Текст книги "Всплыть со дна в поселке Воровского (СИ)"

Автор книги: Палома Оклахома

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Только со временем я поняла, что полковник – мужчина советской закалки – думал, что подобный прием встряхнет меня: заставит расправить плечи, выбраться из кокона и влюбиться в какого-нибудь парнишку с фабрики. Он правда верил, что я возьму себя в руки и начну новую жизнь. Но вопреки всему, эти известия, достоверность которых я не могла ни проверить, ни опровергнуть, погасили последнюю животворящую искру, что тлела внутри меня в ту пору. Если раньше я держалась за призрачную надежду, что Август думает обо мне, ждет и обязательно найдет способ забрать к себе, то теперь она окончательно рухнула.

Венцом распада моей сущности стала весть о трагической смерти Венеры Добронравовой, особы, чей облик – строжайшая тайна, но чье доброе имя всегда на слуху. Именно ее личность я столь безнравственно присвоила себе в ночь заключения «контракта». Я и представить не могла, что таким образом подпишу ни в чем не повинной девушке приговор: была уверена, что принадлежность к кругу избранных гарантирует ей абсолютную неприступность.

Хотя формальных доказательств у меня не было и я не знала, что конкретно случилось с Венерой – подробности не просочились в сводки новостей, – в глубине души сомнений не оставалось: ее кровь была на моих руках. Имя «Венера Добронравова» стало для Дениса единственной зацепкой. Ему нужно было с кем-то поквитаться за побег семьи, сожженный паспорт и нарушение условий «контракта» – правил его любимой игры. Череда событий дискредитировала его мощь в глазах влиятельных покровителей. Уничтожая Венеру, он, вероятно, тешил эго, затирал следы публичного унижения и возвращал себе статус властелина, способного дотянуться даже до самого неприкосновенного небожителя.

Месть наемников Дениса Голицына была настолько чудовищной, что тело, некогда искрящееся жизнью, превратилось в бесформенную массу. Ни он, ни его люди так и не поняли, что за всеми перипетиями стоит совершенно иной человек.

Вместе с Венерой в тот день умерла и я. Точнее, мое физическое тело еще сражалось за существование, но ментально я растворилась в небытие.

Глава 25. Каждое лето – это история

С тихим скрипом входная дверь закрывается за Дашей и Витей, а после их шаги растворяются на просторах лестничной клетки. Услышав, что за стеной Август начинает приходить в себя, они благородно решают смыться. Дают нам пространство, а сами отправляются на поиски провианта к завтраку.

Минувшую ночь мы втроем не сомкнули глаз: присматривали за Голицыным. Я настояла на том, чтобы не вызывать ему скорую: не знаю, в каком статусе он прибыл в Россию, но если он все еще в розыске, то лучше бы ему не попадать в городские реестры. Протокол действий при диабете у меня доведен до автоматизма – эти знания пережили и пять лет разлуки, и клиническую депрессию. От них не избавиться просто так.

Но даже при стопроцентной уверенности в стабильности состояния Августа сон прошлой ночью был для меня невозможен. Любовь всей моей жизни сопит сейчас на расстоянии вытянутой руки. Прямо тут, за тонкой панельной стенкой. Это не метафора, а неоспоримый факт, отменяющий любую биологическую потребность.

В неестественной для нашей квартиры тишине я слышу биение собственного сердца. Сижу на кухонном подоконнике, колени прижаты к груди, а стекло приятно охлаждает спину. Иначе я бы точно покрылась испариной. За окном, в сизом утреннем свете, гордо возвышается ларек – наша отправная точка.

Звуки полного пробуждения не заставляют себя долго ждать, сначала слышится скрип кровати, а за ним – сдерживаемый стон. Реальность насильственно врывается во временное убежище, которое мы предоставили Августу, и застает его врасплох. Я слышу, как он поднимается, как ступни тяжело опускаются на половицы. На секунду он затихает, наверное, осматривается, изучает территорию. Не думаю, что он забыл, как выглядит моя комната, мы провели здесь не одну бурную ночь.

