Текст книги "Так себе идея (СИ)"
Автор книги: Палома Оклахома
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)
Глава 46
Слава делает шаг к микрофону, его рука уже поднимается, чтобы дать нам отмашку, как из-за кулис вырисовывается посторонняя фигура. Мы в недоумении.
Это же Юра Голубев, наш, так сказать, «односельчанин»! В этом году он выступает в роли хозяина фестиваля.
Художники по свету выхватывают его фигуру из тени и лучом прокладывают путь к центру эстрады. Юра улыбается, но в его глазах пляшут нотки растерянности, как у школьника, которого вызвали в кабинет директора.
– Простите, друзья! – говорит он с той харизмой, которая делает любую заминку изюминкой. – Я и сам в легком замешательстве, но поступило срочное распоряжение от организаторов. Знаете, когда такие люди что-то велят, ты не споришь, а берешь микрофон и надеешься, что публика тебя поддержит.
Зал дружелюбно шумит, встречает Юру овациями. Слава отходит чуть в сторону, уступает Голубеву место в свете софитов, но глядит с легкой настороженностью. Мы с Федей и Полиной округляем глаза: что происходит?
– «Плохая идея», подойдите ко мне, пожалуйста, – ведущий жестом приглашает нас выстроиться у края сцены. Мы оставляем инструменты, жмемся друг к другу. Я чувствую, как руки ребят сплетаются у меня за спиной: Федя обнимает справа, Слава – слева, Полина тоже пристраивается сбоку.
Ведущий выдерживает паузу, наслаждается вниманием.
– Кое-кто… кхм-кхм, – он важничает, кашляя в кулак, – очень влиятельный, не мог оставить вас без знака внимания. Сегодня ведь не просто концерт, сегодня ваш звездный час. День, который останется в памяти навсегда.
Толпа начинает перешептываться, но гомон быстро стихает, будто звук отключили. Такой тишины не было на площадке со вчерашнего вечера.
– Внимание на экраны, дорогие друзья! – Голос ведущего обретает торжественность. – Прямое включение из северной столицы нашей Родины! На связи гимназия «Тихая гавань» и ее директриса Бедокурова Елена Витальевна! Встречаем!
У нас отвисают челюсти.
Экран сзади оживает. Сначала объектив скользит по знакомому до дрожи вестибюлю, потом пробирается по узкому коридору, поворачивает в актовый зал: камерная сцена, бежевые стены, уютный красный занавес. Родная школа! У меня из груди вырывается звук – не то смех, не то всхлип.
Крупным планом показывают Елену Витальевну. Директриса широко улыбается, но в уголках глаз собираются слезы. Она держит микрофон обеими руками, прижимает его к груди.
– Дети мои золотые, – начинает она, ее голос чуть дрожит, – я безумно горжусь вами! Этот путь был тернист, но вы доблестно справились со всеми невзгодами. Только посмотрите, как высоко вы забрались!
Позади нее мелькают лица: Марфа машет рукой, Ваня что-то суфлирует ей на ухо. В кадре находятся и многие другие наши друзья и одноклассники.
– Должна признаться, я совершила ошибку, – продолжает Елена Витальевна. – Из-за желания угодить киношникам и снять «оскароносную» картину о нашей школе я лишила вас последнего звонка. Просто взяла и перенесла его, хотя знала, что вы будете в другом городе.
Она говорит с нотками тоски и глубокого сожаления, в голосе неподдельная искренность.
– Но не было и дня, чтобы я не следила за вашими успехами и не держала за вас кулачки. Я подписана на все ваши аккаунты, слежу за творчеством, радуюсь успехам. А когда в ленте появился тот самый список желаний… Ах!
Она на мгновение прикрывает глаза, как будто борется с чувствами.
– Мое сердце просто разлетелось на осколки: я все думала и думала, как помочь вам исполнить то, что, казалось бы, немыслимо. Как дать вам возможность «побывать в двух местах одновременно»? А ответ лежал на поверхности! Спасибо съемочной команде, которая оказалась настолько любезна, что организовала телемост. Бесконечная благодарность организаторам фестиваля, что пошли навстречу и согласились претворить мою задумку в жизнь.
