Текст книги "Так себе идея (СИ)"
Автор книги: Палома Оклахома
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)
Глава 18
«Так себе идея»
Нотка_рифмоплетка:
Слав, у тебя все ок?
Ты почему не в школе?
Федя_в_пледе:
О-о-о, начинается. Кто теперь
будет разнимать главных рестлеров?
Марфа против Тайны – раунд третий!
Поля_на_воле:
Вакансия открыта, кстати! Милости просим!
И вообще, у нас есть друг из
Консерватории Корсакова!
Федь, почему мы до сих пор
не используем тебя по назначению?
Помоги с постановкой, а?
Федя_в_пледе:
печатает…
Слав_чик:
У меня тут небольшой коллапс, который
официально закончился больничным.
Но я приду на обе репы!
Поля_на_воле:
Горло? Живот?
Температуру мерил?
Слав_чик:
Началось с головы.
А с утра проснулся, будто в фильме Тарантино.
Кровь из носа рекой.
Нотка_рифмоплетка:
Жестко… Тебе надо отдохнуть.
Давай без репы? Мы разберемся сами, честно.
***
Опять ненавистный актовый зал. Красные портьеры по бокам сцены – будто портал в прошлое столетие. На авансцене три табурета, обклеенные изолентой, за кулисами гора костюмов, накиданных как попало. Воздух сухой, пахнет фанерой, пылью и отсутствием надежды.
Я сижу на полу, кручу в руках обновленную распечатку своего сценария и делаю вид, что погружена в работу. На деле прислушиваюсь к каждому звуку за дверью. Жду не дождусь, когда появится Федя! Уж он-то точно расхвалит мое творение!
Распахивается дверь: вместо привычного жилета – темно-синий пиджак с нашивкой консерватории, волосы аккуратно зачесаны назад, на плече – черная сумка с нотами и футляр с флейтой.
– О, театрал пожаловал, – бурчит Ваня с лестницы.
– Не театрал, а настоящий маэстро, – парирует Федя, – временный, но компетентный. С отличием в семестре и повышенной стипендией!
– Небеса нас благословили, – отзывается Полина.
В проеме сначала появляется нос Елены Витальевны, потом – она целиком: брови изогнуты, руки за спиной. Директриса явно готовится допросить нелегала.
– Так-так, кто тут у нас?
– Это наш ментор, – заявляет Ваня. – Очень талантливый и очень временный.
Федя расправляет плечи, делает полушаг вперед.
– Добрый день. – Он почтительно протягивает руку. Елена Витальевна жеманно хихикает и касается ладони нашего гостя. – Федор Куролесов, студент консерватории им. Корсакова.
Он кланяется. Не пафосно, а как-то галантно. Елена Витальевна тает.
– Ну что ж… Раз студент консерватории, то надо брать. Только чтобы все было серьезно! К нам приедет телевидение!
– Обязательно. К завтрашнему дню будет таблица с распределением ролей, в пятницу – первая читка. Обещаю дисциплину.
Она кивает и уходит, я провожаю ее взглядом. Бедная Елена Витальевна… Она чокнется с этими репортерами! Уже всю школу подняла на уши, лично вылизывает фойе каждое утро, потеряла сон и, кажется, рассудок. Нельзя завалить спектакль!
Марфа будто сидит на иголках с момента, как Федя вошел в зал. Ее осанка такая прямая, что, кажется, она макушкой хочет дотянуться до потолка. Беспрерывно поправляет волосы, подкрашивает губы и меняет позы: то ногу на ногу положит, то вальяжно облокотится на спинку стула. Ну что за позерство?
– Федь, а ты в консерватории, да? Как ты успеваешь и дирижировать, и магазином управлять?
Он поднимает бровь и широко улыбается.
– Да это, по сути, одно и то же! В магазине я дирижирую теми, кто не читает книги.
Все смеются. Кроме меня.
Марфа касается его плеча, и у нее прорезается новый голосок – на полтона выше обычного. Вот уж не думала, что она может быть такой… фальшивой.
Сижу в стороне, сжав зубы. Ну отлично. Думала, друг придет и встанет на мою сторону. А вместо этого он любезничает с моей конкуренткой.