Представляю, как его взгляд, мягкий и растерянный, скользит по гирлянде, по стакану с соком, по несменным обоям. Каждый из этих бытовых предметов – элемент самодельной машины времени.

Мне не терпится обнять ненаглядного «мальчишку», коим он, конечно, давно не является. Хочу скрестить руки у него за спиной, прижаться покрепче и больше никогда не отпускать. Не было и дня, чтобы я не думала об Августе, но эта одержимость не дает мне права на слабость. Наши пути разошлись много лет назад, он с легкостью отрекся от своих чувств, чего и мне пожелал.

Шаги приближаются, становятся все отчетливее, он покидает спальню и направляется к обшарпанной кухонной двери. Костяшками пальцев он делает несколько номинальных, коротких ударов по косяку, а затем распахивает створку. Я замираю.

Август нависает в проеме, массивный, как скала. Мне не хватает кислорода. Его плечи заполняют все дверное пространство. Делаю глотки воздуха чаще, пытаюсь решиться на то, чтобы посмотреть ему в глаза. Скольжу по губам, по скулам, и вот мы встречаемся взглядами: мой ласковый и немного испуганный, а его потухший и надменно-суровый. Я всматриваюсь в его лицо пристальнее, ищу хоть какие-то проблески былого тепла, он настороженно разглядывает меня в ответ.

– Сколько я здесь? – Август будто не вопрос задает, а выдвигает требование. Его сухой и низкий голос лишен какой-либо интонации. В речи слышится легкий налет американского акцента.

– Как ты отдохнул? Тебе было комфортно? – лепечу какую-то околесицу. Не успела даже прикинуть, с чего бы начать разговор.

– Ты действительно думаешь, что меня волнуют удобства?

Его вторая реплика – булыжник, сорвавшийся со склона и ударившийся о воду. Валун тянет за собой веревку, второй конец которой примотан к моей шее.

– Август… – Я прокашливаюсь, но даже не успеваю начать предложение, он перебивает меня.

– Сколько я здесь? – повторяет он громче. – Я что, недостаточно четко формулирую вопрос?

– Часов десять-одиннадцать. – У меня стучат челюсти, зуб на зуб не попадает. Но это не страх, внутри кипит злость. Почему он так со мной разговаривает?

Выразить протест я не успеваю, он разворачивается на сто восемьдесят градусов и, даже не взглянув на меня, следует прочь из квартиры. Вчера я обшарила все его карманы, у него нет с собой ни денег, ни документов, ни карт, ни рюкзака, в котором все это могло бы поместиться. Он ранил меня своим грубым тоном и уничижительным приветствием – мне больно и очень обидно, – но здравый рассудок берет верх: что, если после приступа он все еще чуток не в себе? Иначе нельзя объяснить его поведение.

Бросаюсь вдогонку.

– Август, – свешиваюсь с площадки и сдержанно окликаю его, стараясь не привлекать внимание любопытных соседей. – Куда ты ломишься? Не будь кретином, вернись внутрь!

Он останавливается, достигнув цоколя, и вскидывает на меня взгляд. Ледяной. Безжизненный. Без всяких сомнений я понимаю: наша любовь мертва. Ее либо преднамеренно погубили, либо она не существовала в помине. Я жила иллюзией, которую лелеяла все эти годы.

– Переадресуй свои указания тому, для кого выполняешь роль подстилки, – выдавливает он сквозь зубы.

Я не верю, что он произнес это вслух. Слово «подстилка» действует как реагент и вступает в химическую реакцию с болезненными воспоминаниями из детства. Его язвительная реплика метит аккурат в самое больное место и разрушает барьер между настоящим и прошлым. Голос Августа, сознательно применившего против меня столь губительное оружие, сливается с перекличкой дворовой шпаны, которая не давала мне проходу все детство. Именно местные подростки с их злыми языками и положили начало глубинной травме.