Я вдыхаю резко, будто кто-то ударил по груди, чувствую, как у меня подкашиваются ноги.
– Дорогие ребята, – говорит Елена Витальевна с улыбкой, – при помощи съемочной бригады мы с выпускниками подготовили небольшой клип о прошедшем учебном годе в «Тихой гавани». Он монтировался наспех, материалы собирались впопыхах, в последнюю секунду, но в эту запись мы вложили душу. Прямо сейчас мы покажем ее вам, да и сами посмотрим впервые! Это финальная точка в программе последнего звонка. Тайночка, – директриса вдруг называет мое имя, и я подпрыгиваю от неожиданности, – сейчас ты окажешься в двух местах одновременно: на фестивале и на празднике в стенах родной школы.
Полина хочет сгрести меня в охапку, но Федя оказывается проворнее: подхватывает меня на руки и кружит в воздухе. Визжу от восторга. Слава смеется, и мы вчетвером обнимаемся: куча мала, как в детстве на перемене, когда всех охватывала бессмысленная радость. Мы вопим, толпа ликует вместе с нами, а я не могу поверить, что это происходит на самом деле.
Устанавливается техническая пауза, и Федя, пользуясь моментом, выхватывает у Голубева микрофон! Что на него нашло? Юра уже не реагирует на хулиганство, на сцене и так творится бедлам.
– Марфа, ты меня слышишь? – горланит Федя, словно в рупор, а сам выискивает ее взглядом на экране.
Марфа появляется в кадре: сногсшибательная, нарядная, с витиеватыми косами, в которые вплетены белоснежные ленточки, в кружевном платье и винтажном фартучке. Она с изумлением смотрит в кадр, а Елена Витальевна протягивает ей микрофон.
– Федь, я тут.
Я никогда еще не видела, чтобы она так стеснялась.
– Марфа Волконская, ты будешь моей девушкой? – вот так по-старомодному, прямо с порога Федя на всю страну озвучивает свое заветное желание.
– Куролесов! – Глаза Марфы увлажняются, но она делится самой искренней улыбкой. – Я уж боялась ты никогда не спросишь!
Федя столбенеет от счастья, и Юре Голубеву удается вернуть власть себе: микрофон снова в надежных руках.
– Ну что, дорогие зрители! Давайте поздравим ребят! – толпа разрывается громовыми овациями.
Оператор снимает Марфу крупным планом – она сияет, шлет Феде воздушный поцелуй. Тот театрально ловит его и прижимает к сердцу.
Господи, я сейчас разревусь, ну что за милота!
И наконец на экран выводят долгожданное видео. Из динамиков вылетает легкий скрежет, как будто пленку зажевало, но спустя секунду изображение встает на место. Камера дрожит, звук плывет. Первая сцена – школьный двор в октябре, вихрь из листьев несется мимо объектива, на асфальте классики, рисунки мелом. Мальчишки пинают мяч, девчонки прячут улыбки в шарфах. На заднем фоне нетленные реплики:
– Ой, я сменку в гардеробе забыла!
– А голову свою ты там не оставила?
Люди перестают говорить, все внимание обращено к мониторам. Кадры навевают ностальгию каждому из присутствующих, все до одного отправляются в прошлое: в школьные коридоры, пахнущие пыльными учебниками и теплой выпечкой, в светлые классы, в просторные залы.
Мы с ребятами тоже шмыгаем носами. Этот клип о том, что навсегда врезалось в память. Тут вся наша школьная жизнь: живые лица, искренние чувства – кусочки прошлого, собранные с любовью.
Кадры сменяют друг друга: утренняя суета, осенняя ярмарка, первый снег на подоконнике. Вот и Полина в кадре – сосредоточенная, спорит с кем-то, доказывает свою правоту. Ваня и Марфа дурачатся в столовой, наперегонки засовывают за щеки воздушные зефирки. Славка, в спортивной форме, которая так ему к лицу, тоже в объективе: закидывает баскетбольный мяч в кольцо. Все наши одноклассники засветились! Все, кроме меня.
