматриваю периметр: вижу, что с ним еще двое – кто они, телохранители или приспешники, я не знаю. Больше всего меня тревожит, не всплыло ли в его поле мое настоящее имя. Хоть Седов и заверил меня, будто «предприниматель» позабыл о контракте еще в день подписания, а вспомнит лишь накануне «сбора оброка», я все равно сомневаюсь. Не могу свыкнуться с мыслью, что для этого человека нет большего наслаждения, чем сознательно отнять у сына то, что по-настоящему дорого его сердцу. Я и есть этот «трофей» – живое доказательство его власти. Этой извращенной демонстрацией силы и питается его патология.

Денис встречает нас без улыбки, нависает тяжелой глыбой, а в его молчании таится угроза. Сначала смотрит на Аллу – быстрый, деловой кивок. Потом на Юлика – жесткая ладонь ложится на плечо мальчика, заставляет его встать по стойке смирно. Потом – Август. Взгляд отца скользит сверху вниз, задерживается на бледных пальцах, сжимающих ручку чемодана. Лица обоих выражают перекрестное презрение по отношению друг к другу и ничего больше. В моей душе рождается вопрос: что должно произойти с порядочным семьянином, которому жена подарила наследника, чтобы вот такая холодная ненависть стала его единственным проявлением чувств?

Следующие часы я словно нахожусь под местным наркозом. Окружающее пространство утопает в тумане, но он не снаружи, он у меня в голове. Силуэты размыты, шумы приглушены. Действую на автопилоте: улыбаюсь, когда следует, веду светскую беседу, если того требует ситуация, пытаюсь разряжать обстановку. Единственное, что я слышу отчетливо – это мерный стук собственного сердца где-то в висках. Удар. Пауза. Еще удар.

Мы подходим к стойке регистрации, Денис галантно помогает мне погрузить чемодан на ленту и невзначай кладет ладонь на мою поясницу. Жест с виду отеческий, покровительственный, но его истинная цель – демонстрация власти. Он без слов намекает Августу, кто здесь хозяин и кому я вскоре буду принадлежать. Сильные пальцы прожигают ткань блузки, мне противно, я хочу сбросить его руку и закричать, но вместо этого беру волю в кулак. Нужно играть умнее.

Августа начинает колотить крупная дрожь, под кожей набухают и пульсируют вены. Он сбрасывает руку отца, встает между нами, закрывает меня собой. Если он сейчас потеряет самообладание, всему конец. Денис на долю секунды замирает, руку он непроизвольно отводит назад – характерный жест, предшествующий пощечине. В эту секунду мы встречаемся глазами, он видит мое лицо, вспоминает положения контракта и усмиряет свой пыл. Он из тех, кто играет по правилам, и сейчас они нашептывают ему: ударишь – и договор автоматически будет расторгнут. Алла, бледная и неестественно улыбчивая, затевает с Юликом игру, вовлекает в нее старшего сына, забирает его внимание. В этот раз обошлось.

Наши чемоданы, набитые бутафорией, уползают по ленте. Взгляд Дениса провожает их, и в его глазах читается циничное удовольствие. Он прямо-таки светится от мысли, что везет нас прямиком в клетку, которую сам и изготовил. А еще наверняка думает, что сделает меня своей. Как бы не так!

Паспортный контроль. Пульс бьет по вискам так настырно, что я ощущаю, будто у меня вот-вот лопнут сосуды. Идем с Августом первые: сначала я, он сразу за мной. Кладу паспорт, ловлю взгляд офицера в будке – мне даже чудится, что он делает мне едва заметный кивок. Штамп. Прохожу в зону вылета, все получилось.

Меня всерьез беспокоят двое в штатском, что сопровождают Дениса. Если им велено сидеть у нас на хвосте – дело плохо. Даже если главу семейства задержат на контроле, эти двое пройдут его беспрепятственно. Они станут глазами и ушами Голицына, установят причастность Седова и его людей к нашему побегу, а там по следам выйдут уже и на нас: хоть в Штатах, хоть на краю света.