На миг в его некогда прекрасных глазах все же проскальзывает что-то живое. Парадоксально: он хотел ранить меня, но по каким-то причинам обжегся сам. Мышцы на его скулах напрягаются, он поджимает губы, и я наблюдаю, как с уст готовится сорваться раскаяние. Не нужна мне его жалость! Не позволяю Августу даже рта раскрыть, работаю на опережение.

– Смотрю перед собой и вижу пустое место, – заявляю ледяным тоном.

Я выставляю этот щит, хотя последний трос, на котором держалось мое самообладание, давно уже лопнул. Можно было бы и промолчать. Единственное, чего мне хочется, – запереться сейчас в комнате и прорыдать ближайшее столетие.

Подъездная дверь отворяется, пропуская в затхлый предбанник глоток свежего воздуха и немного солнечного света. На пороге возникает Дашка – лучезарная и, как всегда, невозмутимая. Она тут же спихивает Августу в руки пятилитровую бутыль с водой.

– Ой, как хорошо, что встретил. Вера упоминала, какой ты джентльмен.

По тону Бабочкиной до конца не ясно, обращается она к Августу с укором или же нет. Я почти ничего не рассказывала о нем. Отмечала лишь один факт: Август Голицын – причина, по которой мое сердце оказалось расщеплено на миллиард разрозненных частиц.

За Дашей в холл вваливается Витя – затаскивает увесистые пакеты.

– Овсянка, сэр? – радостно предлагает он, перехватывает сумки одной рукой, а второй дружески похлопывает Августа по плечу. – С коричкой, с орешками! Прочли про твой сахар. Геркулес для диабетика, оказывается, – самое полезное блюдо. Как себя чувствуешь?

Я вижу, что Август в шоке от излившейся на него доброты и теплоты. Он замирает, словно от удара в солнечное сплетение, а затем поднимает на меня растерянный взгляд. Похоже, только сейчас до него доходит, что ни лекарств, ни даже денег у него с собой нет. Рана, оставленная острием его искренних оскорблений, все еще кровоточит, но я не могу выгнать его прямо сейчас, не возьму грех на душу. Вот пополню его карманы инсулином, а потом пусть катится на все четыре стороны.

Возвращаемся в квартиру. Мы с Августом держимся подальше друг от друга, стараемся не пересекаться взглядами и избегать любых прецедентов для общения. Напряжение можно резать ножом, но Дашке с Витей все нипочем, они по-очереди представляются, потом начинают кулинарить, задорно шутить и подготавливать почву для конструктивного разговора. Чтобы помочь Августу, нам необходимо понимать, с какой целью он пожаловал в поселок, куда делись его документы и какой вообще у него план.

По истечении получаса я собираю пустые тарелки, засовываю их в раковину и принимаюсь мыть. Отличный способ спрятать глаза и занять руки, пока Дашка, как бравый парламентер, сражается с раздувшимся по непонятным причинам эго Августа. Она вытирает стол, пританцовывает, ловко создает иллюзию отлаженной жизни. Витя разливает заварку по кружкам, а потом громко прихлебывает ароматный чай, заполняя хлюпаньем неловкие паузы. Напряжение никуда не испаряется, но все немного притираются друг к другу.

– Ну все, дружочек, время – деньги. Выкладывай, какой у тебя лор? – атакует Дашка Августа молодежным сленгом.

Тот ничуть не теряется, видимо, в Штатах тема ходовая.

– У вас тут сейв-зона? – снова с легким осадком американского акцента уточняет он.

– Пф-ф, мне точно можешь доверять, я, может, и тарелочница, но язык за зубами держать умею, – сдувает Бабочкина с лица кудрявую прядь. – А вот этого грин-флага я, кстати, второй раз в жизни вижу.

Она треплет Витю за чуб.

– Да камон, – Витька усмехается. – Я вполне себе нормис! Даш, знаешь, я же с первого взгляда понял, что ты моя симпа.

