Текст книги "Всплыть со дна в поселке Воровского (СИ)"

Автор книги: Палома Оклахома

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

– Это не «бесконечность». Это немного покосившаяся «восемь», – чуть разочарованно поясняет он. – Ну, типа «август», восьмой месяц.

Я невольно улыбаюсь – мне льстит подобное проявление тепла. Мгновение спустя ловлю себя на том, что дала слабину, и надеваю безразличную маску. Мои глаза преувеличенно закатываются.

Он крутит ножик в пальцах, ловко складывает и начинает спускаться. Движения кажутся скованными, будто даются через силу. Вместо того, чтобы спрыгнуть с последней ступеньки, как это сделал бы любой повеса на его месте, Август осторожно ступает на пол, его лицо на мгновение искажает гримаса боли. Слышу глубокий вдох, губы плотно сжимаются, а ладонь осторожно ложится на живот, точно он проверяет, на месте ли внутренности.

«Ты про лекарства не забыл?» – эхом всплывает в голове голос Аллы, и кусочки пазла, затерявшиеся в пучине моего собственного недомогания, начинают складываться в тревожную картину: слова бабы Нины про то, что он держался за ребра и про кровь под носом, эта неестественная скованность в движениях, тугая повязка, проступающая из-под футболки. Кто-то бил его в тот вечер… Жестко и изощренно.

– Что за бинты на тебе? – выпаливаю внезапно даже для себя. Голос звучит тревожнее, чем я планировала. – И о каких препаратах говорила твоя мама? Август, ты в порядке?

– А разве не видно? – Он подходит так близко, что я чувствую исходящее от него тепло. Чердак пахнет деревом, дождем и чем-то неуловимо приятным. – Вот, застолбил нам место в истории. Теперь мы тут навсегда.

– Не переводи тему. А это, – я тычу пальцем в свежую «наскальную живопись» и пытаюсь сделать строгий вид, – вообще вандализм.

– Это летопись, – поправляет он. Его пальцы осторожно касаются моей щеки. – Через сто лет кто-нибудь найдет надпись и будет гадать, кто же такие были «В» и «восемь» и как сложилась их судьба.

Я поднимаю на него взгляд. Луч проектора выхватывает из полумрака красивое лицо – почему-то серьезное, без тени насмешки. В его зрачках мерцает призрачное сияние киноаппарата. Все мое тело обмякает, и я поддаюсь сладкой слабости в коленях. Смотрю на него и в который раз тону в этом бездонном, игривом омуте.

Его рука скользит по моему плечу, пальцы вплетаются в волосы. Он притягивает меня к себе, но не настырно, дает шанс возмутиться, отпрянуть. Однако мое тело отвечает тихим согласием, и я доверчиво делаю последний шаг.

Второй поцелуй напоминает падение в чарующую пучину. Земля уходит из-под ног, а мир сужается до точки соприкосновения наших губ. Он не спешит, легко ласкает меня языком и, едва касаясь, гладит по спине. В висках стучит, а в ушах все еще стоит звон разбитого хрустального бокала.

Кажется, этот поцелуй длится вечность, у меня кружится голова, и я отстраняюсь, чтобы глотнуть воздуха, а на его губах начинает играть та самая лукавая улыбка, от которой у меня сердце трепещет в груди.

Глава 9. «Девятый»

– Вера! Ты тут жива вообще? Скрючилась за компом своим. Сидишь весь день безвылазно! – В дверь влетает Дашка, вся на позитиве, словно перезарядила где-то свои солнечные батарейки. – Бежим скорее в «Девятый», а то упрут все слойки по скидке!

Она уже натягивает потертую джинсовую куртку поверх мужской футболки с принтом какой-то забытой группы. Ее рыжие кудри сегодня собраны в небрежный хвост, из которого вот-вот вырвется на свободу половина пружинок.

– Даш, может, ну их? – осторожничаю я.

Не люблю покидать наше логово. Выбираться на улицу я стараюсь по минимуму, поэтому-то и держусь за удаленную работу.