Август получает свой штамп, догоняет меня и инстинктивно перекидывает руку через мое плечо – хочет оградить от всего мира. С напряжением следим за оставшимся семейством, ждем.

Денис идет к будке контроля, за руку тащит младшего сына. От этой картины мне становится не по себе, он сжимает маленькие пальчики слишком крепко, чуть ли не волочит мальчишку за собой по полу. Пограничник долго изучает документы, сверяет какие-то данные, вбивает информацию в компьютер и делает пару служебных звонков. Нам очень плохо видно, что у них там происходит, минуты превращаются в вечность, я чувствую, как рука Августа, накрывающая мои плечи покрывается испариной. С меня самой течет холодный пот. И вот Голицына с младшим сыном пропускают к турникетам, наступает момент «икс». Алла в соседнем окне тем временем тоже получает свой штамп, спешит, догоняет сынишку, крепко берет за вторую руку. Семья прилично отдаляется от турникетов, а ведь пограничники уже должны были пригласить Дениса на разговор.

Мне очень страшно. Мы с Аллой незаметно переглядываемся, стараемся сильно не крутить головами, но все же озираемся по сторонам: справа и слева из толпы уже материализовались местные сотрудники, нанятые Седовым. Двое крепких мужчин в униформе с логотипом аэропорта словно взяли нас в кольцо, а серьезная дама в брючном костюме не спускает взгляда с Дениса. Их установка – проводить нас в «лаунж», как только погранконтроль отрежет главе семейства путь в зону транзита.

Но это все никак не происходит: Голицын неумолимо удаляется от турникетов, волочит за собой Юлика, который семенит и спотыкается. То и дело он шлепается на коленки, а Алла с напускной вальяжностью помогает ему подняться, отряхивает, перешнуровывает ботинки. Я знаю: она тянет время, все еще надеется, что произойдет чудо.

Вижу, как наши «конвоиры» заметно теряются. Выражения их прежде непоколебимых лиц сменяются недоумением. Один резко отворачивается к информационному табло, делая вид, что следит за порядком. Другой достает рацию и начинает отдавать какие-то распоряжения. Действия не слажены – это импровизация людей, которые не знают, что делать.

План рухнул.

Этой мысли хватает, чтобы все внутри оборвалось, на шее будто смыкается удавка. В висках стучит, в ушах – высокочастотный пронзительный звон, заглушающий все остальные звуки. Мы с Аллой смотрим друг на друга, и в ее взгляде я различаю то же немое осознание, что поселилось и у меня внутри: нас предали.

Больно. Страшно. Что теперь с нами будет? Все, на что мы рассчитывали, пошло прахом. Руки опускаются сами собой.

Денис подходит вплотную, давит на нас своим авторитетом: его взгляд – холодный и раздраженный. Он чует неладное, оценивает обстановку, сканирует наши лица. По громкоговорителю как раз объявляют окончание посадки на наш псевдорейс.

– Чего застыли, как памятники? Двигаемся на посадку.

Этот властный приказ отсекает путь к отступлению. Мы опускаем головы, повинуемся, бредем в сторону гейта. Каждый шаг приближает семью к точке невозврата, где в скором времени любые слова, сорвавшиеся с уст коварного лицемера, станут нерушимым законом. Все инструкции, которые Седов заставил нас намотать на ус, более не имеют значения.

Хочется впасть в отчаяние, но паника – это роскошь, на которую сейчас нет времени, ведь дистанция до трапа неумолимо сокращается. Мысли расталкивают друг друга с частотой смены эпизодов при перемотке пленки – быстро, решительно, без переходов. И тут перед взором вспыхивает двадцать пятый кадр: побуждение к действию, явившееся из самых недр моего подсознания. Вытаскиваю руку из кармана – во влажном от пота кулаке сжимаю последний символ сопротивления.