– Говорят, любви с первого взгляда не существует, – уныло встреваю я, и не подумав оторваться от мытья посуды.

– С тобой поспорят те, кто так и не смог исцелить шрамы от первой влюбленности, – слышу голос Августа и даже чувствую на себе его взгляд.

Я не понимаю, относится этот выпад ко мне или нет, но я все еще разгорячена предыдущим его выступлением, так что за словом в карман лезть не собираюсь:

– И почему люди придают такое большое значение первой любви? – поворачиваюсь к ребятам лицом и складываю руки на груди. – На самом-то деле важна последняя.

– Ладненько, брейк, – встает с места Даша. – Август, расскажи нам, что с тобой приключилось? Мы можем чем-то помочь?

Я бросаю на Голицына короткий взгляд и внезапно подмечаю, что новый темный цвет волос ему очень к лицу. Трясу головой, отгоняя непрошеные мысли.

Он откидывается на спинку стула, и его взгляд, прежде беспорядочно блуждавший по комнате, останавливается на мне. Мое лицо – единственный знакомый ориентир в разразившемся вокруг хаосе. Он и раньше так смотрел на меня, например, прежде чем принять судьбоносное решение или сказать что-то важное.

Мое сердце, облитое кислотой, совершает предательский толчок. Почему он до сих пор делает это: цепляется за меня, как за якорь?

– Пять лет назад мы с семьей – мамой и моим младшим братом Юликом – покинули страну. Это было необходимо, чтобы избежать… скажем так, смертельной угрозы, исходящей от отца. Мы спрятали оригинальные паспорта, а взамен обзавелись новыми именами и документами. Все происходило официально, под патронажем программы защиты свидетелей. Нам нельзя было поддерживать связь с прежним миром или… – Он заминается, ерзает на стуле. – Передавать весточки любимым. Несмотря на тяжелую адаптацию в чужой стране и проблемы, с которыми сталкиваются все эмигранты, мы кое-как справлялись. Брат начал ходить в школу, мы с мамой нашли заурядную, ничем не примечательную работу. Никто из нас не мог заниматься привычными вещами, ведь именно через эти лазейки, связанные с прошлой жизнью, на нас могли бы выйти люди отца. Я, например, вместо карьеры профессионального хоккеиста выбрал службу в пожарной части. Городок, где мы осели, настолько миниатюрный, что в нем никогда и ничего не происходит – идеальное место для конспирации.

– И что же пошло не так? – с участием спрашивает Бабочкина.

Август медленно выдыхает, его взгляд плавно скользит по моему лицу, прежде чем уткнуться в пол.

– Пожарная команда стала для меня второй семьей. Для человека, коротающего жизнь в незнакомом городе под чужим именем, любая искренняя поддержка – это глоток свежего воздуха. По иронии судьбы, в части тренировалась любительская сборная по хоккею – кумиры города и его единственная гордость. Много лет парни прокладывали путь в высшую лигу, но я, конечно, туда не совался, просто следил за новостями и болел за своих. Ровно до момента, пока напарники впервые не вышли в полуфинал регионального чемпионата. За неделю до решающей игры их лучший бомбардир сломал ключицу. Делать было нечего, и ребята пришли ко мне с просьбой постоять на замене: они не искали профессионала, им нужен был хоть кто-то, кто сумеет продержаться на коньках три периода по двадцать минут. Для них это было не просто состязание – это был итог многолетних тренировок. Мое спортивное сердце не позволило разрушить надежды стольких людей разом, да и парни многое для меня сделали, отказ был бы приравнен к предательству. Ну а рассказать правду об истинных причинах ухода из спорта я, разумеется, не мог.

Он чуть прокашливается и делает глоток, чтобы увлажнить горло.