– Сегодня пятница, народ уже потихоньку начинает «гулять», – пытаюсь припугнуть Дашку местными авторитетами. – Опять эти ребята приезжие будут у магазина тереться.

За окном быстро темнеет, а на асфальте от проливного дождя остается лишь блестящая гладь с масляными разводами.

– Ага, счаз! Из-за каких-то удотов оставляешь меня без углеводов? – неумело плетет она рифму, выскакивает в коридор и напяливает каблуки. Иногда мне кажется, что она носит их исключительно с целью использования в качестве оружия. – Давай, пошевеливайся, булочки за полцены сами себя не съедят!

Ее глаза горят азартом полуночной охоты за скидками, а энтузиазм заражает.

– Ладно, ладно, – сдаюсь я. – Только быстренько.

Воздух, еще недавно густой и обжигающий, теперь ласково холодит кожу, а с тротуара поднимается умиротворяющий запах мокрого асфальта – недавний ливень сумел-таки присмирить разошедшийся за несколько дней летний зной. Поселок праздно оживлен, пятница у нас официально приравнивается к всенародному гулянью: из открытых окон машин гремит музыка, из частных дворов доносится запах жареного мяса и раскатистое мужское гоготание. Мы идем быстрым шагом – до закрытия магазина всего полчаса, – и я невольно тушуюсь, стараясь не привлекать лишнего внимания.

– Расслабься, – шепчет Дашка, ловко маневрируя между лужами. – Сегодня мы просто две дамы, спешащие за булками. Никто нас не тронет, я тебе обещаю.

У железнодорожной станции на самом краю поселка располагается магазин, который местные величают «Девятым». Это «погоняло» претит не только налоговым документам, в которых указано иное название, но и выцветшей вывеске с надписью: ЗАО «Высшая Лига». Поговаривают, будто «Высшая Лига» – это не просто фирма, а целый клуб элитных предпринимателей. Двадцать с лишним лет назад, скуки ради, они заключили пари: договорились купить по захудалой лавке в разных уголках Подмосковья, а на депозитный счет в банке скинули по баснословному кушу. Условия состязания были просты: чья торговая точка вытеснит конкурентов и останется на плаву, тот владелец и обналичит солидный гонорар вместе с подросшими, точно на дрожжах, процентами!

Поначалу это была простая забава для скучающих молодых бизнесменов, но с годами игра обратилась кровавой бойней: случались и поджоги, и налеты, но самое страшное – загадочные исчезновения участников доли. Легенда гласит, что в живых остался лишь один учредитель – владелец точки, числящейся в реестрах под номером девять. Оттого-то магазин и величают «Девятым»! Его хозяин – последний свидетель той странной битвы, а местные любители почесать языками до сих пор клянутся, будто вплоть до двухтысячного года из подвального бункера, что считается владением «Девятого», доносились голоса неприкаянных призраков. Секретом, откуда берет свое начало эта легенда, я дотошно интересовалась несколько лет назад, даже кое-какие наработки сохранила. Но сейчас стараюсь те дни не вспоминать.

Чтобы добраться до «Девятого», нужно пересечь центральную улицу, обогнуть бетонный пятачок с цепью ушатанных лавочек – главную точку сбора местной молодежи, – выйти на шоссе и минут десять чапать пешком до самой станции. Освещение на протяжении всего пути крайне скудное, так что по вечерам я предпочитаю не соваться в «Девятый». Там и местные любят пригубить пузырек, не отходя от кассы, и дачники закупаются спиртным целыми ящиками, параллельно выбивая скидку за опт. В общем, так себе контингент.

Почти бегом добираемся с Дашкой до злачного места. У входа, как и ожидалось, кучкуются приезжие вахтовики – от них за версту несет перегаром и дешевым табаком. Громкие споры о футболе стихают, когда мы проходим мимо, отчего у меня возникает острое желание втянуть голову в плечи. Кидаемся внутрь еще до начала бесперспективного диалога.