Я не появлюсь на видео, не мелькну даже на фоне. Внутри скребет. Последний год в школе – сплошной серый тоннель. И это мой осознанный выбор: после смерти мамы я и сама перестала существовать, погрязла в унынии, лелеяла свою тоску, смаковала горе.
И только один человек сумел вернуть меня к жизни – Слава. Стискиваю его ладонь.
На экране как раз вспыхивает фрагмент с отборочных. Камера трясется, слышен стук ногтей по микрофону. В объективе Ваня:
– Слав, не знаю, зачем это шоу? У нас отличная музыка, давайте сыграем, как репетировали?
За кадром смешок Марфы. Камеру мотает, вижу на экране профиль Шумки. Родной. Уверенный. Мой. Тот человек, которого я люблю всем сердцем.
– Вань, шоу – это как раз то, что нужно зрителям. Эмоции, понимаешь? Времена изменились, крутой музыкой аудиторию уже не удивишь. Поклонникам нужна драма.
– Неужели упорства и таланта мало? – вступается за Ваню Егор. – Мы же работали как звери, пусть жюри оценивает труд, а не позерство.
– Парни, – слышно Марфу, – Слава прав. Это шоу-бизнес. Бизнес мы сделали: музыка получилась крышесносная. Осталось шоу.
– Шумка, напомни, как ты это себе представляешь? – раздраженно бросает Ваня.
Пауза. Камера Марфы фокусируется на лице Славы. Он оглядывает толпу в зале, потом щурится.
– Все очень просто! Вы покидаете сцену, я остаюсь один. Публика в непонятках, зрелище летит к чертям, но тут я вызываю из зала парочку неудачников, чтобы провести мастер-класс – мол, шоу должно продолжаться, и я готов работать с любым материалом. Когда они внесут свою лепту и облажаются, вы вернетесь в игру! Подхватите незадачливых дилетантов, вытащите номер и на их блеклом фоне вжарите по полной. Это будет незабываемо, настоящий Голливуд!
Быстрый взгляд на Шумку – суть происходящего ускользает от меня. Он смотрит с мольбой, ищет в моих глазах понимание, пытается установить контакт. Я молчу, все внимание на экран.
По фестивалю прокатывается гул. Люди напрягаются. Слава? Всеобщий любимец с золотой репутацией, добрый, верный, преданный. Это он сейчас сказал?
Я вижу, как Федя трясет головой, будто очнулся от кошмарного сна, чувствую, как Полина замирает рядом. Слава приобнимает меня крепче – инстинктивно.
– Каких еще неудачников? – рычит Ваня с экрана. – Танцпол наводнен профессиональными музыкантами, любой участник с легкостью сыграет тебе аккомпанемент.
– Видишь того недотепу в жилете с блестками? – Слава машет куда-то в зал. – Он работает в книжном рядом со школой. Серьезно, у него ничего в руках не держится. Бьюсь об заклад, с такой координацией он и двух нот сыграть не сумеет.
Федя будто оседает. Не говорит ни слова, только глаза темнеют, становятся пустыми. В них читается осознание предательства, принятие и жгучая досада. Хотя, если честно, точно такое же выражение у него бывает, когда он просто не расслышал, что ему сказали.
С первой минуты знакомства он был на стороне Славы, поддерживал во всех начинаниях, прикрывал, стоял за него горой. Я уверена, он бы и жизнь отдал за друга.
В зале устанавливается гнетущая атмосфера, слышны сдавленные разговоры, с галерки доносятся раздосадованные возгласы. Поклонники любят Федю всей душой, а эта запись – удар ножом по самому сердцу. Его воткнули и покрутили рукоятку несколько раз.
Я перестаю ощущать пол под ногами. Хочу обнять Федю, но не могу пошевелиться. Хочу выкрутить пальцы из Славкиных рук, но конечности не слушаются.
На заднем плане звучит голос директрисы – тревожный, сбивчивый:
– Выключите! Как это убрать?..
Взгляд Шумки мечется по мне, в глазах паника, растерянность, нескончаемая вина. Он делает шаг ближе, а я не знаю, как быть. Как вести себя? Куда смотреть? Как дышать? И мне страшно услышать, что еще он скажет на этом видео.