– Мне казалось, я все предусмотрел. Вдобавок объемная форма, шлем, маска, балаклава – мой внешний облик никак не должен был привлечь внимание. Играл я вполсилы, стараясь вообще не выделяться. Но для глухой провинции, где время течет иначе, даже такое «явление» обществу стало событием. Местные газеты и телеканал начали охоту за «таинственным нападающим», а из спортивных клубов за мной потянулись скауты. Это маленькое пламя оказалось столь разрушительным, что целая пожарная бригада не сумела справиться с огнем. Каким-то образом люди моего отца, видимо, все-таки вышли на наш след.

Август старается говорить ровно, но я вижу, как его пальцы сжимаются. Он не может простить себе эту роковую оплошность.

– Однажды, вернувшись из части, я застал дома разгром. Мамы и Юлика нигде не было, а вместе с ними исчезли и их российские документы. Я обращался во все инстанции, и благодаря активности друзей из команды, поиски даже получили огласку, но следы моей семьи так нигде и не были обнаружены. Еще через неделю на меня совершили покушение.

В голосе Августа нет ни одной звонкой ноты, на секунду он замолкает.

– Двенадцать дней комы и мучительная реабилитационная терапия, – спустя мгновение завершает он рассказ.

Я вижу, как Даша прижимает руку к солнечному сплетению, старается удержать сердце в груди. Витя закрывает рот ладонями. У самой меня душа покидает тело: Август рассказывает очень страшные вещи.

– По истечении месяцев, что меня возвращали к жизни, американские службы так и не смогли пролить свет на исчезновение близких. Несколько зацепок, однако, привели следователей к взлетной полосе. Я понял, что единственный шанс найти родственников – это вернуться в Россию. У меня не было четкого плана, я просто надеялся, что после пересечения границы по старым документам мне удастся выиграть немного времени, что у меня и получилось. А чуть позже я нарыл информацию про Юлика: он жив и здоров, находится в пентхаусе отца под наблюдением 24/7. Ворваться туда и забрать подростка у меня не выйдет. Не думаю, что смогу противостоять силовому ведомству, которое обслуживает владения. Меня успокаивает, что брат невредим, а значит, можно тщательнее подготовиться к поединку с отцом. Но что убивает меня оперативнее диабета – то, что следы мамы я так и не обнаружил. Чем дольше я бездействую, тем сильнее вероятность, что я никогда не увижу ее вновь.

Голицын замолкает, его рассказ упирается в тупик. Мое сердце обливается кровью не только из-за услышанного, но и от видения о будущем, которое встает перед глазами: я знаю, что Август собирается делать дальше.

– Я так понимаю, ты хочешь осмотреть папин особняк? Проверить, не держит ли он Аллу взаперти? – нарушаю я тишину. – Гений, нечего сказать. Ты же понимаешь, что именно там отцовские наемники завершат начатое?

– По-твоему, я должен сидеть сложа руки?! – тут же воспламеняется Август. Он вскакивает из-за стола, не находит себе места и устремляет на меня потемневшие от горя глаза.

– Думаешь, отбросив копыта, принесешь близким больше пользы? – отвечаю сарказмом на повышение его тона.

– Ты просто невыносима! – В порыве гнева он разгоряченно ударяет кулаком о стенку новенького холодильника. На металле проступает крупная вмятина.

Витька вскакивает, хватается за сердце и притворно ужасается.

– Так, братишка, тихо-тихо. На святую морозилку не покушаемся, а то я сэкономил на гарантии. – Он с понимаем кладет руку Августу на плечо. – Есть идейка, как можно безболезненно проверить твою теорию.

Глава 26. Родной порог

Витя заявляет, что вернется в поселок к вечеру, и вылетает за порог.

– Отлично, – радуюсь я, когда дверь за ним закрывается. – Хотя бы от одного избавились! У меня эфир через пятнадцать минут.

Только я усаживаюсь перед камерой и стараюсь настроиться на «рабочую» волну, как слышу звонкие нотки голоса Дашки. Крайне умело, подобно наезднице, седлающей необъезженного коня, она управляется с Августом и его буйной спесью. После череды громких наставнических тирад Голицын все же сдается и соглашается погрузиться в сон на пару часов. Вот только Бабочкина забывает, что уложить его мы договорились у нее в комнате!

