Текст книги "Всплыть со дна в поселке Воровского (СИ)"

Автор книги: Палома Оклахома

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Глава 11. Жестокие игры

Повторяется волна гоготания, на этот раз язвительного и токсичного. Прилив хохота истощает остатки моего самоконтроля, а каждый смешок ощущается как удар хлыстом. В ушах – звон, в висках – бешеная пульсация. Чувствую себя натянутым до предела тросом, который вот-вот лопнет под натиском невзгод. Мужчина делает еще полшага ко мне, его пальцы уже в полуметре от ствола. Мертвой хваткой сжимаю орудие, костяшки белеют. Любое резкое движение с его стороны, любой вздох станет отмашкой к выстрелу. Случайному и необратимому.

Мир за пределами дома взрывается ослепительными сине-красными молниями. Свет режет глаза, наполняет комнату искаженными тенями. Не спускаю глаз с цели, даже когда звук сирены сбивает с толку. Различаю не один спецсигнал, а сразу несколько: на подъездной дорожке паркуются автомобили оперативных служб.

Хозяин замирает. Его уродливая ухмылка сползает с лица, обнажая нечто, отдаленно напоминающее человеческие эмоции: недоумение, замешательство. Приятно было бы увидеть на этой физиономии страх, однако во взгляде я читаю лишь холодный расчет. Он смотрит на мигающие огни не как на угрозу, а как на досадную помеху: точно его владение подверглось атаке наглых мух. Бьюсь об заклад, прямо сейчас он прикидывает, какой суммы окажется достаточно, чтобы сотрудники правопорядка закрыли глаза на происходящее и убрались вон.

Двери ушатанной «Лады-Приоры» распахиваются, и на гравий высыпают двое парней в полицейской униформе. Их встревоженные лица имеют оттенок землистого цвета, а взгляды блуждают по фасаду, разыскивая скрытую угрозу или оценивая риски.

Движения нерешительные – видно, что представители власти осведомлены о том, чей дом собираются брать штурмом. Они застывают на месте, будто пара новобранцев, нарушивших устав.

– Шевелитесь! Почему вы в землю вросли?! – Из-за их спин появляется Настя. Ее лицо – маска, искаженная яростью. Она бледна, но голос режет воздух, как сталь. – Там люди без сознания! Вперед!

Она бьет фактами, вкладывая в каждый слог всю мощь своей гражданской позиции. Выходит, после ссоры с Аллой Настя далеко не ушла. Увидела черный джип, заподозрила неладное, рванула назад и стала свидетельницей жестоких игр. Именно ее палец нажал кнопку вызова, и именно благодаря ей помощь подоспела так быстро.

Воинственный напор Насти выводит молодых оперативников из ступора. Через мансарду они влетают в кухню, где и встречаются лицом к лицу с хозяином дома. Их рвение угасает вновь. Отец семейства приподнимает руки в широком жесте, выставляет вперед раскрытые ладони, дает органам понять, что безоружен. Прежде чем натравить сотрудников правопорядка, он снова раздевает меня взглядом, в котором пылают остатки болезненного восхищения. Затем он коротко кивает, мол, вон где притаилась соблазнительная угроза.

– Девушка! Оружие на пол! – отчеканивает сотрудник полиции. – Немедленно!

Но я и так на шаг впереди приказа – заранее опускаюсь на одно колено и подталкиваю обрез вперед. Ствол плавно скользит по полу и мягко упирается в прорезиненную подошву его берца.

Опер мгновенно наклоняется, подхватывает обрез, направляет в безопасную сторону. Его движения выверены, быстры. Пальцы нащупывают рычаг под шейкой приклада, слышится щелчок. Он «переламывает» стволы, и затвор с характерным лязгом отходит назад. Отточенным до автоматизма движением он вытряхивает в ладонь два патрона, а затем возвращает дуло в исходную позицию. Ружье обезврежено. Теперь это просто кусок металла.

И вот тут с хозяином дома происходит главная метаморфоза.

Вся его сущность, еще мгновение назад пышущая уверенностью и анархией, будто проседает. Широкие плечи чуть опускаются, глаза, слезящиеся от приступа гогота, сужаются, а взгляд приковывается к гильзам, зажатым в руке оперативника. Из горла вырывается сдавленное бульканье, словно что-то мешает ему сделать глоток воздуха.