Прежде чем Денис успевает почувствовать угрозу да и вообще что-либо сообразить, я вырываю паспорт из его рук. Тут же слышу едкую брань, но мне уже все равно – бросаюсь в сторону, набираю скорость, несусь как можно дальше из поля его зрения. Расталкиваю опешивших от происходящего пассажиров, вырастающих на моем пути.

Мне нужно выиграть хоть пару секунд: большой палец находит ребристое колесико, без промедления чиркает, и крошечный, но непокорный огонек приходит мне на выручку. Язычок сражается с пластиковой страницей, откуда на меня смотрят чернеющие от копоти глаза бездушного изверга. В этот момент на мое темя обрушивается тяжелый удар. Голова идет кругом, слышу хруст собственных зубов, и тотчас во рту проступает медный привкус крови. Я сгибаюсь, падаю на холодный кафель, закрываю собой документ. Над головой нависает смертоносная тень Дениса.

Август возникает из ниоткуда и сносит отца с ног. Он действует сокрушительно, как ураган, в сердце которого годами копилась мощнейшая энергия. Раздается сочный удар, затылок Дениса встречается с плиткой, затем завязывается схватка, в которой Август одерживает краткосрочную победу. Глаза Голицына-старшего на мгновение теряют фокус: его вестибулярная система нокаутирована. На пару секунд он оказывается контужен и этого времени мне хватает, чтобы подпалить нетронутые страницы. Едкий дым щиплет глаза, а жар уже касается блузки, но я не сдаюсь: должна уничтожить удостоверение монстра.

До ушей долетает поток чудовищных оскорблений, но на выручку уже подоспели дружинники. Двое из них оттаскивают Августа, остальные вырастают между мной и объектом угрозы. В эскалирующем хаосе я успеваю заметить, что группа быстрого реагирования тушит сапогами обуглившийся кусок пластика. У меня получилось! Документ уничтожен. А нас с Денисом тем временем растаскивают по разным сторонам и заключают в наручники.

Чуть поодаль, за моей спиной, разворачивается продолжение яростной битвы. Я слышу голос Августа, оборачиваюсь. Фрагменты его куртки периодически мелькают в просветах между фигурами зевак: сначала вижу, как он резким движением вырывается вперед, сбивает с ног одного из своих конвоиров, цепляющихся за него мертвой хваткой. Другой наваливается со спины, но Август, не сгибаясь под тяжестью веса, делает рывок и умудряется продвинуться ближе ко мне. Его лицо искажено, но не болью, а гримасой чистого ужаса – ему страшно за меня. Глаза широко распахнуты, они лихорадочно ищут меня в людском месиве. И находят.

Взгляды встречаются всего на несколько секунд, которые кажутся вечностью: он смотрит на меня с любовью, позабыв обо всем на свете. Я запоминаю это мгновение, понимаю, что гляжу в его прекрасные глаза в последний раз. Короткого мига, проведенного в нерешительности, оказывается достаточно, чтобы охранник почуял слабину. Он заламывает Августу руки за спину, тот же снова взрывается. Август не прекращает бороться за меня, но теперь сопротивление кажется почти бесполезным: вокруг него столпилось слишком много людей в униформе.

– Август, идем! Давай же, быстро за мной, – слышу осипший, почти отчаявшийся голос Аллы. – Милый, шевелись.

– Уберите руки! – Август снова подается мне навстречу, но его валят на колени. Он не понимает, кто эти люди и почему они удерживают его. – Мам, Вере нужна помощь! Нужно вызвать адвоката! Это какое-то недоразумение. Дайте мне пройти к ней!

Оперативник обхватывает Августа сзади, и вместе с товарищем они почти полностью обездвиживают его. Я вижу, как Алла опускается перед сыном на пол, хватает его за лицо, заставляет посмотреть на себя. Ей нужно, чтобы он подчинился и проследовал, куда велено. В ее руке появляется телефон. Вкрадчиво, но очень быстро она что-то говорит сыну, а затем принуждает взглянуть на экран.

