Текст книги "Всплыть со дна в поселке Воровского (СИ)"

Автор книги: Палома Оклахома

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Глава 7. Стены замка

Грань между сном и явью размывается, и я уже не в силах отличить одно от другого. То чудится, будто я в своей комнате со вздувшимися обоями и скрипучей кроватью, то снова встречаю знойный полдень на злополучном карьере. Но стоит повернуть голову и открыть глаза, как сквозь пелену проступают очертания чужого быта: широкое окно, мебель из светлого дерева, дорогой текстиль. Сквозь тюль сочится теплый свет, на тумбочке притаился фужер со свежей водой, а чья-то заботливая рука поправляет подушку.

Я не до конца понимаю, сон ли это или кто-то взаправду приглядывает за мной? Из ниоткуда появляется женщина в белом халате: холодный металл стетоскопа поблескивает у нее на груди, а на моем предплечье фиксируется манжет тонометра. Я слышу отдельные фразы – «тепловой удар», «сильное обезвоживание» – и снова проваливаюсь в дремоту.

Иногда мне чудится, что приоткрывается дверь и на пороге возникает Август. Стоит молча, опершись плечом о косяк. Я не вижу его глаз, но чувствую, будто он хочет подойти ближе и не решается. В другие мгновения вместо него из проема выплывает тонкая фигурка в ситцевом платьице. В такие моменты сердце начинает биться чаще, но стоит моргнуть – и передо мной пустота.

Не знаю, сколько суток я провела в доме Голицыных. В памяти мерцают разные картинки: Алла кладет на лоб прохладное полотенце, помогает сделать глоток воды, поправляет простыню. Несколько раз появляется доктор, ставит капельницы, а тем временем с улицы доносятся ребяческие визги и пение птиц.

Когда жар наконец спадает и тело перестает сопротивляться каждому движению, я приподнимаюсь на локтях. Мир обретает четкость: то, что раньше казалось размытыми контурами, теперь приобретает статные силуэты: гладкие стены из светлого бруса, окно от потолка до пола с золотистыми декоративными планками, за стеклом густая зелень сада и цветущая сирень. Легкий тюль пританцовывает от сквозняка, а солнечные лучи ложатся на постель так мягко, что хочется скорее подставить им лицо.

Я никогда не ночевала в столь красивом месте. Каждая деталь здесь – немое признание в любви. Белье пахнет лавандой и свежестью альпийского ветра – запахами, которые я различаю только благодаря пробникам диффузоров, представленным в торговых центрах. Взгляд скользит по прикроватному столику и останавливается на бутылке минеральной воды премиум-класса. Во рту проступает слюна, пальцы сами собой тянутся к запотевшему стеклу, но я вдруг замираю. Эта вода слишком хороша для меня. Изучаю пространство дальше: рядом тарелка с фруктами и новенький сборник стихов.

Вбираю воздух полной грудью, он напоен ароматами дерева, луговых трав и спелых ягод.

Все здесь говорит о доме в самом истинном значении этого слова. С первых минут пребывания чувствуется, что для хозяев ты не случайный визитер, а долгожданный гость.

Откидываюсь на подушку и ловлю себя на мысли: не хочу отсюда уходить. Никогда. Здесь безопасно, не нужно бороться за жизнь и можно спокойно дышать.

Вечером дверь приоткрывается, и Алла входит с подносом. Комнату сразу наполняет приятный аромат: домашний бульон и свежие булочки. Сажусь у журнального столика возле окна, крепко сжимаю чашку, чтобы ни капли не пролить, и наслаждаюсь насыщенным вкусом. На этот раз не боюсь, что кто-то заметит мою слабость.

– Не горячо? – мягко спрашивает хозяйка дома, а сама проверяет у меня температуру. – Пей понемногу, организму нужно время.

– Спасибо, – шепчу, голос звучит непривычно хрипло.

Алла устраивается рядом, заводит неторопливый разговор о розарии и палисаднике. Она мягко жестикулирует, убаюкивая меня невесомыми движениями рук. Ее взгляд лишен испытующей остроты – в нем лишь тихая забота, она не пытается выведать что-то, а просто дарит мне уют и покой.