Наблюдаю за отвратительной рожей и смакую стремительно настигающее ее владельца осознание: он смеялся смерти в лицо. Играл с огнем, искушал судьбу, палец которой лежал на спусковом крючке. Любуюсь тем, как внезапное прозрение заставляет ноги изверга подкоситься. Еле заметно, но он обмякает, я это вижу.

Но я вижу и другое. В его стеклянном взгляде вновь проступает то порочное вожделение, что является всякий раз, стоит нашим глазам встретиться. Он то ли упивается давно позабытым вкусом сопротивления, то ли лелеет хрупкую непредсказуемую угрозу, что исходит от меня.

Козырек прячет глаза оперативника, но не может скрыть напряжение в его теле.

– Денис Юрьевич. Прошу сохранять спокойствие, – слышится утверждение без единой живой ноты в голосе. Так звучит человек, который боится, но свято следует уставу.

В кухонной нише начинается шевеление. Юлик, недышащий маленький комочек, все это время находившийся в шоковом состоянии, теперь выбирается из угла. Он не смотрит по сторонам, не обращает внимания ни на отца, ни на хруст осколков под ногами. Испуганно он пересекает комнату, добегает до меня и врезается, как в последний островок безопасности. Маленькие пальчики цепляются за подол моего платья, заплаканное лицо он прячет в складках ткани. Он прижимается так сильно, что я чувствую, как дрожь от него переходит к моим коленям. Мальчик не просто рыдает, он задыхается.

Оперативники замирают, анализируют поведение ребенка. Юлик инстинктивно ищет защиты у меня, предпочитает общество незнакомки компании родного отца. Полицейские переглядываются, фиксируют в уме эти немые показания самого главного свидетеля.

– В дом проникли грабители… – Голос негодяя обретает новую силу, наливается уверенностью. – Сначала жену ударили, потом сына… Я вовремя появился, спугнул их.

Он игнорирует Аллу, лежащую без движения, даже мельком не смотрит на Августа, скорчившегося на полу.

Мой взгляд встречается с глазами одного из оперов. Я тут же качаю головой, делаю жест отрицания. Это наглая ложь!

Он отвечает мимолетным кивком – едва уловимым наклоном головы. Его глаза, холодные и усталые, говорят яснее слов: «Молчи. Мы видим. Не нарывайся».

Второй оперативник, не опуская пистолета, подносит рацию к губам.

– Пострадавших двое. В помещении безопасно, заходите.

Почти сразу в дверях появляются медики в синей униформе с объемными тревожными сумками. Взгляды за секунду оценивают обстановку: осколки, перевернутая мебель, главный злодей. Профессиональное спокойствие на их лицах не дает усомниться в компетенции – я чуть выдыхаю: Август и Алла в надежных руках.

Первый фельдшер опускается на колени рядом с Аллой. Двумя пальцами он аккуратно запрокидывает ей голову, проверяет проходимость дыхательных путей. Второй склоняется над Августом, оценивает положение тела, нащупывает пульс. Я подмечаю, что Август как раз начинает приходить в себя и пытается сфокусировать на мне зрение.

Полицейская команда хранит видимость контроля. Старший обращается к Голицыну, избегая необходимости смотреть тому в глаза:

– Грабители, значит… Надо искать по горячим следам. Мы не могли не обратить внимание на камеры видеонаблюдения по периметру. Посодействуете в передаче цифрового архива?

Голицын медленно поворачивается, его уверенность не кажется актерской игрой.

– Камеры… – Он делает паузу. – Конечно, конечно. Предоставлю все, что нужно.

Второй оперативник делает шаг вперед, его пистолет наконец опускается, ложится вдоль бедра, но палец так и остается на крючке.

– Денис Юрьевич, прошу вас проследовать в отделение для дачи показаний. Стандартная процедура. – Голос уполномоченного не оставляет пространства для возражений. Бюрократическая процедура поможет изолировать опасного нарушителя хотя бы на время.