Я не слышу диалога, но вижу, что нежное лицо Аллы пронзает чувство немыслимой боли, а затем ему на смену приходит решимость. Что бы ни было там, на дисплее, это ломает Августа. Его взгляд не просто тускнеет, он гаснет, плечи оседают.

Он прекращает сопротивление, его тело обмякает. Я понимаю: он больше не видит смысла бороться. Голова бессильно опускается, и как бы я ни пыталась встретиться с ним глазами, это больше у меня не выходит. Конвоиры, пользуясь моментом, подхватывают Августа под руки, поднимают и волочат прочь. Его ведут, почти несут, вслед за Аллой, которая с трудом тащит на руках испуганного Юлика.

Меня отрезвляют боль, кровь на губах и холод наручников на запястьях: через минуту Голицыных погрузят в микроавтобус, за рулем которого ждет Седов. Вопреки всему их доставят на частный самолет, а сутками позднее нас с Августом навсегда разлучит океан. Мой план сработал: любовь всей моей жизни и его семья вскоре окажутся в безопасности. Но что станет со мной?

Найдет ли Август способ выйти на связь? Сможет ли он когда-либо обрести путь домой?

Глава 24. Прошлое стучится в дверь

Перекресток близ магазина «Девятый», наши дни

Чем ближе мы с Дашей подходим к юноше, тем сильнее что-то сжимается у меня внутри. Мозг еще не успевает сформировать поток мыслей, а тело уже откликается на невербальные сигналы. Узнаваемый размах плеч – мое сердце начинает биться чаще. Из-под капюшона виднеется темная челка непривычного оттенка, но эта форма завитков, текстура волос – мои ладони мгновенно становятся влажными. Опускаемся рядом с парнем на землю, сырость грунта мгновенно касается колен.

Бабочкина пытается проверить его пульс, прыткие пальцы скользят под ткань худи и тянутся к шее, она тут же присвистывает:

– Материальчик-то! Да и вообще, шмот, по ходу, забугорный. Кроссы какие, а?! Не, ну ты глянь! Я бы душу за эти "найки" продала. Голубчик явно свернул не туда, раз оказался в нашем поселке.

Я не слышу ее, все внимание приковано к крепким рукам: ладони широкие, на тыльной стороне крупные, резко очерченные вены. Из ниоткуда в памяти всплывает картинка, как эти кисти сжимают клюшку. Воздух становится гуще, в зобу спирает дыхание.

– Давай-ка в органы звонить, что ли? Бедолага еле дышит, – продолжает Дашка и сразу достает телефон. – Хах, или в бюро находок, – усмехается она. – Скажем: нашли заплутавшего принца. Ветровка с мембраной, кроссы из лимитированной коллекции, челка с укладкой – явно не наш пацан. Походу, блогер-путешественник, заблудившийся в поисках «настоящей России».

Слово «органы» срабатывает как щелчок предохранителя. Вызов оперативных служб повлечет за собой конкретную процедуру: протокол, проверка документов, занесение в базу данных. На интуитивном уровне чувствую, что сейчас нельзя этого допускать. Мои пальцы касаются капюшона незнакомца – ткань мокрая, – я стягиваю головной убор назад.

Скулы. Брови. Губы – верхняя с едва заметным шрамом посередине, нижняя – пухлая и аппетитная. Я целовала их тысячу раз. Я даже знаю, в каких точках на этих чуть осунувшихся щеках проступят ямочки, если парень сейчас улыбнется.

Мыслительный процесс дает сбой, а разум пытается сопоставить два факта и не справляется. Первый: Август здесь, прямо передо мной. Второй: этого не может быть. Между нами должен простираться океан и тысячи километров. Визуальная информация, которую считывает мой мозг, не укладывается в возможную картину вселенной. Я не могу пошевелиться и уж тем более отвести взгляд. Вся реальность теперь – это его лицо. Звуки шагов за спиной – люди толпой идут с электрички, – кто-то посмеивается, мол, «вот загуляли, как теперь поделите ухажера», шум машин на дороге, голос Дашки, холод земли под ногами – все это перестает существовать.