Наклоняется ближе, поправляет простынь, и на секунду от ее волос тянет сладкой горчинкой, как от ликера или настойки. Не успеваю я опознать этот запах, как он тут же растворяется в пространстве. Втягиваю воздух еще раз, перебираю возможные источники: спиртовая салфетка, микстура или антисептик. А может быть, просто показалось.

– У нас в саду еж завелся, – воодушевляется она. – Юлик его притащил, теперь требует выделить место под крышей. Я уверяю, что у игольчатого дела на свободе, а сын упирается: «Ему нужен дом».

Уголки моих губ вздрагивают сами собой, улыбка выходит робкой – чувствую себя этим самым ежом. Слушать Аллу приятно даже тогда, когда речь идет о ночных хищниках и детских капризах.

Я допиваю суп, возвращаю чашку на поднос и чувствую, как тяжелеют веки. Алла улыбается, задергивает шторы, выключает торшер и желает самых дивных снов. Опускаюсь на свежие простыни, а в груди немного щемит. Ощущаю, что оказалась на чужом празднике, куда меня позвали ненароком. Никто не торопит к выходу, но я понимаю, что мне никогда не стать частью этого быта.

***

Утро встречает уютным дождем, за окном поливает, а в комнату тем временем просачивается запах свежеиспеченных сырников и мятного чая. Где-то за дверью слышны голоса, звонкая возня. Юлик смеется так громко, что его хохот прокатывается волной по коридору. Я протираю глаза и диву даюсь, насколько отдохнувшей себя чувствую.

Массивная створка распахивается, как от порыва ветра, – в комнату протискивается сначала пятая точка Августа, которой он придерживает дверь, а потом остальное его тело. Осторожно, стараясь не пролить ни капли, он несет чашку дымящегося какао и пристраивает на тумбочке. Без слов, без предупреждений он подпрыгивает и всей тяжестью веса собирается обрушиться на кровать.

На полпути к матрасу его тело вдруг напрягается, а в глазах мелькает короткая паника. Я понимаю: он заигрался и забыл про ушибы. Полет оказывается слишком стремительным, а приземление – чересчур резким для травмированных ребер. Приглушенный выдох, больше похожий на стон, вырывается из его груди, но он тут же проглатывает его, превращая в неловкое «кхм».

Широкая улыбка, которую он выдавливает, получается напряженной, он маскирует это, растягивается вдоль матраса и игриво поглядывает на мою сонную мину.

– Ну что, Бесстыжева, – он энергичен, точно вместо апельсинового сока выпил залпом стакан солнечного света, – может, хватит валяться? Мы там настолку разложили.

Я застываю. Его волосы растрепаны, на щеках румянец. От него пахнет землей и скошенной травой, должно быть, успел повозиться в саду до дождя.

– Август, – сиплю после сна. – Я и так уже слишком у вас задержалась… Пора домой. Где моя одежда?

Он фыркает и отмахивается:

– Ага, домой! Забудь! – В его глазах пляшут озорные искры. – У нас на тебя большие планы.

– Я серьезно… Твой отец, наверное, рвет и мечет. Считает, что из-за меня Юлик поранился.

Улыбка Августа меркнет, глаза темнеют, будто я надавила на свежую рану. Он поджимает губы, на секунду опускает взгляд, задумчиво заламывает кисти рук.

– Во-первых, ты ни в чем не виновата. Это я виноват перед тобой. – Он наклоняется ближе. – А во-вторых, Голицына-старшего до субботы не жди! Так что весь дом в нашем распоряжении.

Он хватает декоративную подушку и беспардонно шлепает меня по плечу. Я улыбаюсь, прячу лицо в ладонях, пытаясь скрыть смущение. Август сдерживает смех, садится к изголовью, обхватывает мою голову руками и начинает тереть макушку, взъерошивая волосы.

– Вот это другое дело, – заливается он. – Улыбка тебе идет, Бесстыжева. А то напугала нас всех!

В дверях показывается Алла, качает головой, но губы плавно тянутся к ушам. Прямо за ней, вытянувшись на цыпочках, маячит Юлик: он выглядывает так, будто ждет появления Деда Мороза. Одна его рука все еще в бинтах, неужели так сильно порезался?