– Ой, Слав, не знаю. Зачем это? Пусть парень занимается своими делами, – видео из прошлого продолжает проигрываться, Ваня не сдается и вразумляет Шумку.
– Затем, что ты хочешь работать на эстраде, дружище. Эстрада – это мелодрама.
– Все равно нужны еще люди, Слав. Давай откажемся от этой задумки. Вот честно, так себе идея, – отстаивает позицию Егор.
– Еще люди? Не беда! – Слава пропускает разумные доводы мимо ушей. – Видите ту девчонку с пучком? Блондинка. Она из нашей школы, типа на барабанах играет, но, поверьте, она и шагу не может ступить без маминой юбки.
– Слава… – Голос Марфы за кадром колеблется. – Я ждала особого момента, чтобы сказать, что люблю тебя. Но вынуждена сообщить другое. Это – перебор. Не вздумай дергать Тайну, ей сейчас не до твоих выходок. Ее мама умерла…
Мой мир рушится. Я вспоминаю разговор, который подслушала в полумраке актового зала, воскрешаю в памяти, как вспылила и как некрасиво повела себя с Волконской. В то время как я примеряла роль жертвы, Марфа оставалась настоящей героиней и даже мои чувства поставила в приоритет своим.
Полина смотрит на экран с широко раскрытыми глазами, потом оборачивается – в ее взгляде тоска. Такая, от которой хочется орать. Но она не находит слов, просто стоит рядом: кулаки сжаты, плечи напряжены. Ее предали тоже – по касательной, но все равно больно.
Грудь сдавливает, будто я проваливаюсь под лед, – не могу сделать вдох, пульс бьет по вискам, спина покрывается липкой испариной. Я всегда думала, что Марфа – бездушная стерва. Предательница, что бросила друга в самый сложный момент, негодяйка, что втянула меня не только в музыкальную авантюру, но и в школьные неприятности. А оказалось… она стояла за меня с самого начала, даже не боялась идти наперекор своему любимчику.
– Ей будет полезно! Шоковая терапия хорошо помогает справиться с утратой. Проверял на собственной шкуре, – доблестно игнорируя признание Марфы, Слава намекает на то, что тоже потерял родителей.
Директриса рвет и мечет за кадром:
– Да вырубите вы уже трансляцию!
Голос Марфы тоже пробивается из актового зала:
– Слав, я не знаю, как это видео попало в нарезку! Они торопили нас, я не успевала отсматривать, что отправляю…
Толпа молчит. Я смотрю на лицо Славы – красивая картинка: сила духа, новаторские идеи, неоспоримый талант… И многоэтажная ложь. Вот чем на самом деле я жила последние месяцы.
Не кричу, не плачу. Пускаю все силы на то, чтобы просто держаться на ногах. Плечи опускаются вниз, в груди сбивается комок. Мыслей тоже нет. Пустота.
Слава смотрит в глаза, его губы дрожат, он путается в извинениях и даже не решается произнести мое имя. Делает шаг, кладет руку мне на спину – осторожно, будто боится напугать, но между нами уже распростерлась многометровая пропасть. Я исполняю то, что умею делать лучше всего: ухожу в себя. Там безопасно, никто не сможет туда пробраться. Выхода оттуда тоже нет.
Шумка собирается с духом и напоследок с нежностью зовет меня по имени, но голос теряется в пространстве.
У нас не сыграна последняя песня. Но это конец.
Глава 47
Папа за рулем, Маша то и дело тревожно оборачивается и поглядывает на меня. Скрючилась на заднем сиденье, подтянув колени к груди и обхватив себя руками. Стараюсь не растерять разлетевшиеся на части кусочки души.
Взрослые ведут себя сдержанно, особо не навязываются, много не разговаривают. Они знают: любое неосторожное движение, слово или даже взгляд – и я сломаюсь окончательно. Машина катит по ночной Москве, уличные фонари то вспыхивают, то растворяются, город будто тоже боится попасться мне на глаза. Еще один поворот, и я узнаю Патриаршие пруды. Прибыли.