Выхожу из оцепенения, беру под контроль одну конкретную задачу: диабет. Низкий сахар. Лекарства должны быть у него при себе! Мои руки, действуя на автомате, принимаются выворачивать карманы брюк наизнанку, шарить по внешним отсекам ветровки. Затем я вскрываю основную застежку в поисках внутреннего отделения. Молния движется бесшумно – дорогая фурнитура, а на изнанке – гладкая, шелковистая подкладка.

Чувствую его тепло и биение сердца – ритм, без которого я разучилась засыпать и пять лет подряд не знала покоя. Моя ладонь ложится на грудь Августа и задерживается там на мгновение. Из складок материала поднимается шлейф давно позабытого аромата – его несменный парфюм. Запах, который заключал в себе вечное лето: знойные ночи, свежесть ветра и едва уловимые хвойные нотки.

– Воу-воу, Вер, – слышу удивление в голосе Даши. – Наше положение, конечно, бедственное, но мы же не будем обчищать мажора? Парень и так натерпелся.

Игнорирую полушутливый выпад Бабочкиной, а мои пальцы тем временем нащупывают во внутреннем кармане ветровки долгожданный клад: жесткий пластиковый футляр. А еще связку со слишком знакомыми изгибами. Сердце ухает вниз: это ключи от дачи! Закрывала ворота тысячу раз, пока Август парковал свой ненаглядный «Кантримэн».

Делаю несколько глубоких вдохов, насыщаю мозг кислородом – нужно прочистить голову. Извлекаю глюкометр, а за ним шприц-ручку с инсулином и блистер с какими-то импортными препаратами. Чуть медлю, прежде чем вскрыть упаковку: надо как-то обеспечить стерильность.

– О, внезапно. – Тон Дашки заметно меняется. Она видит медикаменты в моих руках, начинает спешно соображать. – Вер, что происходит?

– Даш… это… Это Август, – с трудом выдавливаю я дорогое сердцу имя. Многие годы язык просто не поворачивался произнести это безобидное слово. – Судя по всему, у него упал сахар. Нужна инъекция.

– Эм… Это Август? – Голос Даши лишается последних красок. Она осторожничает, боится пробудить демонов тоски и апатии, захвативших мою душу в заложники. В моих потускневших глазах она видит отражение непроходимого болота, на дно которого я добровольно опустилась пять лет назад. Тем не менее все это время она была рядом, возглавляя спасательную операцию имени меня. – Ты уж прости, – кривит она лицо, – но он больше смахивает на конец ноября…

Много лет Бабочкина наблюдала не просто клиническую депрессию, а трансформацию, в которой от человека из плоти и крови остается лишь бесформенная оболочка. Я не различала, где день, а где ночь, не реагировала на смену сезонов и даже не откликалась на собственное имя. Но Даша, как упрямый садовник, поливала засохшую почву, удобряла ее терпением и добрыми словами, заставляла совершать незначительные подвиги каждый день: умыться, съесть фрукт, выглянуть в окошко. Она была рядом, не опускала рук и просто ждала, зная, что первые росточки обязательно проклюнутся. Имя Август для нее – это не просто печальная романтическая история из моего прошлого, а катализатор катастрофы, последствия которой растянулись на целую пятилетку.

Спустя время Седов отправился трудиться за рубеж – его бывшие сослуживцы предоставили возможности, от которых не принято отказываться, – мы простились наспех. На смену себе он привел человека, который перенял все обязательства, включая и заботы о моей судьбе. Новый куратор всесторонне изучил ситуацию и в итоге согласовал с Седовым возможность для меня вернуться в родной поселок. Риски сочли минимальными: дом Голицыных уже много лет как простаивал без визита хозяина, сам Денис был командирован в страны третьего мира, а я, как была мелкой никому не нужной песчинкой в этой истории, так и осталась. С отъездом полковника из моей жизни исчезла последняя точка соприкосновения с миром, где с новыми документами и неизвестным мне именем теперь обитал Август.