– Разбудил все-таки! – мягко сетует Алла.

– Ты хотела сказать, к жизни вернул, мам! – притворно виновато тянет Август, но ни секунды не выглядит раскаянным.

– Верунь, – обращается ко мне Алла, и ее слова трогают сердце: в этом прозвище слышится тепло, в котором хочется раствориться. – На столике в ванной я оставила все для умывания. И еще один маленький подарок. А ты, Август, дуй вниз – накрой на стол!

Август щелкает меня по носу и выбирается из кровати. В проходе он осторожно, чтобы не задеть больную кисть Юлика, разворачивает его, и они скрываются в коридоре. Смотрю ребятам вслед и думаю, что, может, именно так и выглядит счастье – непоседливое, шумное и от этого такое настоящее.

Сажусь на край кровати – ступни касаются прохладного пола – и еще раз осматриваю комнату. Хочу запомнить это утро, это место.

Проскальзываю в ванную – свет там мягкий, рассеивающийся, на мраморной столешнице меня ждет бумажный пакет из магазина «Гесс», я даже не слышала о таком, но по дизайну вижу: что-то дорогое. Разворачиваю сложенный вдвое джинсовый сарафан. Приятная ткань, насыщенный цвет и яркие отстрочки на карманах. В жизни не получала в подарок ничего более красивого! На раковине притаилась новенькая косметичка, еще с ярлыком, а внутри – крошечные баночки с умывалкой, лосьоном, кремом для сухой кожи. Вынимаю по одному тюбику и рассматриваю каждый, как сокровище. Больше всего мне нравится вишневый бальзам для губ. Его корпус напоминает отполированный речной камушек, а крышка с тихим щелчком притягивается магнитом. Я сжимаю его в ладони, и кажется, будто это не помада, а редкий самоцвет, который теперь принадлежит только мне.

Иду в душ, умываюсь нежной пенкой, использую по капле из каждой баночки. Не трачу, берегу, распределяю по коже экономно, как если бы растягивала любимое лакомство. Дома-то я детское мыло «Тик-так» использую для всех частей тела! Душ смывает остатки невзгод, в помещении тепло, ароматно, по стеклу бегут тонкие струйки воды.

Полотенца – главное чудо. Они словно заключают лицо и плечи в бережные объятия. Я мягко промакиваю капельки на коже и представляю, что тело покрывают поцелуи Августа.

Сарафан садится точно по фигуре, нигде не жмет, не цепляется. Оглядываю себя в старинном зеркале и почему-то начинаю размышлять о том, сколько душ могло оставить в его глубине свой незримый след. На секунду представляю десятки пар чужих глаз, глядящих на меня с обратной стороны. Становится жутко, видимо, бред еще не до конца опустил. Тем не менее, облик мой прекрасен! В дорогих шмотках я смотрюсь ничуть не менее привлекательно, чем Лёля или даже Настя.

Выхожу в холл второго этажа и окидываю взглядом пространство. Кажется, его перекраивали множество раз: повсюду следы ремонта. Одну стену закрывает толстый слой отделки, другая обнажена и позволяет рассмотреть «начинку» здания. Сохранился каркас из вагонных досок, под потолком виднеются перекрестные балки, на торцах – следы старых крепежей. Резные наличники с геометрическим орнаментом украшают массивные двери, а дубовая лестница хранит потемневшие отпечатки минувших дней.

Я медленно веду ладонью по поручню, отполированному временем и недавними усилиями реставраторов, а сама переношусь в прошлое. Дом кажется чужеродным для окрестностей поселка. Вероятно, подобные строения могли позволить себе лишь те люди, кому торф приносил серьезную прибыль. Чувствуется размашистая планировка, окна огромные – будто хозяевам, жившим среди бескрайних болот, интуитивно хотелось впустить внутрь как можно больше света. Вспоминаю уроки краеведения: поселок действительно поднялся и окреп на торфяном промысле. Добыча шла почти целое столетие и заглохла ближе к девяностым. За это время коттедж словно впитал в себя смену эпох, а вместе с этим – звуки, запахи, образы и даже мысли.