– В отделение?! За ребенком-то кто приглядит? – даже не взглянув на младшего сына, повышает тон Голицын. – Вы в своем уме? Что скажет полковник? Натравить на вас органы для проверки компетенции?

Опера тушуются, переглядываются. Тем не менее их корпуса чуть подаются вперед, плечи напряжены. Представители закона принимают боевые стойки.

– Пап, я пригляжу. – Августа еле слышно, он с трудом выговаривает слова. Сначала я даже думаю, что во всем этом кошмаре мне попросту мерещится его голос. Фельдшер тут же помогает ему опереться на себя. – Езжай со следователями. Надо поймать преступников, пока не поздно.

В этих словах не покорность, в них горькая ирония. Август бросает отцу вызов, играет по его же правилам, чтобы загнать в ловушку.

– Посмотри на себя, сынок, – продолжает ломать комедию Голицын-старший. – Тебе нужно в больницу.

– Не волнуйся, пап, ты же знаешь, это диабет… Сахар упал. Медики это быстро поправят, и я присмотрю за Юликом.

Диабет. Слово обжигает меня изнутри, складывая разрозненные детали чертежа в единую схему. Теперь ясно, почему Август так проникся ко мне. В день нашего знакомства, сама того не ведая, я прочла его просьбу о помощи. Угадала. Отдала свое мороженое и тем самым совершила случайную милость, о которой он не решился бы просить лично.

Я с ужасом прокручиваю сегодняшний день в голове: завтрак был так давно, а к обеду, прерванному скандалом, мы так и не успели спуститься. Август уснул во время фильма – сделал ли он себе укол? Все это время его тело сражалось на двух линиях фронта: с чудовищем в лице отца и с коварством неизлечимого недомогания.

Взгляд главы семейства, устремленный на Августа, теряет последние следы притворной заботы. В глубине зрачков разгорается смертоносный огонь. Денис смотрит на меня, на Юлика, изо всех сил жмущегося к юбке, выражение его лица сулит расправу. Голицын не роняет ни слова, но каждый в комнате понимает с абсолютной ясностью: он дает нам фору, соглашается проследовать в участок. Но скоро он вернется. И тогда – все.

Один полицейский изымает обрез для проверки разрешения на хранение, другой делает решительный выпад в сторону подозреваемого, чтобы взять под локти.

– Прошу вас, пройдемте.

Тот учтиво содействует и позволяет вывести себя с кухни, так и не обернувшись ни к бездыханной жене, ни к сыновьям. Спина прямая, походка уверенная, Голицын выставляет себя хозяином положения, покидающим владения в компании телохранителей.

И лишь когда злодея окончательно удаляют с поля боя, тело Августа вновь обмякает. Его голова бессильно опускается на грудь, сознание ускользает. Последняя капля адреналина, что позволила ему доиграть эту страшную партию – отправить отца в участок, не дав прикрыться Юликом – иссякла.

В доме наступает тишина, прерываемая лишь звуками манипуляций сотрудников скорой помощи. Затишье перед бурей.

Глава 12. Легализованное насилие

Парадная дверь захлопывается за спинами полицейских, отрезая всех участников разразившейся трагедии от ее главного злодея. Через садовый вход в кухню врывается Настя, все это время она оставалась на улице, выжидала, пока угроза не будет изолирована. Она проносится мимо меня ураганом, не обращая внимания ни на осколки на полу, ни на укоризненные выговоры медиков, и опускается на колени. Ее мир сейчас – это только Август.

Фельдшер делает резкий бросок вперед, его рука грубо толкает Настю в плечо, чтобы пресечь самоуправство: допуск к пострадавшим исключен.

– У меня есть его препараты! – объясняется она и сбрасывает со спины тканевый рюкзак, расшитый шелковыми нитками. С лихорадочной поспешностью Настя вытряхивает содержимое на кафель. – Это не в первый раз!

Натюрморт из битого стекла дополняют ключи, пауэрбанк, бесчисленное количество брендовых блесков для губ и прочая косметика. Пальцы Насти нервно перебирают мелочевку, пока не находят узкий пластиковый тубус. Крышка отскакивает вверх, и внутри я различаю шприц-ручку с надписью «Глюкоген». Судя по всему, вещество импортное, не из дешевых, такого не сыскать в чемоданчике провинциальной скорой.