– Девчата, красотки! – так и светится тетя Люда, едва мы переступаем порог. – За бубликами с красными ценниками пожаловали?

– Теть Люд, вы как всегда читаете наши мысли! – Дашка расцветает в улыбке и тут же хватает с полки лоток с заветными пышками. – И дайте две пачки творога с изюмом, пока Васька из третьего дома не прибрал все к рукам.

– Так Васька со вчерашнего дня на диете, – смеется тетя Люда, проводя влажным пальцем по краю полиэтиленового пакета, чтобы разделить склеившиеся стенки. – Говорит, есть после шести нельзя, углеводы не успевают расщепляться.

– Вот тебе на. Ну все, это возраст! – встреваю в разговор я, чувствуя, как тревога потихоньку отпускает. – Видать, готовится третий десяток разменять.

Дашка с продавщицей дружно прыскают со смеху. Я тем временем прикладываю карту к терминалу и подхватываю аккуратно собранный тетей Людой пакет.

– Все через это проходили, – с грустинкой в голосе заключает она. Тяжелый вздох становится отправной точкой ее моноспектакля о молодости, здоровье и временах, которые не вернуть.

Тетя Люда так забалтывает нас, что мы торчим в ларьке до самого закрытия. Вместо сумерек за окном воцаряется кромешная тьма, но нет худа без добра: на смену хриплому смеху вахтеров наконец приходит тишина.

Мы выдыхаем, жуем булки на ходу и почти вприпрыжку преодолеваем треть обратного пути. Однако, едва мы добираемся до перекрестка, отделяющего нас от хорошо освещенной части поселка, улыбки наши меркнут. Именно здесь, у гаражей, нас и поджидает беда.

Трое. Те самые, что давеча топтались у «Девятого». Но теперь они не просто пьяны – от них исходит та звериная, сконцентрированная агрессия, что предшествует насилию. Плотным кольцом рабочие сомкнулись вокруг своей жертвы – высокого парня, прижав его тем самым к стене. Юноша пошатывается, голова бессильно болтается на груди. Главарь, широкоплечий детина в рваной куртке, грубо толкает его плечом, тычет в бледное лицо рукояткой ножа.

– Гони бабки, трепло! – Его хриплый голос режет темноту. – Или рожу раскрою.

Переглядываемся с Дашей. Нас сковывает замешательство: то ли прибавить шаг и пытаться пройти незамеченными, а уже с безопасного расстояния звать на помощь. То ли отвлечь их, разрядить обстановку. Все же это отребье давно на нас поглядывает, может, удастся переключить их внимание и увести подальше от бедолаги.

– Эй, красотки! – Один из банды, самый крупный, отрывается от объекта пыток и поворачивается к нам. – А денег на пивко не найдется? А то этот подонок все настроение испортил, снова градус поднимать придется!

– Найдется, – бросает Дашка бодрым тоном. Идет ва-банк, достает из кармана пару сотен. – Держите. Спешите за пузырем, пока тетя Люда кассу не закрыла.

План отличный, горжусь Дашкой и какое-то мгновение даже верю, что он действительно сработает. Грозный верзила отпускает юношу, смотрит на деньги как на святой Грааль и тянет к Дашке свои лапищи. Но дай таким палец – они всю руку откусят.

– Этого на троих не хва-а-атит, – слащаво ломается головорез. – Накинь столько же и разойдемся миром.

– Денег больше нет, – четко отрезаю я, норовя остановить вымогательство. – Берите что дают и спешите к Люде, пока та домой не свинтила.

– О, это же Верка! – вдруг узнает меня второй, тот, что ростом не вышел. – Дочь местной… артистки. Вся в мамашу пошла, говорят. Только бабки зашибает побольше!

– А говоришь денег нет, – рявкает первый. – Выворачивай карманы.