На одной из стен, чуть в стороне от резного портала, дополняя безобидную композицию из часов с кукушкой и вышивки-гобелена, притулилось старое охотничье ружье. Предмет, в свойствах которого я, как ни странно, разбираюсь. Вскидываю брови и всматриваюсь пристальнее. Это не классический дробовик, а «переломка», которую когда-то мастерски переделали в обрез. Приклад укорочен до предела, но это лишь подчеркивает его брутальную форму – словно притихший хищник, он замер в позиции готовности. Сталь стволов – матовая, с синеватым отливом, а на металлической колодке угадывается гравировка. Это не обветшалый музейный экспонат, а полноценное боевое орудие, пропитанное порохом, уверена, им все еще можно воспользоваться. В доме обитает озорной ребенок, так что надеюсь, наследие тех, кто охотился на торфяных болотах, тщательно обезврежено.

Качаю головой, поражаясь обширности областей своего кругозора. А дело в том, что каждый из маминых ухажеров оставлял в моей памяти какой-то урок. И сейчас, глядя на эту двустволку, я с абсолютной ясностью знаю, как проверить, заряжена ли она. Помню, каким движением переломить стволы и как вложить холостые патроны. Знаю, какой вес ей положено иметь, даже почти чувствую холод приклада на своем плече. Всему этому научил меня один из самых преданных маминых «клиентов» – коренастый охотник, от которого пахло дымом и лесом. Общаться с молодежью он не умел, и наши разговоры всегда сводились к одной тематике: техника безопасности в обращении с оружием. Мы палили по тарелкам из травмата и гоняли на пейнтбол: в какой-то момент слово «промах» стало для меня понятием абстрактным. Я всегда попадала в цель.

Когда он собирался на охоту, я делала все, чтобы помешать ему загубить живность, а вот знания, между делом, мотала на ус: мало ли при каких обстоятельствах придется за себя постоять.

Горько усмехаюсь: неужели хозяева даже не подозревают, с какой легкостью этот предмет интерьера способен уничтожить зыбкий уют?

Перевожу взгляд – внизу меня ждет столовая, наполненная теплом, светом и смехом. На скатерти красуется изысканный советский сервиз, видно, что хозяева бережно сохраняли его на протяжении десятилетий. На широком блюде дымятся сырники с золотистой корочкой, рядом – пузатый кувшин с молоком и миска с черникой. Алла ловко переворачивает лопаткой последние два творожных оладушка и приглашает присесть. Август по-джентльменски отодвигает стул, а Юлик все крутится рядом и рассматривает меня с интересом. Кисть с чистыми свежими бинтами он осторожно придерживает второй рукой.

– Привет, – робко выдыхает он и сразу прячет взгляд.

– Привет. – Я усаживаюсь и протягиваю мальчишке чашку с черникой. – Любишь ягодки?

Он осторожно загребает горсть, сует лакомство в рот, промахивается, пачкается и довольно улыбается, демонстрируя мне заляпанную соком моську. Я кладу ему на тарелку самый большой сырник и собираюсь полить медом.

– Юлик, ты что, с дамой вздумал кокетничать? – встревает Август.

– Ага, – уверенно добавляет Юлик и смотрит на меня пристально. – Но мед мне нельзя. У меня все в полосках будет.

– Аллергия, – мягко поясняет Алла. – Вера, бери варенье. Вишня своя, столько ягод в прошлом году собрали!

Разламываю горячий сырник и заливаю ароматным джемом, пар поднимается кверху, и у меня сводит желудок. Скорее бы попробовать яство! Тепло расползается по телу, я ловлю себя на том, что ем медленнее, чем обычно, растягиваю каждую вилочку.

– С тебя тост, – подмигивает Август и наливает в фужер сок.

Все глядят на меня с любопытством, а я смущаюсь, подбирая слова.

– Спасибо, что приглядели за мной. Я, кажется, никогда не чувствовала себя так спокойно.

Алла улыбается и трясет плечами, будто освобождается от напряжения. Юлик кладет ложку, тянется к моему уху и шепчет.