Я застываю, наблюдая за столь отлаженной процедурой. Настя ни в чем не сомневается – действует. Ловким движением она вскрывает ампулу, заправляет ее в инъектор, срывает с иглы защитный колпачок.

Смотрю на эту картину, чувствуя, как по спине бежит холодок. Это не привычная дружеская забота – это сложный многоступенчатый ритуал. Знания, которые не приобретешь без пристального внимания к недомоганию, без ежедневного участия, без… чувства любви. С собой в рюкзаке она носит ключ к его спасению. Всегда. И в этом жесте вся преданность, которую она так тщательно скрывает под маской надменной стервы.

Фельдшер подстраховывает, подтягивает рукав футболки выше, выбирает место на наружной стороне плеча, стерилизует кожу антисептической салфеткой. Без промедления Настя целится точно в подготовленный к уколу участок кожи и нажимает на поршень.

Дело сделано. Настя отступает, пропуская вперед медработников, и бросает шприц-ручку в сторону, как отработанный патрон. Август еще без сознания, но мне кажется, что между ними все равно пробегает искра – короткая вспышка чего-то теплого, даже интимного.

Медбратья быстро перекладывают Августа на диван, после чего один из них достает кислородную маску, фиксирует резинку на затылке и опускает пальцы на запястье. Взгляд скользит по секундной стрелке, отмеряя пульс, а затем из чемоданчика появляется глюкометр. Через минуту мы слышим тихий звуковой сигнал, а цифры на экране подтверждают, что сахар пошел вверх. Фельдшер бросает взгляд на автоинжектор, затем на Настю и уважительно кивает:

– Четко сработала. Состояние выравнивается.

Настя выдыхает, но сотрудники скорой уже не обращают внимания ни на нее, ни на меня – занимаются Аллой, грузят на каталку. Прежде чем включить мигалки и умчать в отделение, один из медиков быстро обрабатывает антисептиком ссадины и порезы на коже Юлика, а затем поворачивается ко мне:

– С вами все в порядке? – коротко бросает он. – Нужна помощь?

Я лишь молча качаю головой, прижимая к себе дрожащее плечико Юлия.

– Кто-то сопроводит пациентку в больницу? – задает он следующий вопрос.

– Я с вами. – В тоне Насти констатация факта. Она уже делает шаг к выходу, но на полпути оборачивается. – Проследи, чтобы он поел как следует. И знаешь, я бы на твоем месте не сдрейфила. Пальнула бы в ублюдка разок-другой.

Мне становится очевидно, что Настя владеет информацией, которой не обладаю я. Отчаянно борюсь с желанием позаискивать перед ней, дать понять, что на меня можно положиться, что мы в одной лодке.

Август приходит в себя медленно, будто его сознание всплывает со дна. Я остаюсь рядом, слежу за дыханием, помогаю ему сесть, снимаю кислородную маску, даю попить сок. Он слабо шепчет «спасибо», я киваю, не задаю лишних вопросов.

Нехотя он соглашается подкрепиться, делает это почти через силу. Перед каждой следующей ложкой он замирает, глотая воздух и отводя взгляд: прислушивается к протестам в организме. Но постепенно спазмы прекращаются, а в красивых глазах начинает проступать ясность. Углеводы делают свое дело, по крупицам возвращая Августа к жизни.

Юлика, обессилевшего от слез, мы укладываем на родительской кровати, обещаем, что скоро мама приедет домой. Малыш мгновенно проваливается в сон, сжимая в кулачке край моего нового платья.

Собираю стекло и замечаю, как на подъездной дорожке паркуется темный «Форд». Из салона появляется мужчина в штатском, однако осанка выдает в нем полководца. Сердце начинает бешено колотиться, я чувствую, как кровь отливает от лица, Август это замечает и спешит меня успокоить.

– Полковник Седов, – тихо говорит он, глядя в окно. – Знает отца. Ничего с ним поделать не может.

Седов входит без стука. Его усталый взгляд скользит по разгромленной кухне, по моему лицу, по бледной коже Августа.