– Итак, – Федя берет в руки распечатки. – Два сценария. Один спектакль. Тайна создала атмосферу «Мариинки», Марфа – юмореску в духе КВН! Отлично!
Мы с Марфой одновременно перекатываемся с пяток на мыски. Каждая уверена, что именно ее текст Федя признает шедевром, и обеим не терпится услышать финальный вердикт.
Куролесов читает внимательно, не торопясь изучает каждую сцену. Потом откладывает рукописи и молчит минуту-другую, уставившись в окно. У меня щекочет под ложечкой… Неужели сценарий Марфы ему пришелся по душе, и он не знает, как мне сказать об этом?
– Вы обе написали о самых трепетных вещах. Тайна – о боли и взрослении. Марфа – о том, как важно смотреть на жизнь с юмором. Вы ярко очертили два полюса школьного быта. И теперь, если мы грамотно соединим их в одно целое, получится совершенное творение!
Марфа хмурится.
– Хочешь сказать, это надо как-то склеить?
– Я хочу сказать, – Федя усаживается на край сцены, – что вы неосознанно использовали прием «дуальный сюжет». В произведении параллельно развиваются две линии: внешняя, или то, что происходит «на поверхности» – прелести школьной суеты, забавные казусы, маленькие радости, – и внутренняя – эмоциональный, не всегда легкий путь героев.
Он глядит на нас внимательно. Не подначивает, не давит, а ждет, что мы сами сделаем вывод.
– Никому не интересно смотреть на стенания, – бормочет Марфа.
– А глупые шутки быстро забываются, – отзываюсь я.
– Сцена – зеркало жизни, – не сдается и вразумляет нас Федя. – В нем должны отражаться все ее составляющие: горе и радость, смех и слезы! Враги… – он притупляет взгляд в пол, – и друзья, – поднимает глаза и внимательно смотрит на нас с Марфой.
У меня по коже пробегают мурашки. Внутри что-то медленно сжимается – не больно, просто немного не по себе. Как после разговора, в котором тебе открыли неприятную и неопровержимую истину. Что б тебя, Федя, ну философ, ну закрутил! Смотрю на Марфу, она поджимает губы и плавно кивает, подписываясь под каждым словом нашего ментора.
Федя достает степлер и аккуратно соединяет два сценария воедино. Вместе с этим щелчком, кажется, и наши с Марфой отношения скрепляются тоже. Я чувствую, что улыбаюсь, и понимаю: все не так уж плохо, если рядом есть такие люди, как Куролесов, – добрые, умные, неравнодушные. Но Федя задолжал мне леденец в форме сердечка!
«Так себе идея»
Поля_на_воле:
Слав, ну как ты? Получше?
Слав_чик:
Нормуль! Чо, беда на репе?
Выезжать в качестве подкрепления?
Поля_на_воле:
Не, не, просто проверяю, жив ли ты!
Все отлично! Мы хорошо продвинулись!
Федя_в_пледе:
Друг, ты что, сомневался во мне?
Поля_на_воле:
Никто не верил в успех, Куролесов.
Но ты был бесподобен сегодня!
Слав_чик:
Какие могли быть сомнения, бро?
Нотка_рифмоплетка:
Слав, заскочу к тебе после уроков!
Принести что-нибудь?
Слав_чик:
Порцию сплетен,) Жду!
***
Стою в парадной сталинки на Кирочной, не решаясь нажать кнопку звонка. В подъезде пахнет старым деревом, полированным воском и чем-то неуловимо дорогим. Хм, знакомый аромат!
Пол устлан ковром с выбитым узором, как в театре. Плетеная решетка лифта, латунные почтовые ящики, витраж в пролете – все кричит: здесь уважают прошлое.
Я смотрю на табличку с фамилией: «Ф. Я. Шумка». План по покорению хранительницы очага пришел мне в голову, когда Слава сказал, что не может подписать контракт с фестивалем. У меня дар: меня обожают бабушки! Все, что требуется, – говорить с уважением, не тараторить, показать интеллект и уверенность. Идеально, чтобы Слава открыл и представил меня, но он почему-то перестал отвечать на сообщения. Теперь мне тревожно.
Нажимаю кнопку – звонок отзывается старомодным металлическим звуком, будто завелся ветхий моторчик. Жду.