– А ты останешься? Мы в «Каркассон» поиграем, я построю тебе самый большой замок.

– Уговорил, – отвечаю. – Но сначала смоем твои ягодные усы?

***

Садимся за настольную игру. Юлик, сдвинув брови, объясняет правила с такой обстоятельностью, будто посвящает меня в древние тайны. Пальчиком он уверенно ведет по картонному полю, размечая будущие дороги, монастыри и города. Речь льется так складно, что я забываю, что мальчишке лет шесть или семь, меня покоряет железная логика этого маленького стратега. Под неторопливым руководством Юлика на столе медленно вырастает наше общее королевство.

Август же, вопреки наставлениям, ставит свои плитки куда попало, ломает стройный замысел младшего брата и делает игру практически непредсказуемой.

– Моя королева, – он отвешивает учтивый поклон, – примите этот замок в знак преданности.

Юлик сердито фыркает и в сердцах сбрасывает фишки братца на пол. Очевидно, его крайне задевает варварская небрежность и бесчестные относительно правил игры манипуляции.

– Август, ты это называешь замком? Какой-то полуразваленный склеп!

– А мне нравится! – заступаюсь я за вновь приобретенные земли. – Юлик, ты не можешь в полной мере оценить дар, потому что сам живешь в замке! У меня картонный, а у тебя тут настоящая крепость!

Я описываю широкий круг руками, очерчивая высокие потолки, массивные дубовые двери и витражные окна.

– Да уж, та еще крепость. – Алла подбирает с пола разбросанные фишки. – Этот дом начал строить прадед моего… – Она делает паузу, словно не хочет упоминать какого-то человека. – Прадед моего мужа. Торф, лес, мастерские. Множество людей трудилось у него в найме в те времена. Годы шли, болота осушались, и к владениям постепенно стали подселяться дачники. Муж рос здесь вместе со своим братом. Каждый раз, как смотрю на препирания Августа и Юлика, представляю, как прежние двое мальчишек – Дима и Денис – носились здесь по лестницам, дрались, спорили, не могли поделить, кто будет спать в башне… И чем это кончилось…

Август закусывает губу. Его взгляд опускается к столу, пальцы перестают теребить картонные карточки. Вечная легкая усмешка сходит на нет, и я поражаюсь метаморфозам.

– Стены крепкие, – вдруг добавляет Алла тихо, почти про себя, – а счастье все равно утекает, как песок сквозь пальцы.

Она резко замолкает, будто ловит себя на том, что сказала лишнего, и принимается аккуратно выкладывать фишки на стол, формируя из них идеально ровную колонну. Взгляд ее ускользает в сторону окна, словно за ним действительно движутся тени прошлого. Я ощущаю неловкость: от этой незаконченной истории веет чем-то трагичным.

– У вас очень по-семейному, – тихо заключаю я. – Спасибо, что приютили.

– С тобой стало как-то светлее.

***

«Как-то светлее», – повторяю я про себя, и, как по мановению волшебной палочки, комната озаряется ослепительной вспышкой. Солнце, до этого с трудом пробивавшееся сквозь рваные облака, наконец вырывается наружу и своим призрачным теплом начинает щекотать мне щеку. Золотистая полоса скользит по коже, и я ощущаю нежное, почти материнское прикосновение. Теплая рука, словно преодолевшая пространство и время, обнимает меня, и я будто наяву снова слышу смех Юлика, принимаю заботу Аллы и теряюсь во взгляде Августа.

Моргаю и пытаюсь понять, сколько минут я провела, витая в облаках, а солнечный проводник тем временем меркнет. Мир за окном стремительно погружается назад в тень: небо словно перекрывает крышка свинцового люка, а приближающиеся раскаты грома гонят прочь воспоминания о безмятежном утре в доме Голицыных.

Люди на улице ускоряются, смешно семенят, прячутся под навесами, а первые тяжелые капли стучат в мое окно, точно призраки: напоминают, куда могут завести опрометчивые мечты.

Механически набираю на клавиатуре команду, сохраняю макет и закрываю ноутбук. Стук дождя нарастает, превращается в монотонный рокот. Прислушиваюсь к непогоде и понимаю: тот завтрак был последним глотком свежего воздуха, перед тем как все пошло прахом.