Физическое напоминание в виде инсулинового шприца, зажатого в моей ладони, помогает отодвинуть прошлое с его мучительными деталями на второй план. Я снова изучаю бледное лицо Августа, его сомкнутые ресницы и синеватый оттенок губ. Нужно действовать. Сейчас.

От шумной толпы, вывалившейся с электрички, отделяется фигура, свистит и направляется к нам. Мы с Дашей вздрагиваем: широко улыбаясь и размахивая над головой пластиковым пакетом, сквозь толщу людей к нам продирается коренастый парень.

– Бабочкина! Ну и где пропадаешь? – Голос, наполненный юношеским задором, приветствует Дашу. – Трубку не берешь, я уж думал, тебя похитили!

– Витька «Холодильник», – шепотом, чуть склонившись к моему уху, поясняет Даша. – Парень, который «снабдил» нас кухонной техникой.

– Вить, ты несказанно вовремя! Но как ты тут оказался? – говорит она уже громче, обращаясь непосредственно к нему.

Я подмечаю, что Даша сражена наповал появлением «принца». Ее глаза горят, а щеки рдеют, наблюдать подобные метаморфозы мне приходится не часто.

– Так это, я же яйца к тебе подкатил. – Витя самодовольно выпячивает грудь, а затем вынимает из пакета прозрачную пластиковую кассету с рядами круглых ячеек. – А вот подставка, чтобы все культурно было.

Брови Дашки ползут вверх, и она прыскает со смеху. А я диву даюсь: ну надо же, каков шутник! Все таки ищет путь к ее холодному сердцу.

Витька тем временем опускается к земле, осматривает Августа и сразу переходит к делу:

– Ну что, вызываем такси и грузим нашего героя? Где вы так загуляли? И почему меня не позвали?

***

Машина, напоминающая ни что иное, как консервную банку с колесами, вписывается в поворот к моему двору. Витька настолько обходительно выгружает Августа, – придерживает его голову, чтобы избежать лишних травм, дает на себя опереться, – что мое сердце просто тает. Дашкин ухажер подкупает меня еще и тем, что не сетует о неудачном положении вещей: не задает лишних вопросов, а просто делает то, что сейчас от него требуется. Настоящий товарищ! Бабочкина тоже выступает на правах феи-крестной: открывает двери, сначала в машине, потом в подъезде, следит за процессом с дотошностью регулировщика.

– Так, аккуратнее, товар штучный, импортный. Лимитированная коллекция! Лифт у нас отсутствует, так что, – она демонстративно начинает делать разминку, – разогреваем плечевые суставы.

Эти двое создают буфер между мной и свалившимися на голову превратностями судьбы. Я бы не смогла выдержать подобный удар в одиночку. Ребята проводят Августа через порог квартиры и укладывают в мою постель. Я тем временем нахожу спиртовые салфетки и уже подготавливаю кожу к инъекции. Витька поправляет подушку, Дашка приглушает свет – вместо ночника она развешивает над изголовьем запутанную, как вся моя жизнь, гирлянду со звездочками. Даже в теории я не могла предусмотреть подобного развития событий: призрачные очертания прошлого не просто обретают плоть, они еще и уютно зарываются носом в плед, скомканный у изголовья моей кровати.

Теплый свет озаряет лицо Августа. Я смотрю на него и не могу сказать, минута прошла или десять: с момента, как я села на край матраса, время остановилось. Мой мозг пытается обработать информацию, сравнивает черты лица с тем эталоном, что хранился в памяти долгие годы, происходит верификация. Почти каждая линия находит совпадение с базой архивных данных даже с учетом того, что Август неприлично возмужал, а его волосы перекрашены в темный оттенок. В моем организме начинает происходить химическая реакция.

