Текст книги "Так себе идея (СИ)"
Автор книги: Палома Оклахома
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)
Глава 16
Возвращаюсь в квартиру и смотрю на родных: все встревожены, братишка подходит обнять меня, извиняется. Девчонки шепчут слова утешения. Еще минуту назад я была полноценной частью их семьи, а теперь чувствую себя совсем чужой.
Стоит ли сейчас раскрыться? Сказать, что я – никто, нелепая ошибка природы. Признаться, что все это время я, словно паразит, пила кровь этих чудесных людей. А все-таки хочется еще хоть немного побыть их маленькой сестренкой…
Стараясь не шмыгать носом, смотрю на Забаву и Таланта. В моем взгляде теплота и спокойствие.
– Простите, ребята. Опять я все испортила. – Останавливаюсь, делаю глубокий вдох, чтобы не заплакать. – Пойду в читальный зал, сделаю алгебру, подумаю о своем поведении.
Все смущенно кивают. Понимают, что мне нужно испариться и погоревать в одиночестве.
– Открой хоть подарок, – невзначай предлагает Забава. То ли надеется, что презент поднимет мне настроение, то ли самой не терпится заглянуть в коробку.
Снимаю бант, отбрасываю крышку, и сердце сжимается: внутри яркий музыкальный набор. Цветастый бубен, залитый эпоксидной смолой, и… барабан. Папа ценит мои увлечения, знает, что для меня важно. Вопреки своему прагматичному складу ума, он все же нашел в себе каплю беспечности, съездил в музыкальный магазин и купил дочке то, что ее вдохновляет. А я – подкидыш неблагодарный.
Выхожу из парадной, плотно затягиваю шарф, надеваю перчатки. Холодный воздух обжигает лицо, будто зима решила напомнить: февраль не для слабаков. Я иду, уткнувшись взглядом в тротуар, пока ноги сами не приводят к нужной двери. Книжный магазин Куролесовых.
Федя улыбается, заприметив меня еще с улицы. Открываю первую дверь, прохожу в вестибюль и тщательно отряхиваю ноги. Только потом тащу на себя вторую створку. Вход в магазинчик оформлен старомодно: чтобы защитить книги от влаги, здесь установлены двойные двери, а между ними – узкий предбанник.
– Ну привет. – Он будто знал, что я появлюсь. Быстро пробегается взглядом по моему лицу, не спрашивает, что случилось, а только берет за плечи и ведет в читальный зал. – Сейчас включу тебе обогреватель, располагайся.
Помещение очень уютное: яркие библиотечные лампы на маленьких столиках, теплый свет, мягкие кресла и электронный камин. Федя исчезает и вновь появляется с пледом и стопкой книг. Он суетится вокруг меня, но делает это заботливо. Настоящий товарищ.
– Тут кое-что о музыкантах, вдруг захочется полистать. А это… – Он протягивает горсть шоколадных конфет «Мишка косолапый». – Просто на случай, если мир вдруг решит рухнуть прямо сейчас.
Я киваю. Не могу ни шутить, ни благодарить, ни улыбаться, но ему этого и не нужно.
Усаживаюсь в большое кресло, подтягиваю колени к груди, закутываюсь в плед. Проваливаюсь внутрь себя. Новая партия слез подступает сразу, как только я оказываюсь одна.
Семья делает для меня так много. Все они – папа, Забава, Талант, даже Оксана – содержат квартиру, оплачивают мою учебу, поддерживают все начинания – стабильность, которая есть далеко не у каждого ребенка. А я, получается, подселилась к ним, как кровосос, и только и делаю, что попиваю энергию. Ничего не предлагаю взамен.
Питаюсь их любовью, вниманием, временем, а пользы от меня никакой.
Говорят, любить – значит больше думать о том, что ты можешь отдать, чем о том, что можешь получить. А я только беру. Беру, беру и требую еще больше. Подавайте мне любовь, веру, уважение, поддержку. А сама тем временем даже не на сто процентов родная этой семье.