Шаги, нет, не каблуки, кожаные тапочки. Или бархатные. В глазке чуть колеблется свет. Щелчок. Дверь отворяется.
На пороге стоит женщина. Пухлый серо-голубой домашний костюм на запах, шелковый шарф, снежно-белые волосы идеально уложены. Лицо аристократичное, с острым подбородком. В руке трость, но женщина не опирается на нее так, скорее принесла продемонстрировать, у кого тут власть.
– О, – шутливо говорит она, оценивая меня взглядом, – еще одна. Пост сдал, пост принял.
Ни улыбки, ни презрения. Проверяет меня на прочность.
– Здравствуйте, я…
– Тайна Рождественская. Знаю, – перебивает бабушка. Даже язык не поворачивается так называть эту даму. – Слава о вас говорил. Я Фаина Яковлевна.
– Знаю, – улыбаюсь я. – Слава о вас песни слагает.
Бабушка ухмыляется и делает шаг в сторону. Тест пройден, меня пускают на порог.
– Разувайтесь.
Я захожу. Внутри музей, в хорошем смысле слова. Потолки высоченные, стены увешаны черно-белыми снимками, свет льется из антикварных бра, книги облачены в коллекционные переплеты, а от фарфора невозможно оторвать глаз. Все безупречно, все говорит: «Здесь помнят о достоинстве».
В воздухе тонкий знакомый аромат. Я вздрагиваю. Опять тот же запах, что преследует меня в школе, – стойкий сандал и черная смородина. Такой носит Марфа. Я чувствую, как он тянется следом, будто ее тень только что вышла из комнаты. Ее дух – буквально и метафорически – витает здесь.
– Слава прилег, но я знаю, что сон не продлится долго: он ждал вас.
Мы проходим в гостиную. Бабушка изучает меня с тем выражением лица, которое не требует слов. Она не улыбается, не кивает, не делает и шага к сближению – просто смотрит. В этом взгляде видно все: она привыкла входить в залы, где люди встречают ее стоя. Где спорить с ней не принято.
– В каком университете будете продолжать образование?
– СПбГУ. Маркетинг, бренд-менеджмент, – отчеканиваю я без запинки.
Фаина Яковлевна довольно кивает, но лицо остается неподвижным.
– Хотите чаю?
Я соглашаюсь. Содержимое фарфоровых чашек источает приятный аромат, пар тянется к потолку. Мы сидим в креслах и ведем светскую беседу. Сердце у меня колотится: я понимаю, что не смогу вот так просто взять и попросить ее подписать контракт. Фаина Яковлевна уничтожит меня одним взглядом. Рассказываю о школе, изучаю глазами интерьер. Напротив пианино, на нем рамки с фото. Парочка снимков выбивается из общего стиля: они новые, цветные. В кадре трое: Слава – еще совсем подросток, угловатый, долговязый, в клетчатой рубашке и с серьезным лицом, – рядом мужчина и женщина. Мое лицо озаряет улыбка. Красивая пара. В них свет, музыка, свобода. Папа с гитарой. Мама с микрофоном. Улыбка сползает с моего лица, а сердце обливается кровью. Как же все это несправедливо…
Фаина Яковлевна ловит мой взгляд и опускает глаза. Молчит.
– Я понимаю, как Вам больно, – говорю тихо. Мне не верится, что я вообще смогла открыть рот. – Музыка забрала у вас слишком многое.
Бабушка не смотрит на меня. Но ее утонченные пальцы, лежащие на подлокотниках, чуть вздрагивают, хватаются за обивку.
– Но, может быть, она и оставила кое-что? – спрашиваю. – Ведь они живы, пока звучат их песни. Их музыка – это разговор, который будет продолжаться вечность.
Тишина. Только тиканье часов отмеряет время, оставшееся до того, как Фаина Яковлевна испепелит меня своим взглядом.
Она ставит чашку на столик, делает это беззвучно.
– Слава в своей комнате. Первая дверь слева. Не шумите. Спасибо, что заглянули.
Я не понимаю, одобрила она меня или прогоняет, но делаю книксен и спешу скрыться с глаз ее долой.
***
– Тайна, прости! – Слава приподнимается в кровати. – Блин, как меня так вырубило…
– Не вставай, – толкаю его в грудь и отправляю обратно на подушку. По наволочке действительно расползлось алое пятно. – Слав, может, тебе отменить занятия с учениками на время? На тебе лица нет.