Его сон будет глубоким и продолжительным – организму потребуется время, чтобы устранить последствия тяжелой гипогликемии. Мне очевидно, что появление Августа здесь не было запланированным: диабетик с опытом не допустил бы столь критического снижения сахара. Его визит в поселок связан с каким-то кризисом, а не с моей персоной. Вряд ли он приехал, чтобы повидать меня.

Ставлю на тумбочку сок, фрукты, подготавливаю глюкометр. Все должно быть под рукой. В мире, который перевернулся с ног на голову, я цепляюсь за эти простые алгоритмы.

– Добрых снов, Август.

С Дашей мы познакомились на фабрике в индустриальном городке – в том месте, куда меня «сослал» Седов. Мера была жесткой, но необходимой: скоропостижный отъезд сохранил мне жизнь. После инцидента в аэропорту, в ходе которого я подожгла паспорт высокопоставленного гражданина, меня задержали и изолировали как потенциальную террористку. Мир сузился до размеров камеры и бесконечных циклов допросов. Полковник Седов в тот момент занимался эвакуацией Августа и его семьи, поэтому не сразу смог разыскать меня и взять следствие под собственный контроль.

Когда он, как хладнокровный профессионал, перенял бразды правления, я получила долгожданную, но последнюю весточку о дорогих людях. Седов кратко изложил, что я подарила Голицыным жизнь и свободу и что он никогда не встречал человека, в чьем хрупком теле была бы заточена столь безумная сила. Комплимент, безусловно, лестный, но добрые слова не гарантировали мне смягчения наказания. Тюрьма все еще маячила на горизонте.

Тем не менее Седов пообещал сделать все, что от него зависит, чтобы справедливость восторжествовала. Слово он вскоре сдержал: благодаря его связям удалось передать дело доверенным людям, которые вывезли меня из региона и не дали рассекретить личность. Денис не знал, над кем вершить возмездие.

Так я и залегла на дно в городе, где никого не знала и никому не была нужна. Хоть вероятность, что здесь наши с Голицыным-старшим пути вновь пересекутся, близилась к нулю, но эта вынужденная изоляция стала ловушкой для моего ментального здоровья. В тишине и монотонном однообразии то, что начиналось как предсказуемая реакция на стресс, методично перерастало в тяжелое депрессивное расстройство. Сон если не изобиловал кошмарами, то представлял собой череду коротких забвений, а еда утрачивала вкус. Болезнь проникала в каждую клетку, замедляя ход мыслей и превращая простые процессы – поднять руку, встать с кровати – в невыполнимые задачи. Мое состояние приобрело клинический характер, который местному государственному медицинскому учреждению показался неукротимым.

Поначалу я старалась оказать себе помощь самостоятельно – весь мой заработок уходил на визиты к дорогостоящему психологу, а затем к психиатру. Седов тоже принимал участие: поддерживал деньгами и не редкими звонками, помимо отеческой заботы он ежегодно дарил мне полисы медицинского страхования в частных клиниках и снабжал контактами именитых специалистов. Но поставить меня на ноги могло лишь одно противоядие – весточка от Августа, к мольбам о получении которой и сводились все мои с полковником разговоры. Всем участникам операции строго-настрого было запрещено регистрироваться в соцсетях, поэтому связаться друг с другом без посредника у нас с Августом не было возможности.

В ответ на мои уговоры Седов с негодованием напоминал, что мне, как никому другому, должно быть очевидно: пытаться выведать конфиденциальные сведения – верх безответственности.

Наблюдая, как день ото дня я чахну все сильнее, Седов, видимо, решил пойти на крайние меры и сорвать заскорузлый пластырь: он обрушил на меня утверждение, что Август давно живет полной жизнью, обрел тесный круг общения и обзавелся новой любовью. Чего искренне и мне желает.