В итоге Август вваливается в мою спальню и столбенеет. Дар речи к нему возвращается не сразу, сначала он придирчиво оценивает жокейский «лук», который я заготовила для сеанса с пользователем под ником «Фишер».

– Вы уздечки-то расцепить потом сможете? – заливается он таким шкодливым смехом, что я невольно вспоминаю, как в юности мы вместе угорали над мемами.

А теперь я для него мем…

Только ближе к полудню, сплавив с глаз долой обоих парней, мы отправляемся штурмовать аптеки: необходимые препараты, скорее всего, придется собирать по соседним населенным пунктам.

Со времен возвращения из «ссылки» я не появляюсь на улице без камуфляжа. Мои волосы всегда собраны под кепкой, непримечательная одежда болтается мешком. Невооруженным глазом различить во мне девушку действительно сложно. Первое время я только и делала, что озиралась, ходила до дома козьими тропами, пряталась от несуществующего преследователя. Вопреки утверждениям Седова, а затем и его преемника, которые в один голос заверяли, что след Голицына-старшего давненько простыл из окрестностей, мне казалось, смертоносная рука все еще тянется к моей шее. Но годы шли, и стало понятно: я настолько ничтожна, что никому и дела нет до моего бренного существования. Хоть паранойя потихоньку спадала, я всеми силами продолжала держаться за постыдную удаленную работу. Свято верила, что деятельность на дому – и есть залог моей безопасности.

Теперь же, когда Август здесь, в поселке, моя мания преследования расцветает с новой силой. Я чуть не сворачиваю себе шею – так активно кручу головой и озираюсь по сторонам. Как следствие – получаю подзатыльник от Бабочкиной.

– Ну что ты крутишься как сова, – ворчит она на меня. – Ты так только больше внимания привлекаешь, шагай спокойно. Сейчас накупим лекарств твоему дятлу и сразу домой, хватит дергаться.

Мне смешно и грустно: в какие же непроходимые дебри заносит нас жизнь-жестянка. Казалось бы, все мы уже столького натерпелись… Когда закончится эта вселенская проверка на прочность?

Волочу ноги и стараюсь отгонять тревожные мысли о судьбе Аллы. Мрачные думы, однако, берут верх: ее местоположение до сих пор неизвестно, а Юлик, тем временем, находится под влиянием бандитской свиты. То, что Голицын не тронул младшенького сына, – это чудо. Выходит, как и любому дворянину, ему нужен послушный наследник: так было во все времена. Но что же он сделал с непокорной женой, которая обманом вывезла из-под его надзора детей? Мне страшно представить, какая кара ее постигла. Август прав, время утекает как песок сквозь пальцы, и шансы спасти Аллу тают на глазах.

Нужно как-то объявить ее в розыск, но написать заявление таким образом, чтобы цепочка не вывела оперативников к нашему порогу. В обратном случае Денис расквитается с нами в два счета. Всем причастным будет несдобровать.

***

Витя появляется во дворе моего дома уже в сумерках, подгоняет к подъезду покрытую ржавчиной «Газель» и замазывает грязью ее номера. На нем экипировка электрика.

Август, которого Дашка нарядила в свои безразмерные шмотки – джинсы-трубы и футболку с «Королем и Шутом», – сходит за местного. Я закатываю глаза и прыскаю со смеху. Пока мы считались парой, стоило опробовать эту ролевую игру: она мне откликается. Улыбка у меня выходит слишком теплой, и я тут же возвращаю лицу кислую мину.

От чего мы избавиться не смогли – так это от эксклюзивных найков: стопу Голицына не удалось впихнуть даже в паленые кроксы с рынка. В общем, будем надеяться, эта деталь не выдаст нас с потрохами.