– Ага, а на какие деньги мы поедем в Сочи, если твой секретный план по покорению бабушки увенчается успехом?
– Кажется, я его уже провалила… Фаина Яковлевна – тот еще стержень, – выдыхаю и присаживаюсь на край кровати. Слава сдвигается ближе к стене, освобождая мне место. Я устраиваюсь рядом, подтягиваю ноги, упираюсь локтем в его торс и чувствую, как напрягаются мышцы на животе. Он мягко кладет ладонь мне на затылок и осторожно проводит пальцами по волосам. Движение легкое, дружелюбное, как будто он перебирает струны на гитаре. Внутри тут же разливается тепло.
Касаюсь его груди в области сердца, чуть поглаживаю и оставляю руку, хочу успокоить. На светлой футболке тоже пятна крови. Слава закрывает глаза, дыхание выравнивается. В комнате становится совсем тихо.
– Прости, что не успел открыть дверь… Бабуля, наверное, допрос устроила?
– Не бери в голову.
– Иногда она забывает, что мы уже не дети, – раздраженно фыркает он.
– Знаешь… – говорю. – Ее можно понять. Контроль – утешительный миф, в который мы верим, когда боимся за близких.
– Угу, но от этого не легче. Иногда кажется, что я все потерял…
– Даже если ты все потеряешь, у тебя останется голос, – улыбаюсь я и принимаюсь щекотать Славу, чтобы поднять ему настроение.
Он резко дергается, сдавленно смеется и прячет лицо в подушку.
– Тайна! Ай! – сипит, пытается вывернуться. – Какой голос у меня останется? Галочка в бюллетене на выборах?
Хихикаю и щекочу его сильнее. Слава ерзает, как ребенок, пытаясь защититься, но я не сдаюсь до тех пор, пока он не хватает меня за запястья и не откидывает на спину. Мы оба пыхтим, голоса распадаются на обрывки, щеки горят. Я не помню, когда в последний раз вот так веселилась.
Глава 19
В магазине Куролесовых пахнет не какао и книгами, как обычно, а тюльпанами, мокрой упаковочной бумагой и чуть-чуть клеем. Федя развешивает гирлянду из вырезанных вручную бумажных подснежников, Полина одной рукой держит лестницу, другой – сотовый. Над входной дверью появились таблички: «Добро пожаловать, весна» и «С Восьмым марта, милые женщины!». По всем подоконникам расставлены вазы с цветами.
– Бонус за дружбу с владельцем магазина, – объявляет Федя и вручает мне охапку ярко-оранжевых тюльпанов. Я расплываюсь в улыбке.
– Ага, «владелец», – ворчит Полина и сразу получает свой букет – розовые. – Смотри, чтобы твой папа этого не услышал.
Мы втроем смеемся. У Полины телефон прижат к уху – она с самого утра на связи с организаторами фестиваля, все пытается выиграть нам время. Без договора «опЭра» не может начать с нами работу: внести название группы на афишу, провести фотосессию и поставить в расписание программу, которую мы тоже еще не прислали. Нам нужно сделать песням новые аранжировки и сочинить еще один хит.
– Славка писал? – спрашиваю у Полины.
– Только что. Вышел из поликлиники, должен быть с минуты на минуту.
Я киваю, подсаживаюсь на широкий подоконник у витринного окна, ставлю цветы в кувшин и всматриваюсь в мостовую. Через стекло вижу, как вдоль улицы к магазину идут двое – Слава и Марфа. Он что-то ей рассказывает, она хохочет до слез. Потом он щелкает ее по носу, а она тянется дать ему сдачи.
Напрягаюсь и отворачиваюсь. Полина с Федей ловят нотки моей ревности и хитро перешептываются:
– Что сейчас будет…
– И не говори.
Федя выныривает из подсобки с новым букетом – пестрым, как весенний луг. Позабыв накинуть куртку, он на бегу распахивает дверь и выскакивает на улицу, прямо под ноги Славе. Тот не успевает избежать столкновения и получает толчок плечом.
– Куролесов, простудишься! – шипит ему вслед Полина.