Глава 8. Признание

Мы доигрываем без спешки, дождь барабанит по крыше пуще прежнего, а в гостиной Голицыных тепло и сухо. Ароматный пар от кружек тянется к потолку, и я чувствую, что чрезмерно проникаюсь атмосферой этого старинного дома.

Перед обедом появляется доктор. Снимает часы, моет руки и приступает к делу: слушает мою грудную клетку, меряет давление, просит показать язык, а после щедро распыляет пену на ожоги.

Далее наступает очередь Юлика. Врач аккуратно, слой за слоем, разворачивает бинты. Я стараюсь не быть навязчивой, но не в силах отвести взгляд – сгораю от необходимости узнать, чего стоила малышу наша с Августом велопрогулка. Его кожу цвета переспелой сливы пронизывает зигзаг темных, загрубевших ниток, у основания большого пальца виднеется еще один косой шов. Всю кисть окаймляет йодный ореол, ткани заметно припухли, но я успеваю отметить главное – пальчики целы. От пережитого зрелища к горлу подкатывает тошнота, кисловатая и противная. Чувствую, как начинает кружиться голова, и делаю большие глотки воздуха.

Сам же Юлик неосознанно ссутуливается, но не ужасается виду крови. Смотрит на искалеченную руку с каким-то отрешенным, почти научным интересом, будто это не его плоть, а какой-то арт-объект. Губы плотно сжаты, в уголках глаз ни единой слезинки. Мое сердце сжимается от щемящей боли и безумной гордости за этого маленького храбреца.

Доктор кивает Алле – мол, все обошлось, динамика хорошая, – и фиксирует свежие повязки. Когда последний слой скрывает отвратительную реальность, Юлик расправляет плечи, словно готовится принять награду за храбрость, и взаправду получает от Августа презент: старший брат надевает ему на шею винтажный компас на плетеном шнурке.

Юлик замирает, его глаза широко распахиваются. Улыбка рвется наружу, он в нетерпении прикусывает губу и кивает слишком серьезно для своих лет.

– Спасибо. А что это?

– Это прибор для ориентирования. Позже расскажу, как им пользоваться! – держит интригу Август.

– Вер, ты уж прости, мы поковырялись в твоем телефоне: искали номер мамы, – невзначай сообщает Алла. – Я ей дозвонилась, но не стала волновать и вдаваться в подробности. Сказала, что ты гостишь у нас, набираешься сил после солнечного удара. Она вернется в поселок к вечеру и наверняка захочет тебя видеть.

Август не сводит с меня глаз.

– Раз времени у нас всего ничего, надо составить план, – оживляется он. – Сначала покажу тебе мастерскую, потом приготовим попкорн, а после обеда завалимся смотреть кино на чердаке, у меня есть проектор.

– После обеда – сон, – мягко поправляет Алла. – Врач настоятельно рекомендовала всем побольше отдыхать. И Вере, и Юлию, и тебе это будет полезно, Август. Ты про лекарства свои не забыл?

– Мам!

– Будет сделано, – вклиниваюсь, не давая Августу даже рта раскрыть для протеста: мне мил любой распорядок в этом доме. А если дремота настигнет в тепле крепких объятий Августа, то пускай весь мир подождет.

***

Щелчок выключателя – и тусклый свет бра выхватывает из темноты уютную, обжитую картину: низкий столик, натянутая на самодельную раму простыня, видавший виды ковер – вероятно, еще одна из многочисленных реликвий этого дома – и груда новеньких подушек. Слишком уж все продумано для спонтанного киносеанса. Интересно, скольких девушек Август уже приводил сюда? Витал ли здесь, под самыми стропилами, звонкий смех Насти? Прижималась ли она к его груди, испугавшись фильма ужасов, и чувствовала ли, как его тело отзывается на прикосновения?

Взгляд скользит по массивной балке над экраном, и я замечаю поблекшую надпись, вырезанную перочинным ножом: «Фиса + Д. = навсегда. 1995». Простые, чуть угловатые буквы и знак сложения, соединяющий два сердца навеки. Чьи-то самые важные в жизни слова были увековечены здесь, на поверхности полувековой древесины, и теперь мы с Августом – единственные, кто ведает об этом признании.