– Мы с Машей рядом, – напоминает папа, когда я безжизненно падаю на кровать. – Набирайся сил, родная.
Я киваю. Или, может, просто моргаю – не знаю. Мышцы будто онемели. Дверь за отцом закрывается мягко, мир, который остался за пределами моей детской комнаты, исчезает во мгле.
Ночью просыпаюсь в бреду, вскакиваю, не понимаю, где я. Мне кажется, я очнулась в нашем фестивальном шатре, что рядом сопит Шумка, нежно сжимает мою руку. Фестиваль еще впереди, а все, что случилось, было всего лишь кошмарным сном. Но я различаю на стене свои детские рисунки. Это папина квартира. Осматриваю себя: так и не переоделась, еще не чистила зубы. Валюсь обратно на подушку, смыкаю глаза, позволяю пустоте обнять меня снова. Она – единственное, что сейчас чувствуется реальным.
Четверг.
Маша виновато топчется на пороге, переживает, что разбудила. На прикроватном столике появляется поднос: овсянка с ягодами, кофе, апельсиновый сок, круассаны. Небо за окном серое. Дождь. Машины шелестят по лужам. Завтрак остается нетронутым.
Пятница.
Лежу на боку, уставившись в стену. Изучаю пятнышки на обоях, трещинки штукатурки на потолке, за сменой суток слежу по отблескам на окне. Вот и все: мир сжался до этих простых деталей. Папа сидит у кровати, старается начать диалог. Не слышу его, не поворачиваюсь. Целует в макушку, уходит.
Суббота.
В голове ни мыслей, ни желаний, в груди тяжесть. Слежу за дыханием. Дни проходят в тумане: концентрируюсь на том, чтобы закрыть базовые потребности: голод – чек, жажда – чек. Сон – с этим пока справляюсь лучше всего.
Воскресенье.
Папа стучит в дверь.
– Тайнуш, майские заканчиваются. В понедельник в школу…
Я не отвечаю. От слова «школа» меня прошибает разрядом тока. Быстрые образы в голове: Слава, боль, предательство. О боже. Накрываюсь одеялом с головой, растворяюсь в объятиях пустой темноты.
Понедельник.
Открываю ноутбук, захожу в личный кабинет, запускаю тренировочный тест ЕГЭ по русскому. Решаю задания автоматически, без остановок, вариант за вариантом. Восемьдесят один балл. Восемьдесят шесть. Девяносто один. Закрываю крышку. Еще один день позади.
Вторник.
Папа опускается на кровать, гладит меня по плечу, протягивает пончик в шоколаде.
– Тай, Забава с ума сходит. Уже выдвигает конспирологические теории, что я держу тебя в плену.
Горько усмехаюсь в ответ.
– Полинка телефон оборвала, скучает, волнуется, все спрашивает, когда ты появишься в школе.
В горле першит.
– Можно… можно мы подумаем об этом завтра, папуль?
Среда.
Четверг.
Пятница.
Суббота.
Папа говорит с кем-то по телефону. Голос тихий, сдержанный:
– Да, тесты делает. Учится нон-стоп, результаты хорошие…
Воскресенье.
Просыпаюсь в поту.
– Да, Елена Витальевна, – папа снова на телефоне, – необходимо предусмотреть все сценарии. Если Тайна не сможет вернуться в Петербург, получится ли оформить документы для сдачи ЕГЭ в Москве?
Он говорит дальше, но я перестаю слушать, в сердце пустота. Я умерла на той сцене, и никто не знает, что делать с моим телом.
Глава 48
Я не включала телефон с той самой ночи. Он разрядился после выступления да так и остался лежать в рюкзаке. Иронично: он погребен под слоем фестивальных атрибутов, блесток и лент, прямо как я. Только мой пресс – это тяжесть воспоминаний. В результате Забава, Талант, Полина, Оксана, даже Мирон обрывают папин телефон. Хотят услышать меня, приехать, обнять, напомнить, что я не одна. Но у нас с отцом уговор: не пускать на порог никого. Я сейчас сама не своя, меньше всего хочу ранить кого-то из близких.