– Что за гонки на выживание? – тянет улыбку Слава, оправляясь от удара. Из его рюкзака появляется коробка клубники в шоколаде. – С Восьмым марта, девчонки!
Мы с Полиной не можем разорваться между необходимостью пялиться в окно и желанием засовывать за щеки по две клубники разом. Выбираем и то, и другое одновременно. За стеклом Федя протягивает Марфе красивый букет, она моргает, будто не уверена, что это ей. Потом берет тюльпаны и – о чудо – краснеет. Ее нос тянется к бутонам, а на щеках появляются ямочки. Мы видим, как красноречиво она благодарит Федю, а затем, смекнув, что незадачливый Дон Жуан выскочил к ней в одной футболке, заталкивает его назад в магазин.
Слава проходит мимо, опускает рюкзак на пол между стеллажами и плюхается рядом.
– Ну что, скучали по мне?
– Не то слово! Ну и курортик ты себе устроил! – бурчит Полина, открывая ежедневник. – Располагайся, начинаем собрание.
– А у меня как раз хорошие новости! – подмигивает Слава. Он расстегивает рюкзак и трясет перед нами файликом с документами.
– О, я подоспел на кульминацию… – Федя протискивается назад в магазин, обтирая себя руками в попытке согреться.
Слава медленно разворачивает бумаги и показывает нам подпись – острую, размашистую, с завитушкой: «Ф. Я. Шумка».
– Я не знаю как, Тайна, – произносит Слава, глядя на меня из-под непослушной челки, – но ты это сделала.
И тут начинается! Мы кричим, обнимаемся, подпрыгиваем. Федя открывает крышку фортепиано и исполняет «Собачий вальс», Полина несется к столу, хватает ноутбук.
– Так, обновляем четвертый пункт! Забава сказала, что даже если внести правку от руки, контракт остается в силе. Заказываю курьера!
– О боже, – выдыхаю я. – Все становится совсем реальным.
– Вы песню дописали? – не унимается Полина, переходя на деловой тон.
– Лучше не спрашивай, – качает головой Слава. – Это не песня, а набор шумов. А еще у нас проблемы с вокальной партией.
– У нас? – возмущенно складываю руки на груди.
– У меня, – признается он.
– Ну вы бездельники, – вворачивает словцо Куролесов.
– Федь, а ты-то записался в шиномонтаж? – переключается на него Полина. – Надо же понять, на что твоя ласточка способна. Я не хочу застрять где-нибудь под Воронежем!
– Ха, – откликается Федя. – На что она способна? Да на все, если не брать выше сорока километров в час и не включать кондиционер.
Полина закатывает глаза.
– О боже, на что я подписалась… Так. После согласования контракта организаторы потребуют фотосессию. У кого есть знакомый стилист?
– Кхм… Моя бабушка хороша! – лукаво отзывается Слава.
– О, это будет настоящий «Дьявол носит «Прада», – делюсь я впечатлениями от первого знакомства. Слава начинает ржать.
Когда восторги утихают, и Полина впервые за полчаса делает глоток воды, я поднимаю голову:
– Ребята, а можно без шиномонтажа в ближайшие выходные?
Все замирают.
– Моя сестра тут усовершенствовала рецепт блинчиков…
– Масленица! – восклицает Федя.
– Ага. В воскресенье. Приходите в гости. Будет Забава и мой брат Талант – они очень хотят с вами познакомиться. – Я округляю глаза. – Ну и… кхм, глянуть, с кем это я собралась в путь-дорогу.
Все обмениваются взорами. Полина первая кивает:
– Я точно не пропущу!
– Принесу бабушкино варенье, – добавляет Слава.
– А я лопату, – говорит Федя.
– Это еще зачем?! – хором отзываемся мы.
Весна в магазине Куролесовых пахнет не только тюльпанами. Она пахнет дружбой, свободой и… любовью?
Глава 20
Забава и Слава ржут так, будто знакомы сто лет. Я сижу за столом, слушаю их и улыбаюсь: они вспоминают очередную историю про «мелкого с шилом в попе», которого ставили в угол не за поведение, а за вокальные импровизации посреди контрольной.
– Помнишь, как я подменяла географичку, когда она сломала ногу на «Зарнице»? – хохочет Забава. – Ты тогда песню про борщ сочинил! «Ода свекле»! До сих пор пою ее, когда суп готовлю!