От нахлынувшего чувства угрозы становится трудно дышать. Пространство словно наполняется плотной субстанцией, с трудом проникающей в легкие. Незнакомый рослый парень – прежняя жертва головорезов, медленно и безучастно сползает по стене на землю. Его тело подчиняется какой-то неведомой слабости, и не ясно, алкогольное это отупение или недомогание иного рода. Удивительно, как он стал жертвой грабителей, потому что выглядит он достаточно внушительно, чтобы дать отпор даже троим.

– Слышь, прошмандовка, я с тобой разговариваю…

Все происходит слишком быстро.

– Милый ублюдочек, мамочку твою. А ну иди сюда, говнецо ты собачкино… – вдруг раздается голос из утробы Дашки. Это не крик и не истерика. Это тихий сладострастный смертельный напев. У меня у самой кровь стынет в жилах, хоть я наизусть знаю все театральные проделки Бабочкиной. Она до неузнаваемости может изменить голос и манеры, когда нужно кого-то разыграть.

Мужики застывают, вытянув посеревшие мины. Со стороны путей тем временем доносится звук приближающейся к платформе электрички. Это значит, что скоро к перекрестку стянутся наши односельчане, прибывшие с заработков из Москвы.

– Заткнись, стерва! – рычит один из разбойников, тот, что помоложе. Однако вся честная компания уже озирается по сторонам. Не хотят привлекать внимание лишних свидетелей.

Дашу уже не напугать, она вошла в раж и понимает, что сейчас со станции появятся люди. Импровизирует: не то что сгибается пополам – ее аж выламывает в неестественной судороге. Голова откидывается, одно плечо поднимается к уху, пальцы скрючиваются в звериную лапу – спектакль набирает обороты. Но самое жуткое – ее лицо, оно искажено, мышцы дергаются, губы растягиваются в оскале. Получившаяся физиономия не выражает никаких человеческих эмоций, и мужики в замешательстве пятятся.

Я не суюсь, знаю, что она делает, да и вообще давно твержу, что по ней сцена плачет. А Бабочкина тем временем уже снимает туфлю, заносит над головой, как тесак, и с криком: «Покойтесь с миром, православные!» – готовится к атаке.

Мужики, привыкшие к страху в глазах своих мишеней, к их слезам и уговорам, на долю секунды сначала погружаются в ступор, а затем бросаются врассыпную, но Дашка не промах – выбирает самого нерасторопного и с обещанием такой боли, от которой не спасут ни покаяния, ни молитвы, по самое не хочу засаживает каблук куда-то в область его ягодиц. Начинается схватка.

Моя рука сама собой нащупывает в луже пустую пивную бутылку. Одному приемчику мама меня все-таки обучила: резко бью донышком о кирпичный угол гаража. Стекло взрывается хрустальным салютом, оставляя зигзагообразные узоры по краям. Оборачиваюсь: двоих уже и след простыл – решили не связываться с психопатками. Осталось припугнуть того, с кем Дашка, в общем-то и так справляется.

– Да что же вы делаете, дамы? Нормально же общались, – бормочет мерзавец. Сменил стратегию и притворяется добрым самаритянином.

– Пленных не берем, – вживаюсь в роль, а сама поглядываю на бедолагу, с которым не то местные подонки расправились, не то кто-то другой успел поработать – он неестественно согнулся на земле, а его губы, очертания которых кажутся слишком знакомыми, почти побелели. Начинаю размышлять о том, как скорейшим образом оказать ему помощь.

– Совсем никого? – Голос несостоявшегося разбойника граничит с истерикой.

– Нет, ну легенды же кто-то должен слагать, – моя кудрявая дьяволица пожимает плечами и слегка ослабляет хватку.

Мордоворот пользуется моментом: перекатывается на бок, с трудом поднимается с четверенек и, проваливаясь в ямы на дороге, пускается наутек. Теперь, когда бандитская спесь улетучилась, он напоминает кособокого краба, удирающего от прибоя. Бросаемся с Дашкой к пострадавшему юноше.