– Что смотреть будем? – Он заканчивает разглядывать зарубку, поворачивается ко мне, и луч проектора выхватывает из полумрака идеальные линии скул, беззаботно взъерошенные волосы и теплый блеск в глазах. Я задерживаю дыхание, обескураженная красотой мгновения. – Хочешь посмеяться или порыдать в подушку?

– Посмеяться, – выдыхаю я, и внутри все переворачивается от той медленной, лукавой улыбки, что появляется на его губах. – Из-за чего порыдать я и сама найду.

– Принято, значит, бессмертная классика. Она точно не подведет.

На простыне возникает логотип студии, и вот уже по экрану мчится «ДэЛориан», оставляя за собой шлейф огня. Август устраивается рядом, укрывает меня пледом, а между нами остается ровно столько пространства, сколько нужно, чтобы дышать.

На экране мелькают стрелки и циферблаты, кричит безумный ученый, а мы сидим под самой крышей, и в мире нет ничего, кроме нас, этого чердака и старого фильма.

От уюта и умиротворения веки начинают тяжелеть, и моя голова сама собой ложится Августу на плечо. Он будто ждал этого момента: чуть сползает вниз, чтобы мне было удобнее, и невесомым движением приглушает звук, понимая, что сейчас важнее не фильм, а мой покой.

Комедия на экране продолжает крутиться, я чувствую, как Август сдерживает смех, боясь спугнуть окутывающий меня сон. Под одеялом он нащупывает мою руку, не сжимает, а просто накрывает своей и согревает холодные пальцы.

***

Шум дождя куда-то исчезает. Открываю глаза, осторожно потягиваю конечности, а во внезапно сложившейся тишине различаю ровное, глубокое дыхание Августа. Его голова склонилась на груду подушек, губы чуть приоткрыты, а на щеках играют отсветы бегущих по экрану финальных титров. Он спит так беззаботно, словно набегавшийся за день ребенок, и от этого зрелища у меня внутри разливается щемящее тепло. Даже во сне он не отпускает мою руку.

Мне нужно попить, врач сказала, сейчас критически важно соблюдать водный баланс. Осторожно, стараясь не потревожить Августа, я высвобождаю пальцы и выбираюсь из уютной обители. Он вздыхает, шевелится, но не просыпается. На цыпочках спускаюсь по скрипучей лестнице, придерживаясь за перила.

Из гостиной доносятся приглушенные голоса. Один принадлежит Алле – ровный, лишенный эмоций, – другой, до ненависти знакомый, – Насте. Ледяная струя пробегает по спине. Что она здесь делает?

Я замираю за поворотом к кухонной двери, в секции коридора, откуда видно часть происходящего. Еда уже на столе, все накрыто к обеду. Алла стоит спиной ко мне, по напряжению в линии ее плеч ясно, что она сдерживает себя. Настя – позади, у стола. Она чуть съеживается, будто пытаясь визуально стать меньше. Руки скрещены на груди в защитной позе, на ее обычно бесстрастном лице читается растерянность и легкая паника.

– …я просто… Алла Викторовна, я могу все объяснить…

– Объяснить что? – Голос Аллы тихий, но каждый звук в нем заточен, как лезвие. В нем нет и тени привычной мне мягкости. – Как ты объяснишь, что бедная девушка чуть не погибла?

Мое сердце замирает, а Настя обессиленно разводит руками, ее голос срывается – Погибла?! Сильно сказано, вам не кажется? Алла, иногда иллюзия тепла, которую дарит ваш семейный «очаг», может оказаться разрушительнее любого испытания на прочность. А все вещи я отдала, девушка цела.

– Настя, мне страшно от того, что человеческая жизнь для тебя – шутка. У меня взрослый сын, я никогда не указывала ему, с кем общаться, но сейчас я впервые это сделаю. Не хочу, чтобы ты когда-либо появлялась на пороге этого дома или в поле зрения Августа.

Алла расправляет плечи, разворачивается, делает шаг Насте навстречу и указывает на дверь. Настя непроизвольно отступает.