– «Ты меня варишь, до глубины ботвы обижаешь…» – Слава хлопает себя по коленям.
– «Ты меня съедаешь, совсем не уважаешь»! – подхватывает Забава. – Я не могу! Как это вообще пришло тебе в голову?
Сестра хохочет до слез, хлопает Шумку по плечу, и на мгновение мне хочется стать ею. Быть такой же легкой в общении, таким же светлым и солнечным человечком. Но я – это я. Злобный безродный подкидыш.
По другую сторону стола Талант с Федей и Мироном спорят об учебных программах, эффективности ЕГЭ и системе балльного оценивания. Переходят на обсуждение вузов, критикуют коммерцию в образовании, перескакивают на обесценивание гуманитарных направлений. В какой-то момент я теряюсь в терминах, но слушаю с удовольствием. Они трое воистину нашли друг друга! Говорливые, увлеченные, живые. Мирон вообще будто расцвел: улыбка не сползает с лица, глаза сияют. Он ни на миг не сводит с Забавы влюбленный взгляд. Та смущенно улыбается и заправляет прядь волос за ухо.
А Полина с Оксаной обсуждают… детские имена. Господи, спаси и сохрани…
– Слушай, – говорит Оксана. – А если родится девочка… Забава, Тайна, что там у нас дальше по логике следует?
– Радость? – смеется Полина.
– Точно! Рада! – воспаряет духом Оксана. – Ты чудо, Поль!
– Подожди, подожди! Это еще не все! – Полина входит во вкус. – А если Умка?
Кажется, Оксана сейчас расплачется.
– А для мальчика подберете имя? – подключается Талант с другой стороны стола.
– О, у меня есть идейка на этот счет! А то давно не могу понять, как наше великосветское общество додумалось называть Евгения Женей, а не Гением?! – встревает Куролесов.
– Гений! – хлопает в ладоши будущая мамочка. – Пусть с детства знает, что от него ждут выдающихся достижений!
Все смеются. Кроме меня. Я свернула блин в трубочку и без остановки макаю его в варенье – уже вся извозюкалась. Чувствую себя не у дел. Я не часть этой счастливой семьи. Я им никто. Ни по крови, ни по духу. С каждым днем я все отчетливее ощущаю, как между нами разверзается бездна.
Настроение скачет, ладони потеют, а по спине пробегает холодная дрожь. Ненавижу переходный возраст! Гормоны шалят, черт бы их… Слизываю слишком сладкий джем с пальцев – раздражают липкие руки, – будто все вокруг цепляется ко мне.
– А вообще, – говорит Оксана, – с наследственностью Рождественских и их ДНК у нас довольно большие шансы на двойню!
Наследственность, ДНК, родство… Оксана обожает такие разговоры, а я реагирую остро: тема больная, ведь мое происхождение остается тайной.
– Ха! Вот тебе имена для близнецов: Дисциплина и Контроль! – злобно встреваю я. Вижу, как мальчики раскрывают рты, а девочки затаивают дыхание.
– Это же мои любимые слова, – Оксана старается выдавить улыбку и вернуть разговор в приятное русло.
Тишина. Даже блины уже не спасут. Полина дергает меня за рукав.
– Тай…
– Не надо, – вскакиваю из-за стола. – Я сыта по горло.
Хватаю куртку с вешалки, напяливаю ее на ходу, почти забываю про угги. Выхожу. Дверь с треском захлопывается за спиной.
На улице хрустит снег, дышать трудно. Слезы сами текут, я не стираю их. Облокачиваюсь на заснеженного желтого «Жука» и смотрю вокруг. Воздух пропах ванилью – масленичный чад сочится в колодезный двор изо всех форточек.
Слава выходит за мной почти сразу, в пуховике нараспашку и все еще с набитыми щеками.
– О, недалеко ты убежала, – радуется он и выдыхает. – Я боялся, что не догоню тебя с полным желудком!
– Пошел ты.
Он хохочет и тянется ко мне масляными руками, я отбиваюсь.
– Ты так и не сказала родным про папу?
Мотаю головой.
– Не хватило духу. Только трое в курсе: отец, я… и ты.