Мы легко отделались, но руки все еще трясутся. Разжимаю пальцы – бутылка разбивается об асфальт, ее острые фрагменты с треском летят во все стороны. Звон бьющегося стекла на мгновение возвращает меня в тот вечер, когда Алла схватила хрустальный бокал и сгоряча метнула о стену. Осколки, рассыпавшиеся по полу холодными гроздьями, оказались предвестниками беды. Той, что вошла в дом грузно и основательно, но затаилась, чтобы сдетонировать спустя время.

Глава 10. Как за «каменной» стеной

Август

Губы до сих пор горят – ее поцелуй, наивный и нежный, со сладким привкусом вишневого бальзама, кажется единственным, что имеет значение. Чувствую, как она обмякает в моих руках, слышу, как сбивается ее дыхание и с умилением наблюдаю, как жадно она хватает воздух. Жду мгновения, когда мы снова окунемся в умиротворяющий омут. С ней я забываю про ломоту в теле, про трещины в ребрах и про свинцовую тяжесть в груди. Стирается сама мысль о том, что за пределами пыльного чердака существует полный жестокости и несправедливости мир.

Но вопреки магии мгновения, реальность все же врывается в наше убежище.

Сначала слышу ненавистный голос – грубый, захлебывающийся желчью. Потом – короткий, нечеловеческий рык, будто исходящий из нутра зверя. Рев пропитан болью и раздражением. Я замираю. Вера чувствует это: пальцы судорожно цепляются за мою рубашку.

– Стекло, Август, – шепчет она. – У Аллы бокал разбился, я видела, пока была внизу.

Меня обдает волной жара. Он наступил на осколки. Сейчас его ярость, обожженная внезапным физическим страданием, обрушится на маму. Он не простит ей такой оплошности. Погром в крепости никогда не сходит нам с рук.

Тишина внизу становится натянутой, и мое сердце останавливается. Я знаю – в этом безмолвии зреет удар. Сценарий всегда один и тот же: сначала пелена перед глазами, потом вспышка бешенства.

И да, это действительно происходит. Мое тело рефлекторно сгруппировывается – узнает пьесу, которая проигрывалась множество раз. В голове проносится свист рассекаемого воздуха, всегда предвещающий оглушающую пощечину. На яву же слышен мощный грохот, будто кто-то ударился о сервант с фарфором.

Год затишья, и все по новой. Ровно триста шестьдесят пять дней он держался и сорвался в тот миг, когда я позволил себе отлучиться на карьер.

Мы с семьей понимали, что это была ловушка, но так и не разобрались, для чего он давал нам ложное ощущение безопасности. Чтобы мы подготовились? Чтобы искали лазейку из клетки и, наконец, окончательно осознали, что бежать некуда? Его влияние – невидимая сеть, опутавшая город, прятаться точно негде.

Следом по коридорам прокатывается сдавленный женский вопль. Картина в голове вырисовывается сама собой: мама на полу, волосы липнут к лицу, трясущиеся руки вслепую ищут опору. И снова удар – сокрушительный, тяжелый. Звук, от которого все сжимается внутри. Стоны уже не слышны, значит, она не в силах защищаться.

Адреналин бьет по вискам, пальцы сжимаются в кулаки. Каждый мой нерв натягивается, как трос. Надо отвлечь его от мамы, пусть оторвется на мне. Стою, стиснув зубы, и в вихре эмоций формируется холодный расчет. Нужна безоговорочная схема действий, у меня нет права на ошибку. Юлик… он, скорее всего, уже затаился в самом дальнем углу – этот ритуал мы с ним отработали до автоматизма. «Чуешь угрозу – стань невидимкой». Его инстинкты срабатывают безотказно, даже с учетом того, что отец никогда его не касался.

Вера… Я чувствую, как она сильнее сжимает мою ладонь, и в этом жесте – вся надежда, которую она на меня возлагает. Мысли о ней, о ее безопасности разжигают внутри неукротимую решимость. Однажды она уже пострадала из-за меня – это не должно повториться вновь. Никогда.