– Алла, я… Мне надо поговорить с Августом. – Она опускает глаза. – Он должен меня выслушать!

– Не подлежит обсуждению. Ступай.

В груди у меня расцветает горячее и светлое чувство. Я благодарна за защиту. Впервые в жизни кто-то влиятельный и справедливый встал на мою сторону. Но я также чувствую здесь какое-то подводное течение. Что-то не бьется в словах и поступках.

Настя вскидывает подбородок, инстинктивно расставляет ноги на ширине плеч, словно атлетка, готовящаяся к схватке.

– Не подлежит обсуждению? Да как вы смеете учить меня ценности человеческой жизни, когда сами чуть не угробили сына?

Пространство на кухне наливается тяжестью. Алла бледнеет, ее рука непроизвольно тянется к сушилке для посуды.

– Вон! И чтобы я больше никогда тебя здесь не видела.

– Все подмечают, что у вас трясутся руки по утрам. Соседи судачат о том, каким образом шестилетний мальчишка умудрился угодить на стройку. А все потому, что мамаша не в состоянии обеспечить безопасность собственному ребенку!

Повисает гробовое молчание, и Настя медленно отступает к выходу. Ее подбородок вздернут, а взгляд надменно скользит по лицу Аллы: каждым движением она старается подчеркнуть собственное достоинство. Дверь за ней захлопывается с таким грохотом, что полка с посудой на стене начинает ходить ходуном.

Алла сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони, а кожа на костяшках мертвенно белеет. Она застывает в неподвижности, и в этой ледяной статике я вдруг вижу прообраз ее вечности. Мысль находит неожиданное продолжение: в конце пути каждого из нас действительно ждет холод надгробного камня. Впрочем, Голицыны-то у нас не простые – их удел не скромная плита, а величественное мраморное изваяние, но от осознания этого не легче. Однажды эту хрупкую женщину заменит бездушный памятник – мне становится не по себе.

Пальцы Аллы нащупывают хрустальный бокал. Она берет его почти машинально, не отрывая взгляда от окна, где сквозь живую изгородь можно различить удаляющуюся фигуру. Медленно, почти как дирижерскую палочку, она поднимает фужер, а затем коротким, яростным движением швыряет о дверной косяк.

Алла позволила себе выпустить пар, но сделала это только тогда, когда окончательно убедилась, что Настя на безопасном расстоянии.

Бокал рассыпается на десятки мелких осколков, которые искрятся в полосе света. Алла тяжело опирается ладонями о столешницу и низко опускает голову. Я не знаю, рыдает она или просто восстанавливает дыхание, но понимаю, что сейчас она никого не хотела бы видеть, и бесшумно устремляюсь назад на чердак.

Протискиваюсь под крышу, стараюсь унять дрожь во всем теле, инстинктивно растирая озябшую кожу. Сердце стучит где-то в горле. Отодвигаю занавеску на входе, ожидая увидеть спящего Августа, но в нашем гнездышке пусто. Плед скомкан, подушки разбросаны по полу.

– Август?

– Я тут. – Соблазнительный голос раздается откуда-то сверху.

Задираю голову. Он стоит на стремянке прямо под самым коньком крыши. В одной руке у него раскрытый перочинный нож, другой он держится за балку. А на старой, потрескавшейся древесине, рядом с выцветшей надписью «Фиса + Д.= навсегда», теперь можно различить еще одно художество: геометрическое сердце, а внутри знаки — «В+∞».

У меня перехватывает дыхание. Чувствую, как по щекам разливается густой румянец, будто я снова оголилась на публике.

– Ты что это удумал? – фраза срывается с моих уст нелепо и восторженно.

– Сможешь разгадать ребус?

– «Вера» плюс «бесконечность»? – вопрошаю саркастично. – Ты что, решил актуализировать к взысканию сумму, которую я задолжала вам за стационар на дому? Бесконечную сумму?

Август прыскает со смеху, его колени подгибаются, и он упирается лбом в балку, чтобы удержать равновесие. Ощущаю, как у самой уголки губ непроизвольно ползут вверх – радостно, что мое чувство юмора ему так откликается.