Зато я воспользовалась айподом. Мирон залил в облако два недостающих видео: одно за то, что я выполнила пункт «попасть в бурю аплодисментов», второе – за то, что «побывала в двух местах одновременно». И то и другое случилось на сцене «опЭры» в день, когда мое сердце разбилось вдребезги. Но видео от мамы были наполнены теплотой и безграничной любовью, что и помогло мне не раствориться в горе окончательно.
Слышу, как папа с Машей шушукаются на кухне:
– Эдуард, ей становится хуже.
И предсказуемый вывод отца:
– Нужен психолог.
Не понимаю, о чем они. Хуже, чем мертвая точка, в которую я опустилась, уже ничего не может случиться – можно не тратиться на мозгоправов.
Маша приносит еду, безуспешно выманивает на балкон, распахивает шторы в моей спальне, рассказывает про выставки, зовет в кино. Отчаянная девица, однако! Иногда я даже киваю, чтобы она так уж не волновалась.
Тренировочные тесты по ЕГЭ стали моей аддикцией. Пока их решаю, мысленно не возвращаюсь к случившемуся. Есть только поставленные задачи, четкие ответы и, как следствие, превосходные результаты. Порядок вместо хаоса.
Дни размываются, недели сливаются в единое целое. Вторая половина мая затягивается на горле тугим узлом. Остались последние выходные перед Едиными государственными экзаменами, но мне уже ничего не страшно. После того, что я пережила, я смеюсь невзгодам в лицо.
В это обычное, ничем не примечательное утро субботы я просыпаюсь от влажного касания чего-то мягкого по моему носу. Что это было? И снова, будто мокрой кисточкой провели. Дергаюсь, разлепляю веки – на меня уставилась парочка искрящихся нетерпением глазок-бусинок. Протираю округлившиеся очи, добиваюсь резкости – передо мной веселая щенячья мордочка: одно ушко торчит, второе загибается. Черно-белый комочек сгущенного счастья сидит на моей простыне и, склонив голову, изучает объект, с которым придется иметь дело.
– Привет, – шепчу я, не доверяя рассудку. Щенок тычется носом.
Начинаю реветь. Пальцы сами скользят по его шерсти – она шелковистая, теплая. С меня будто снимают проклятие: в груди что-то щелкает, и я делаю первый глубокий вдох за последние недели. Уголки губ тянутся вверх, приводя в действие давно атрофировавшиеся мышцы. Мне больно и смешно.
В комнату просовывается нос Оксаны. На лице озорная улыбка, в руках миска с кормом.
– Сюрприз! – шепчет она. – Надеюсь, ты не против. Я просто… ну, я подумала, тебе нужен кто-то, кто умеет любить всем сердцем и при этом не задавать лишних вопросов.
Горло сжимается. Пальцы тонут в шерстке, щенок отвечает дружеским мягким укусом и льнет ко мне, проявляя доверие.
– А как его зовут? – спрашиваю, голос хрипит.
– Как хочешь. Он твой.
Я нервно заливаюсь. Смех хриплый, сырой, но Оксану и это устраивает, она садится рядом. Щенок переходит к ней, лижет руку, потом снова возвращается, тыкается носом в мое бедро. Такой сладкий!
– Твой папа не пускал нас с Забавой и Талантом на порог. Твердил, что у вас уговор и он не может тебя подвести. Чуть большего успеха добились Полина с Федей. Очевидцы рассказывают, что они приехали в Москву и заказали подъемник с люлькой, чтобы взять штурмом второй этаж. Они были почти у цели, когда приехала полиция.
Ох, я искренне надеюсь, что это неправда. Не хватало, чтобы друзья попали в передрягу.
– А как же ты прорвалась? – спрашиваю с удивлением.
– Взяла хитростью! Несчастная беременная девушка выбилась из сил с дороги. В общем, Эдуард пустил меня в туалет, а я сунула щенка за пазуху и шмыг в твою комнату.
– Оксан… – начинаю рыдать сильнее. – Спасибо.