– Держим его на протоколах, – вступает он без предисловий, обращаясь к Августу как к равному. – Составляем фотороботы несуществующих грабителей, сетуем, что камеры по периметру оказались не подключены к сети, смеемся над его неуместными шутками. Эта игра – на пару часов, от силы на вечер, пока ему самому не надоест. Большего времени мне для тебя не выиграть.

Он смотрит на Августа с нескрываемой жалостью, а затем пускается бродить по гостиной, рассматривая черно-белые снимки.

– Твой дед… Золотой был человек. Выручил меня однажды, жизнь спас. Настоящая порода. – Седов смотрит куда-то сквозь стены, будто переглядывается с призраком. – Вижу его каждый раз, как смотрю на тебя. Господи, ну почему ты не уехал в эти свои Штаты? Поступил же! Со спортивной стипендией!

Полковник на мгновение замирает, словно борясь с нахлынувшим чувством бессилия, а затем его взгляд становится жестким.

– Слушай внимательно. Собирай загранпаспорта, деньги, вещи первой необходимости. Аллу сейчас стабилизировали, я распоряжусь, чтобы ее перевели в учреждение, где он найдет вас не сразу. Отвезу вас с Юликом туда, а дальше всем троим нужно исчезнуть. Заграницей. Первым рейсом. Там вам сменят паспорта, я договорюсь с товарищем. Большего в моей власти нет.

Август горько усмехается. От этого надломленного звука у меня сердце обливается кровью. Он не видит выхода. Он давно смирился.

– Маму с Юликом не выпустят из страны. Суд признал ее ограниченно дееспособной и отстранил от участия в воспитании. Все официально: справки, заключения, медицинское освидетельствование – он все предусмотрел, чтобы сослаться на алкогольную зависимость. Здесь он ее держит чисто для вида, как игрушку, которую не жалко сломать. Я не уехал, потому что заступиться за них больше некому.

Полковник Седов кивает, словно знает все это и сам. Его лицо становится суровым.

– Это уже не агрессия – это клиника, – выносит приговор Седов, каждый звук в его голосе будто отлит из стали. – Приступы ярости с помутнением, полная потеря контроля. Он тормозит, только когда понимает, что перед ним уже труп.

Полковник делает паузу, чтобы мы могли осознать вес каждого его слова.

– Люди, которые его покрывают, пишут правила, по которым будут жить поколения. Для них его болезнь – рабочий инструмент. Он им выгоден, и в этом весь ужас. Чем дольше его ярость остается безнаказанной, тем могущественнее он становится. Так устроена патология – она питается разрухой.

Меня будто ударяют под дых: воздух свистит, но не наполняет легкие.

Я всегда чувствовала себя песчинкой. Убогая ничтожность делала меня незаметной для системы и тем самым гарантировала безопасность. Если тебя не видно – ты никому не нужна. А то, с чем сражается Август, – совершенная форма зла.

Седов снова смотрит на Августа – тяжело, но по-отечески.

– На тебе живого места не осталось. Сколько ты еще протянешь? Уезжай. Студенческая виза ведь на руках, все документы у тебя имеются. Что ты делаешь со своей жизнью?

– Маму и Юлика я не оставлю.

– Оставишь. Просто не по своей воле, Август. Не по своей.

Полковник не угрожает, он констатирует факт. Напоминает, что Денис Голицын – не браток из лихих девяностых, а легализованное насилие. Интересы его покровителей прожали собой все инстанции. Управы на них не существует в природе.

– Я позвоню за час до того, как отпустим его. – Седов поворачивается к выходу и отдает Августу честь. – Решай что-то, сынок. Следующий залп будет на поражение.

Полковник ретируется, и мы остаемся в тишине. Вдвоем. В схватке против бесчеловечного порядка, где ставки, увы, не на нас.

Глава 13. Один нормальный вечер

Дверь за Седовым захлопывается с каким-то чрезмерным драматизмом, и это последний звук, который мы слышим, прежде чем дом поглощает гробовая тишина. Мой мозг на повторе воспроизводит слова полковника, чеканит, как мантру. Я судорожно пытаюсь сообразить, за что хвататься, с чего начинать. Цепляюсь за материальные вещи – единственное, над чем еще могу вершить контроль.