Мне нужно уберечь ее, стать той каменной стеной, которая защитит от любого удара. Я должен не просто вытащить ее из этого кошмара – я обязан исключить любую возможность повторения эпизода. Из ее памяти должен исчезнуть маршрут, пролегающий к этому дому, должно стереться ощущение страха, которое она сейчас испытывает, да и мой образ должен раствориться в небытии, не оставив и мимолетного воспоминаниям. Так будет безопаснее.

Я поворачиваюсь к ней, заглядываю в широкие, испуганные глаза.

– Слушай внимательно, – мой голос звучит тихо, но не оставляет зазора для возражений. – Ты останешься здесь. Не спускайся вниз ни под каким предлогом. Что бы ты ни услышала.

Она тут же пытается воспротивиться, хватает меня за рукав:

– Даже слышать не хочу, Август! Я пойду с тобой! Я помогу!

– Нет! – резко обрываю ее, сжимая плечи так, чтобы она почувствовала всю серьезность моего намерения. – Ты поможешь, если сделаешь, как я говорю. Ты выйдешь отсюда только когда внизу воцарится мертвая тишина, а его авто скроется из вида. Только тогда. Обещай мне.

В ее глазах плещется то ли неподдельный ужас, то ли бунт. Не могу распознать точно. Она такая хрупкая и одновременно такая несгибаемая.

– Я позову соседей, вызову полицию!

– Стоп. – Перебиваю ее на полуслове. – Я не позволю этому чудовищу даже взглянуть на тебя. Поклянись, что будешь сидеть тут тише воды, ниже травы, пока не услышишь, как он уезжает.

Мне наконец удается до нее достучаться. Медленно, будто вся сила ее воли направлена на этот минимальный жест, она кивает.

Вера

Август в последний раз оборачивается ко мне, в его взгляде смешиваются тревога и прощальная нежность. Затем он выключает проектор и спешно покидает чердак. Дверь затворяется с тугим, негромким хлопком и отрезает меня от дневного света.

Густая тьма тотчас поглощает все вокруг. В ушах нарастает звук, похожий на монотонные удары состава по рельсам, – это кровь приливает к вискам. В груди колотится мое маленькое, перепуганное сердечко.

«Поклянись», – его слова крутятся в голове, как на повторе. – «Тише воды, ниже травы». Даже вдох боюсь сделать: ощущаю себя лягушонком в огромном чане, где вода медленно, но верно подходит к точке кипения.

Сначала снизу доносится грохот бьющейся посуды. Звук, который пробирается под кожу. Потом – голос Августа. Ровный, низкий, настойчивый. Он будто дрессировщик, заманивающий в силки взбесившегося хищника.

Я прижимаюсь ухом к доскам, ловлю каждый шорох, начинаю молиться, чтобы уговоры Августа возымели силу.

Но его слова встречают неприступную стену. Слышен рубленый возглас, а потом сочный удар, от которого Август коротко стонет. Следом – тихий, бесконечно жалобный плач Аллы, больше похожий на зов раненого зверька. Еще удар. И еще. Дерево делится легкой вибрацией, а внутри у меня все скручивается и сжимается: хочу взять на себя хотя бы половину этой боли. Замираю, горло перехватывает, приходит неоспоримое осознание: «Однажды, вот так, невзначай, отец его убьет».

Обещание, данное Августу и скрепленное легким кивком подбородка, лопается, как мыльный пузырь. Нет. Нет, я не могу. Я не могу сидеть сложа руки. Надо звонить в службу спасения! Сейчас же! Влажные пальцы скользят по заляпанному экрану, набирают 112. «Вызов» – а в ответ тишина. Лихорадочно опускаю шторку уведомлений, тыкаю в иконку «Мобильные данные». Все тщетно. Чем они обшили этот чердак, что он глушит радиоволны?

Отползаю от входа, ударяюсь спиной о что-то массивное. Включаю фонарик на телефоне. Позади – здоровенный трухлявый короб, крест-накрест заколоченный рейками. Оружие. Мне нужно оружие, хоть какое-то.