Даша с Холодильником прыгают в салон, мы с «Королем и Шутом» вынуждены терпеть общество друг друга в кузове, расположившись на не прикрученных к полу банкетках. План таков: Витька выставляет себя электриком. Далее прикатываем в СНТ под видом бригады выездной службы, паркуемся близ особняка Голицыных и пробуем навести справки. Понятное дело, что дом, скорее всего, под наблюдением, но мы и не планируем высовываться сразу. Сначала будем собирать разведданные, наблюдать из окошек. Очень многое о простаивающем доме и его возможных обитателях могли бы рассказать Настя с Лёлей. Но одна, слава богу, родила второго ребенка и счастливо воспитывает непосед на своей Кипрской вилле, а вторая защищает докторскую в Европе. Рада за обеих девчонок безмерно.

Газель подскакивает на колдобине, и меня с неистовой силой швыряет в сторону стенки. Сгруппировываюсь, готовлюсь принять удар железного полотна, но этого не происходит. Август выставляет руку вперед и фиксирует меня на месте, ловко предотвращая грядущее сотрясение мозга.

– Ты можешь держаться как следует? – с негодованием выпаливает он, даже его американский акцент дает слабину.

– За что, интересно, за твое раздутое самомнение?

Разговор в который раз не складывается, мы недовольно ропщем, громко выдыхаем и отворачиваемся в разные стороны.

Тусклое освещение кузова, которое я организовала при помощи фонарика от сотового, очерчивает профиль Августа. Мы на месте. Впервые за пять лет он оказался на родной земле, возле дома, который хранит в себе разнообразные воспоминания. Сложно представить, какие чувства он сейчас испытывает. Ностальгию? Страх перед мрачной неизвестностью? Или смятение первой любви? Одно я знаю наверняка: бесконечная тревога за маму следует за ним по пятам. Я вижу, как он нервно отбрасывает с лица темную челку, как облизывает губу. В любую секунду он готов рвануть Алле на выручку.

Мне и самой хочется выскочить, позвать Аллу во все горло, броситься к порогу и надеяться, что она отворит дверь – целая и невредимая. Уставшая, но такая любимая. Она точно будет знать, что сказать, чтобы примирить нас с Августом, она наверняка уже разработала план и собрала команду, которая поможет вернуть младшего сынишку под опеку. У нее все под контролем, а мы с Августом обязательно ей поможем.

Приглушаю фонарик, выглядываю в окно: дом возвышается мертвым великаном. Жизнь, некогда бившая из него через край, сошла на нет. Обшивка осыпалась, вьющиеся растения просочились в щели каркаса. Зеленые вены пытаются реанимировать чахнущее строение. Трава за воротами выросла по пояс, а вот протоптанных сквозь нее тропинок не видно. Кажется, будто никто не появлялся здесь много-много лет. Тем не менее, камеры, развешенные по периметру, дежурят неустанно. Скорее всего, они и сейчас пишут на цифровой носитель наше бесстрашное появление.

Витька стучит по стенке, просит сидеть и не рыпаться, предупреждает, что идет на разведку. Даша притихла, наверняка озирается по сторонам, изучает тылы.

Мы проводим в газели битый час. Периодически то в правом окне, то в левом мелькает оранжевая рабочая куртка Вити. Он на показ возится с проводами, доступ к которым открыт, заводит разговоры с прогуливающимися мимо собачниками и пенсионерами: выставляет себя профессиональным электриком. В какой-то момент жители дач даже начинают просить у него номер телефона на случай проблем с проводкой. А он хорош, нечего сказать: наша газелька полностью втерлась к жителям в доверие.

Даша выключает фары, Витя забирается на водительское, и тихонько, без света, на одних габаритах мы перепарковываем авто к задней калитке. После они с Дашей пересаживаются к нам в кузов и созывают срочное совещание.

– Я пойду внутрь, осмотрюсь, – с порога заявляет Холодильник.