– Телефон, – выдыхаю я, слепо и безрезультатно ощупывая столешницу. – Где твой телефон? Нужно его зарядить.

Август медленно отводит взгляд в окно, изучает тяжелое небо, зелень за стеклом, а потом делает глубокий вдох. Его плечи, еще недавно напряженные, теперь обмякают и чуть ссутуливаются. Эта умиротворенность в нем не кажется следствием поражения. Думаю, так выглядит человек, который принял для себя решение. Август никак не собирается противостоять тому, что случилось.

– Документы, Август? Они здесь или в Москве? – начинаю метаться по гостиной. Убираю последние следы разгрома, верчу в руках подобранные с пола вещицы, не знаю, что с ними делать. Бросаюсь на кухню, освобождаю пространство на столе, будто внешний порядок способен обуздать разразившийся хаос. – Голицын, пожалуйста, шевелись. Нужно собрать все необходимое. Сейчас, пока еще есть время…

Я бесцельно расставляю по полкам обломки былого уюта, и сама не замечаю, как начинаю дрожать – трясет с головы до самых пят. Паника, нечем дышать.

Внезапно ладонь Августа мягко ложится на мое плечо. Он подтягивает меня ближе, заключает в объятия, вынуждает замедлиться и сделать вдох. Его прикосновения только кажутся нежными, на самом деле в них вся тяжесть бытия.

– Вер, остановись. – Не слышу в голосе ни единой нотки надежды. – Не нужно ничего собирать.

Я выкручиваюсь из его рук, поднимаю глаза, не отступаю. Хочу попытаться выполнить приказ полковника, хотя бы частично.

– Август, мы должны что-то предпринять! Ну же! – Стараюсь, чтобы голос звучал твердо, но происходит надрыв. Ненавижу себя за эту слабость.

– Самое разумное, что мы можем сделать, – притвориться, что ничего не случилось. – Он проводит большими пальцами по моим щекам, и только теперь я понимаю, что плачу. Все лицо застилают слезы. – Подари мне один скучный, человеческий вечер. Я правда этого хочу. Это то, что мне действительно нужно.

Он произносит слова как заклинание, как несбыточную мечту. Я смотрю на тени под его глазами, а внутри все обрывается. Во взгляде – безысходность, от которой опускаются руки. Мне так жалко его, что даже дышать больно, я готова на все, лишь бы вселить в Августа хоть каплю надежды.

– Пожалуйста, не сдавайся, – умоляю из последних сил.

– Давай просто… представим, что мы обычная пара. – Он мягко разворачивает меня к центру кухни, обхватывает руками талию. – У нас нет ни проблем, ни обязательств, ни всего этого ужаса. Я хочу запомнить нас такими.

«Нет, – кричит внутренний голос. – Нет, нельзя просто взять и смириться! Нужно бороться, нужно действовать!» Но, глядя в его глаза, я понимаю: эта передышка – крайняя необходимость. И если то, о чем он просит, поможет пережить невыносимую боль… Тогда я сделаю все, что от меня требуется.

Перестаю дрожать. Воздух снова начинает поступать в легкие.

– Хорошо. – Мое согласие – всего лишь шепот, ответ, однако, удовлетворяет Августа.

Вижу, как в уголках его губ проступает слабая, но от этого не менее очаровательная улыбка.

– Тогда, первым делом, – говорит он, – предлагаю включить музыку. – Он берет пульт, и пространство наполняет тихая мелодия – что-то джазовое, с плавным контрабасом. – А потом… не знаю. Может, печенье испечем?

– Печенье? – саркастично вскидываю брови, подыгрываю ему, а у самой в груди все сжимается. От боли и от странного умиления. – Это ты называешь человеческим вечером?!

Покорно начинаю выдвигать ящики в поисках ингредиентов. Август, пританцовывая под музыку, исследует холодильник – оттуда появляются масло, молоко и плитка шоколада. Наблюдаю, как грациозно он двигается, и эта картина внезапной домашней гармонии кажется чудом.

– Нашла! – торжествующе поднимаю над головой пакет с мукой.