Пальцы дрожат, скользят по пыльным поверхностям. Натыкаюсь на дубовый комод. С трудом выдвигаю первый ящик – наружу вырывается затхлый клуб пыли. Внутри пожелтевшие кружева да старые альбомы, из которых высыпается пачка потертых снимков. Барахло. Бесполезный хлам. Машинально перебираю фотографии, расчищаю путь к основанию, но один кадр цепляет внимание.

Трое очаровательных молодых людей – двое юношей и миниатюрная девушка – сидят на ступеньках дачного крыльца. Снимок неяркий – время и влага взяли свое: краски выцвели до пастельных тонов, а в правом верхнем углу золотистый засвет, будто само солнце попросилось на пленку. Лето, девушка босиком, в ситцевом платье, юноши в простых футболках, день клонится к исходу, но тепло еще держится. Смотрю на фото всего мгновение, но кажется, трачу бесценные минуты. На дне ничего не нахожу и с силой водружаю полку на место.

Следующий ящик – пуговицы, газеты, ничего подходящего. Я тяну одну ручку за другой, а душа уходит в пятки от каждого скрипа. Только бы не выдать свое присутствие раньше времени.

Отчаяние подкатывает комом к горлу. Я уже готова броситься вниз, вооруженная лишь кулаками, но ручка нижнего ящика наконец поддается. Дергаю изо всех сил, внутри что-то ржавое. Запускаю обе руки в темноту, нашариваю тиски, гнутый напильник, пассатижи. И кое-что еще среди отжившего хлама – короткий, увесистый лом. Он лежит в пыли, холодный и безразличный. Подойдет.

Сжимаю его покрепче и уже направляюсь к выходу, как взгляд снова упирается в заколоченный короб. Опускаюсь перед ним на колени, перекладываю фонарик. В нос бьет знакомый, горьковатый запах окислившегося металла и старого пороха. Почему-то чувствую удовлетворение. Не просто так в первом акте на стене появилось ружье.

Подсовываю зубило под планку, дерево с треском поддается – первый гвоздь вырывается на свободу. Судорожные манипуляции отзываются ноющей болью в запястьях, но в сторону отлетает второй гвоздь. За ним третий. Работаю, затаив дыхание, неустанно прислушиваюсь к тому, что творится внизу.

– Мамочка! – Меня отрезвляет пронзительный, детский голосок. Заставляет ускориться. – Мамочка, проснись!

Юлик! Бедный малыш! Он не выдержал, выскочил на помощь близким.

В столовой теперь слышны приглушенные ребяческие всхлипы и тяжелая, бессвязная брань «монстра».

Последняя рейка отскакивает в сторону. На истлевшем бархате лежат аккуратные ряды того, что кажется мне сейчас сокровищем: патроны в латунных гильзах. Различаю на металле зеленоватые разводы окиси, однако есть вероятность, что боеприпасы еще могут сработать.

Как последний катализатор, снизу доносится детский плач, полный невыносимой боли.

– Папа, пожалуйста! Больно! Пусти!

Времени на раздумья нет. Я сгребаю пригоршню тяжелых цилиндров, сую сколько влезет в карман и бесшумно выскальзываю к люку. Несусь вниз по ступенькам, сердце колотится уже где-то в пятках.

Снова громовый рев, полный лживых упреков:

– Видишь! Видишь, что ты наделала! Ты не убрала! Из-за тебя он кровью будет истекать!

Свешиваюсь с лестницы вниз, заглядываю в столовую. Подлый мерзавец оттаскивает ребенка от матери и волочит прямо по осколкам. Август без сознания. Алла – тоже.

Бросаюсь к стене, срываю с крючков обрез. Холодная сталь приветствует меня с уважением, шершавое дерево с честью ложится в руку. Движения быстрые и точные, мы с маминым «лесником» наперегонки собирали и разбирали подобные «конструкторы». Знакомый хруст – предохранитель отжат. Кладу корпус на сгиб левой руки. Нажимаю на рычаг – затвор с уверенным лязгом отходит, стволы «переламываются». Достаю из кармана два целехоньких, тяжелых патрона, закладываю внутрь. Щелчок. Стволы возвращаются на место. Заряжено.