Мы болтаем, я расспрашиваю, как она себя чувствует, как проходит беременность, и понимаю: моя задача – встать на ноги к появлению племяшки на свет. Ребенку нужна здоровая атмосфера и веселая тетка!
***
Все выходные мы с щенком проводим на улице – в парках, в уютных московских двориках, иногда в кафе на Патриках: воспитываю себе собаку-компаньона. Натягиваю худи с капюшоном, прячусь в него, как в раковину, но все увереннее изучаю бульвары Садового кольца. Свежий воздух идет мне на пользу, а аромат вездесущей сирени вообще окрыляет. Папа радуется прогрессу как сумасшедший, Маша читает литературу о дрессировке собак, а ко мне тем временем возвращается аппетит: уже второй день подряд доедаю суп до конца.
Папа и Мирон все официально уладили с ЕГЭ: теперь я приписана к другой школе, документы переданы в соответствующие органы, согласования получены. Елена Витальевна связалась с новым классным руководителем и поспособствовала тому, чтобы меня крайне радушно приняли в ряды московских выпускников. Так что экзамены должны пройти без сучка, без задоринки. Все взрослые, которые участвуют в моей жизни, объединились в тандем и сделали невозможное: разрешили мне выпасть из общего потока, но проследили, чтобы я не упустила перспективы на будущее.
***
Первым экзаменом стоит русский язык. Я приезжаю заранее, на улице еще тихо, прохладно. Сажусь под дерево у входа в школу и заземляюсь. Дышу. Энергия проходит сквозь меня, я не чувствую ни страха, ни волнения. Наверное, за этот месяц я прогорела дотла.
Выпускные испытания в Москве организованы слаженно, все отработано до мелочей: проверка паспортов, металлодетекторы, рассадка. В классе мне удивительно спокойно, настрой почти будничный, а другие ребята тем временем трясутся как осиновые листочки. Дай бог, чтобы эти экзамены остались единственным страхом в их жизни, пусть не случится ничего, что могло бы напугать школьников сильнее.
Все оказывается даже проще, чем на пробном ЕГЭ. Вариант попадается адекватный, многие задания словно встречались мне уже десятки раз. Ловлю себя на мысли, что не просто справляюсь – я контролирую процесс. Этот экзамен сдает не девочка с расшатанными нервами, а взрослый человек, который держит эмоции в узде.
Второй экзамен – профильная математика. С утра моросит, капли дождя пробираются за шиворот, но ничуть меня не волнуют: погода откликается внутреннему миру. В рюкзаке две ручки и шоколадка от Маши, на повестке все тот же сценарий: чужие лица, белые бланки, цифры, уравнения. Мозг переключается в режим автопилота.
Выхожу с чувством победы и безграничным облегчением – словно очнулась от долгого сна, в котором одолевали кошмары.
Третий экзамен – английский. Получаю свои наушники, проверяю звук, как велено в инструкции, приступаю к аудированию. Первое задание – выбрать правильные ответы в тестировании. В наушниках голос диктора с британским акцентом: слушаю, улавливаю нюансы интонации, отмечаю правильные пункты.
На этапе чтения работаю быстро, вычленяю суть, игнорирую воду. Задания на грамматику вообще простые как дважды два. Все конструкции знакомы и отскакивают от зубов.
Устную программу отрабатываю по шаблону, как учили в «Тихой гавани»: вступление, основная часть, вывод. Слышу себя со стороны и остаюсь довольна. Кажется, справляюсь.
Письмо – последнее поле боя. Эссе о пользе изучения иностранных языков. Строчу текст стремительно, аргументирую свою точку зрения, подвожу итог. Перечитываю снова, делаю правки, переношу в чистовик.
Подпись. Сдаю бланк. Все!
Выхожу на улицу, солнце щекочет лицо. Я это сделала! Выпускные испытания позади, и я не сломалась!
На пороге лето, воздух пахнет скошенной травой, и я потихоньку выбираюсь из кокона. Один месяц до оглашения результатов, а после мои документы отправятся в МГИМО, МГУ, Вышку, Плешку и, на худой конец, РГГУ. Сделаю все, чтобы никогда не вернуться в Петербург.