– Отлично. – Он подходит ближе, его плечо касается моего. Приглашает на медленный танец. – Тогда начну растапливать шоколад. На водяной бане, как полагается.

Мы кружимся, и мне начинает казаться, что я могла бы прожить с ним целую вечность. Вот так, каждый вечер смеяться над его глупыми плясками, осваивать самые сложные рецепты, радовать вкусненьким и наблюдать, как из простых мгновений, шаг за шагом, складывается наше общее будущее. Хочу, чтобы его пальцы сжимали мою руку, пока наши кости не начнут разлагаться.

– Знаешь, – он наклоняется к моему уху, – мне кажется, в прошлой жизни я был кондитером.

– Ах, вот как! – улыбаюсь я. – Не думаю, Август, прости. Ты больше на дегустатора смахиваешь. И потому в новой жизни тебе ограничили доступ к сладкому!

Он хохочет.

– А ты, Вер, как думаешь, кем была?

– Провидицей. Я до сих пор будто наперед знаю, как стоит поступить в той или иной ситуации. Правда, никогда не пользуюсь своим даром по назначению.

– Ты и мое будущее видишь?

– Да, Август, – вру не краснея, без толики смущения. Хочу, чтобы ему передалась моя уверенность. – Я еще ничего не видела так ясно, как твою судьбу: тебя ждет прекрасная, долгая и самая скучная жизнь.

Он заливается заразительным смехом, и этот звук наполняет кухню теплом. Когда мы наконец выкладываем тесто на противень, а затем, в четыре руки, ставим его в разогретую духовку, наступает тишина, но теперь она не пугает. Мы завариваем чай и стоим у окна, наблюдая, как на ночном небе загораются первые звезды.

Через пятнадцать минут пространство наполняет божественный аромат свежеиспеченного лакомства. Август аккуратно достает чугунный поддон, и я вижу неровные шоколадные кляксы.

– Ну? – он смотрит на меня с детской наивностью в глазах.

Я беру одно печенье, отламываю кусочек – оно хрустит снаружи, а внутри остается мягким. Вкус горячего шоколада напоминает теплые объятия.

– Восхитительно, – говорю я, и это чистая правда. – Ладно, верю, в тебе точно течет кровь кондитера.

Хватаем еще по теплому печенью, устраиваемся на диване в гостиной и включаем кино. Духовка продолжает источать ароматы – Август отправил в печь вторую партию, для Юлика. Темень за окном становится все глубже, а минуты неумолимо бегут вперед, приближая время нашей разлуки.

Он прав, иногда единственное, что можно сделать, чтобы не сломаться – это позволить себе один скучный, человеческий вечер.

Просыпаюсь от вибрации телефона и первым делом смотрю на часы – не пора ли Августу измерить уровень сахара? Но понимаю, что мы дремали всего минут десять. Даже таймер духовки еще не сработал. Август расплетает объятия и приподнимается тоже, отвечает на звонок.

– Да, Насть. Ага, понял, спасибо.

Пауза, он хочет повесить трубку, но вынужден слушать дальше. Настя в сердцах что-то вещает на том конце провода.

– Мне получше, не надо приезжать, я справлюсь. Насть, это опасно, разговор окончен.

Снова пауза, голос Насти набирает обороты, становится громче.

– Да, – устало и сухо отвечает он. – Она все еще у меня, я сейчас закажу такси. Не вмешивайся, у меня все под контролем.

– Контролем!? – выкрикивает Настя так четко, будто ее поставили на громкую связь. Август морщится, отводит трубку от уха.

– Насть, при всем моем уважении… Я скорее пешком ее домой отправлю, чем с тобой. Ты уже выручила один раз, спасибо. – Чувствую в голосе Голицына нотки волнения и недовольства, которые он старательно маскирует.

Толкаю Августа в бок и взглядом требую объясниться со мной. Он бросает в трубку: «Насть, повиси», – а сам выключает микрофон и интуитивно опускает смартфон пониже.

– Настя караулила мою маму в больнице, – вдается он в подробности. – Началась суматоха – маму экстренно переводят в другое отделение, как и предупреждал Седов. Соответственно, Настю настойчиво попросили удалиться: полковник не хочет лишних свидетелей.