«Самооборона, – успокаиваю себя мысленно. – Я просто припугну его».

Смиренно спускаюсь вниз. В доме воцарилась та тишина, о которой говорил Август. Может, мне и оставалось лишь несколько минут подождать, пока бездушный детина сядет в авто и скроется за горизонтом, но я обязана убедиться, что Юлик в безопасности.

Картина, развернувшаяся в гостиной, вышибает почву из-под ног. Алла лежит на полу в неестественной позе, ее волосы слиплись от пота или слез. Она не двигается. Август рядом, также без сознания, он будто загораживает маму собой.

Бесшумно преодолеваю последнюю ступень, поднимаю обрез – тяжесть приклада упирается в плечо. Вся дрожь, весь страх уходят. Их место занимает ледяная пустота.

Юлик забился в угол, его плечи вздрагивают от беззвучных рыданий. Почувствовав мое присутствие, он медленно, будто каждое движение причиняет боль, поднимает голову. Наши взгляды встречаются, и в его глазах, прежде таких ясных и беспечных, я вижу немой ужас. «Вера, помоги», – читаю я по губам.

Мужчина стоит ко мне спиной. Свет от люстры ложится на отпаренную ткань его пиджака, подчеркивая безупречный крой. Костюм сидит как влитой, обрисовывая широкие плечи и статную фигуру. Хозяин медленно расхаживает по кухне, осматривает владения и будто наслаждается проделанной работой. Он наклоняется к Августу, берет его за волосы – я вижу, как он смакует последствия каждого губительного действия, что совершил. Голицын-старший оттягивает голову сына на себя и замахивается, будто собирается ударить лбом об угол гарнитура.

– Оставьте его. – Мой голос – это не мой голос. Он низкий, плоский, как хирургическая сталь. В нем абсолютная безысходность.

Человек замирает. Медленно, с почти театральной небрежностью, он разворачивается. Его взгляд, прежде затуманенный яростью, теперь просветляется. Будто перед ним воскресшее прошлое, которое он сам когда-то приговорил к смерти. Ледяная волна отчаяния подкатывает к моему горлу – неожиданная трансформация палача заставляет меня оцепенеть. Но я сжимаю зубы, дышу ровнее. Мне кажется, он узнает в моих чертах чей-то силуэт из далекого прошлого. Некогда родной и до глубины его прогнившей души любимый. Он изучает меня с болезненной, голодной ностальгией – скользит по ногам, задерживается на изгибе бедер, впивается в вырез платья. В его глазах вспыхивает не похоть, а что-то страшнее: призрак растоптанной некогда любви. И меня чуть не выворачивает от немого обладания, которое он излучает.

Пристальный взгляд снова и снова липнет к телу, точно меня обвивает ядовитым плющом, и вот его глаза натыкаются на ружье. Лицо озаряет изумление, из груди вырывается раскат хохота – не издевательского, а искреннего и оттого еще более жуткого. Мучитель отпускает Августа, а его губы растягиваются в неумелой улыбке, будто он заново учится самому простому приему проявления человечности.

– Здравствуй… – голос становится приглушенным и сладострастным. – Я всегда тебя ждал. Знаю, что ты просто мираж, но все равно рад видеть.

Ни один мускул не дрогнул на моем лице. Все, что происходит вокруг, – сумасшествие в истинном своем проявлении, но я полна решимости и ничего не чувствую. Равнодушие ценится на вес золота, когда палец лежит на спуске.

– Патроны нынче дорогие, – подхватываю ведущий в никуда диалог. – Предупредительный выстрел делать не стану.

Его помутнение рассеивается, будто по щелчку выключателя. Томное наваждение сходит с лица, а наружу проступает грубая фактура реальности.