Слава подходит ближе. Я отворачиваюсь. Слезы так и текут по раскрасневшимся щекам.
– Шапку надень, – бубню на него. – И застегнись, совсем с головой не дружишь.
– Молния не сойдется. – Он потирает живот. – Забава – кулинарный преступник!
Я прыскаю сквозь слезы, прижимаю руки к лицу. Он продолжает мягко:
– Тай, думаю, пришло время. Ты должна поговорить с семьей и пригласить в гости папу. Выполнить то самое желание из списка: «Быть милой папиной дочкой».
– А ты этот список зазубрил, что ли? Будешь помыкать теперь мной? – ядовито шиплю. – Ох, ну за что я сорвалась на Оксану? Она же не в курсе… Они просто говорили про кровь, про генетику…
Он прижимает меня к себе.
– Расскажи им, не бойся. Это ничего не изменит. – Голос Славы такой вкрадчивый, мягкий. – Ты не просто часть этой семьи, ты – ее сердце. Они все тебя любят. Просто так, без условий и знаний о ДНК. А если услышат правду, полюбят еще больше. За смелость. За изюминку.
– Если это ничего не меняет, – вскидываю брови, – зачем тогда вообще рассказывать?
Он сжимает губы.
– Потому что тебе самой станет легче. Тайное обернется явью и камнем рухнет с плеч.
Я молчу. Таю в его объятиях, крепче сцепляю руки у него за спиной и зарываюсь носом под горячую куртку. Как же с тобой тепло, Слав.
В этот момент на крыльцо вываливаются все Рождественские и все гости нашего дома. Кто в тапках на босу ногу, кто в пледе. Забава с подносом – притащила свои капкейки, Мирон уплетает их за обе щеки. Федя достает из кармана варежки и надевает на Полинины озябшие руки. Я выкручиваюсь из Славкиных объятий, бегу обнимать Оксану и сыплю по пути извинениями.
– Ну что ты! – Она прижимает меня к груди в ответ. – Контроль Талантович Рождественский – беспроигрышный вариант!
– Так, – говорит Талант. – Вопрос номер один: что по мощности? Хоть сто двадцать лошадок у «букашки» есть?
– Сто пять! – гордо выпятив грудь, отвечает Федя.
– И это на объем один и два литра! С нашим расходом мы на одном баке пол-России проедем. И масла вообще не жрет, в отличие от твоего «БМВ», – вклинивается в разговор Слава, насмешливо поглядывая на внедорожник моего брата.
– Кстати, а бак-то сколько литров?
Федя моргает.
– Э-э-э… Пятьдесят пять.
– Но влезет и больше, если наливать медленно и не обращать внимания на отстрел пистолета, – спасает его Слава.
– Второе. Резина. Всесезонка?
– Зимняя, – опускает глаза Федя. – Не совсем новая…
– Третье. Подвеска?
– Ну, она… работает, – пожимает плечами Федя. – Если не подпрыгивать на лежачих полицейских.
– Хорошо. – Талант кивает. – А девчонки где поедут?
– Как где? – оживляется Федя. – Сзади, конечно!
– Да что ты говоришь! – хмыкает Талант. – Сзади будут инструменты, ваши концертные костюмы. И многие-многие другие вещи! А для девушек в этой машине места нет.
Наступает тишина. Мы смотрим на желтого «Жука»: маленького, гордого и, как выясняется, совершенно невместительного.
– Блин, – бормочет Слава и бьет себя по лбу. – Мы идиоты.
– Нет, вы – музыканты, – усмехается Талант. – Учитесь, студенты. – Талант хлопает Федю по спине и достает из своего внедорожника алюминиевую раму.
– Это что?
– Это верхний багажник, юные натуралисты. Заказал заранее. Тайна показала мне фото вашей машинки, и тут я понял, во что сестра влипла.
Федя и Слава переглядываются.
– Ты серьезно?
– Конечно. Ставим рейлинги, крепим багажник на крышу, и все влезет. Девчонок внутрь, гитары наверх.
Мы кидаемся помогать. Федя вытаскивает ключи, Слава надевает перчатки, Талант уже распаковывает крепеж, Мирон мерзнет в тапках на босу ногу.
На дворе весна, в воздухе витает дух приключений.