Август делает паузу, проводит рукой по лицу.

– Она же не в курсе наших договоренностей, уверена, что переполох в больнице – дело рук отца и что вскоре он придет за мной.

– И ей совсем не страшно здесь появляться? – вполголоса спрашиваю я.

– Никогда не видел, чтобы она чего-то боялась. Если продолжать разговор о прошлых жизнях, уверен, Настя чертят в аду вилами погоняла. – Он шутит, многозначительно выгибает бровь, старается разрядить обстановку. – Вер, нам пора прощаться, я закажу тебе такси.

– Мне показалось, или Настя предлагала меня подвезти? – стараюсь не выдавать возбуждение, но я рада уцепиться за эту соломинку. Чувствую непреодолимое желание пообщаться с ней один на один. Еще на карьере Настя дала мне понять, что знает, где в семье Голицыных притаились подводные камни.

– За ней в больницу отправился личный водитель. Она предлагает подбросить тебя до поселка, но это случится только через мой труп.

– Август, я не боюсь ее. Даже больше! Мне необходимо расставить с ней точки над «и».

– И слышать не желаю! – Он крепко сжимает мои плечи, в его голосе появляется сталь. – Вера, пожалуйста. – Взгляд становится жестким, Август смотрит прямо в глаза, не позволяя ослабить внимание. – Сядь в такси, доберись спокойно до поселка и пообещай, что приложишь все усилия, чтобы забыть дорогу в мой дом.

Теперь я понимаю, почему он так отчаянно требовал этот один спокойный вечер. Это было прощание. Нежное и горькое, как предсмертный поцелуй. Он мягко, но неумолимо выталкивает меня из своего мира, зная, что дружба с ним сулит опасность.

Всего несколько дней я знаю этого парня, а кажется, будто мы прожили вместе не одну жизнь. Связь, которую я ощущаю, глубже влюбленности или упрямого юношеского максимализма. Я не смогу так просто сойти с его орбиты, но чтобы помочь ему, я должна действовать хитрее.

– Я услышала тебя. – Вскидываю голову, делаю голос тихим и покорным. – Прошу, только не на местном такси, Август. Пожалуйста.

Он хмурится, и я вижу, как в его глазах разгорается тревога, на которую я так рассчитываю.

– Почему?

– Там работает один… – Я специально запинаюсь, делаю вид, что подбираю слова, отвожу взгляд в сторону. – Он постоянно звонит, пишет. Знаешь, я лучше пешком.

На его красивом лице происходит стремительная смена эмоций: от раздражения к тревоге, а затем – к мрачной решимости.

– Ночью, одна… по проселочной дороге… – Он проводит рукой по лицу, резко вздыхает, будто сам с собой пытается согласовать единственно возможное решение.

Телефон возвращается к уху, его голос становится низким и сдержанным:

– Настя, ты права. Забери Веру. Пожалуйста, подбрось до самого подъезда.

Пауза, во время которой он внимательно слушает ответ, взгляд тускнеет.

– Договорились. И, Насть… – Снова пауза, на этот раз натянутая. – Прошу тебя, как друга: все должно пройти благополучно. Я могу тебе доверять?

Вешает трубку, а я позволяю себе слабую улыбку. Знаю, что не прощаюсь, а просто меняю тактику.

– Проводишь меня к Юлику? – осторожно интересуюсь. – Не могу уйти, не чмокнув пухляша на прощание.

Он беззвучно кивает, и мы поднимаемся по лестнице. В комнате пахнет лавандой, возможно, благодаря ей сон ребенка получился таким крепким. Юлик спит, набирается сил после пережитого ужаса, его поврежденная рука покоится поверх одеяла. Сердце сжимается от щемящей нежности к обоим мальчишкам, какие же они храбрые.

Я осторожно присаживаюсь и невесомо целую Юлика в макушку, в его мягкие спутанные волосы. Задерживаюсь на секунду, вдыхая запах умиротворения. Август опускается рядом, и несколько десятков минут мы сидим в тишине, нарушаемой лишь ровным сопением ребенка. Кажется, время в этой комнате замедлилось, чтобы напоследок мы успели напитаться обществом друг друга.