– Еще чего! – шипит на него Бабочкина. – Так я тебя и отпустила! Только нормального мужика нашла…

– Даш, – Витя кокетливо склоняет голову, и я подмечаю, что, когда он хочет, может выглядеть до нельзя очаровательным, – никуда я от тебя уже не денусь. А если серьезно – я допросил соседей и все как один утверждают, что с девятнадцатого года на пороге особняка не появлялось ни души. Все заколочено, дети уже даже окрестили коттедж «домом ужасов». Соседи справа и напротив крайне бдительны, если бы кто-то появлялся на территории – сразу бы передали председателю. Я сказал всем любопытным зевакам, что провода, которые тянутся к зданию, подлежат замене. Аварийный случай. Объяснил, что по регламенту обязан собрать всю возможную информацию на объекте и поэтому придется брать особняк штурмом. Во имя благополучия СНТ! – Он выпрямляет спину и кладет руку на сердце. – Все пожелали мне удачи, а я тем временем перерубил подачу электричества. Осталось отключить генератор, если он есть, и можно лезть внутрь: камеры будут обесточены.

– Я пойду с тобой, – тихо произносит Август.

– Ну уж нет, – отрезает Даша. – Мордашку свою голливудскую оставь в кузове. Еще не хватало, чтобы соседи слетелись посмотреть, как ты возмужал. Я схожу с Витей: перелезем через забор, обшарим подвал и чердак, чтобы убедиться, что твоей мамы здесь нет. Далее дадим по газам: остальные версии будем отрабатывать уже дома.

– Ладно, возьмите ключи, – Август засовывает руку в задний карман и выуживает оттуда знакомую мне связку. – Через забор лучше перелезть, а то соседи не поймут откуда у электрика ключ от ворот. Зато в дом без проблем войдете.

Витьки с Дашей нет так долго, что мы с Августом вынуждены заключить короткое перемирие. Не без обмена колкостями, конечно. Тревога за товарищей – их не слышно, не видно, да и сеть совсем не ловит – наконец берет верх над укоренившейся враждой.

– Вер, пересядь пока что за руль. Пойду поищу их.

– Переадресуй свои указания той, кто натирает тебе клюшку, – цитирую я его утренний выпад, немного коверкая суть. – Мной помыкать не стоит.

В этот раз Август, кажется, даже не слышит меня. Его брови сведены, а глаза беспорядочно сканируют темное пространство за окном.

– Идем. – Он встает и будто по инерции или по привычке подает мне руку. – Будет безопаснее, если ты подождешь на водительском. Двери не забудь заблокировать.

– У тебя совсем мозги отказали? Неужели не ясно, что не стоит светить в окрестностях своим лицом? – Слышу, как возмущенно он выдыхает, и наблюдаю, как сжимаются его челюсти. Хочет сказать что-то в ответ, но сдерживается. – За ними пойду я, умник. На, возьми мой сотовый, на всякий пожарный.

Непреднамеренно я делаю язвительный акцент на последнем слове, и получившийся каламбур заставляет меня ухмыльнуться. Новая профессия Августа, надо признать, не уступает хоккею в сексуальности.

– Не боишься, что я взломаю твой портативный источник дохода? – Август смотрит на меня с издевкой.

– Не думаю, что твой портативный резервуар для хранения серого вещества в состоянии разблокировать что-то кроме айфона. Надеюсь, разберешься, как «112» набрать в случае чего?

Я выбираюсь из авто и в сердцах хлопаю дверью, хотя прекрасно знаю: последнее что сейчас стоит делать – привлекать внимание жителей СНТ к нашей «Газели».

Август выбирается следом.

– Что во фразе «не светить в окрестностях своим лицом» было тебе не понятно? – срываюсь на него.

– Я не отпущу тебя одну.

Он блокирует машину брелоком, который оставил Витя, и устремляется к запасному выходу помрачневшего дома. Я понуро чешу следом. Все равно, перелезть через ворота без помощи Августа, скорее всего у меня бы не вышло.