И вот теперь, после всех сцен, что закатила близким, я прячусь у Феди, как у Христа за пазухой. Скукожилась в тепле, пока дома за меня переживают. Как я устала от самой себя!
Федя появляется так тихо, что я его не сразу замечаю. Протягивает кружку.
– Какао с зефирками, – сообщает он. – По одной на каждый нервный срыв.
Я хмыкаю сквозь слезы и выдавливаю:
– Спасибо.
Федя снова исчезает за книжными полками, а я делаю глоток. Шоколад разливается по телу и наполняет теплом.
Вытаскиваю тетрадь. Алгебра. Пора браться за голову, иначе я и школу с такими темпами не закончу.
Никогда бы не подумала, что именно уравнения вернут меня в строй. Задачи, примеры, формулы – все это как луч солнца в темном лабиринте. Иду на свет и чувствую: пульс выравнивается. Вдалеке хлопает дверь, звенят колокольчики над входом, уютный магазинчик живет своей жизнью.
И тут в читальный зал заходит Слава. Я поднимаю глаза выше – он стоит в проходе. Куртка расстегнута, лицо встревоженное. Мешки под глазами, взгляд будто затуманен. Опускается в кресло напротив, не произнося ни слова. Достает учебник по физике и тоже принимается за домашку. Погружаясь в учебу с головой, он пытается заглушить душевную боль. Прямо как я.
– Ага! – раздается голос Феди. – Два какао в одни руки не выдаем, но в данном случае… делаю исключение.
Он ставит передо мной новую кружку, а затем и Славке вручает горячее лакомство. Мы улыбаемся.
– Целебный эффект. Проверено. Разрешено к применению в клинически плачевных случаях.
И правда, с каждым глотком все как-то становится легче. Слава кидает на меня внимательный взгляд.
– Ты что, плакала?
Сжимаю пальцы вокруг кружки.
– А ты что, из дома сбежал?
Он кидает в меня зефиркой.
– Сбежал. На пару часов. Ушел, чтобы не поссориться с бабушкой окончательно.
– А я просто… устала. От себя. От того, что только создаю всем проблемы.
Он не перебивает, слушает внимательно. Чуть наклоняет голову, и его кучеряшки падают на красивое лицо, озаренное тусклым светом торшера.
– Понимаю. У меня так же, – тихо говорит Слава.
Не свожу с него глаз. Он ведь всегда такой жизнерадостный, с шутками, с гитарой, с оптимизмом. Слав, ну с тобой-то что стряслось?
– Умеешь хранить секреты? – не могу поверить, что это сорвалось с моих уст.
– Умею. Правда, они иногда всплывают в текстах песен, но я всегда добавляю приписку: персонажи выдуманы, совпадения случайны.
– Моя мама умерла, ты, наверное, знаешь. По школе, похоже, пустили рассылку – я не могла и шагу, ступить, чтобы кто-нибудь не выразил соболезнования.
– Все верно: психолог буквально забрасывал нас наставлениями. Мне очень жаль, Тайна. – Шумка смущенно опускает глаза.
Вожу пальцем по ободку чашки.
– А сегодня я узнала, что и папа мне не родной.
У Славы отвисает челюсть, а я продолжаю:
– Восемнадцать лет назад мама влюбилась и ушла к другому. Забеременела. Но тот мужчина отвернулся от нас еще до моего рождения, и тогда папа, позабыв о предательстве, принял нас обратно. Не упрекал маму, растил чужого ребенка, как родную дочь.
Шумка замирает. На его лице даже не удивление, а зарождающаяся паника: дыхание перебито, глаза расширяются. Слава откидывается в кресле и сцепляет руки на груди, будто пытается обнять самого себя.
– Ты серьезно?.. – произносит он почти шепотом.
Киваю и чувствую, как все внутри закипает.
– А знаешь, что самое паршивое? – говорю быстро, голос дрожит. – Вместо того чтобы поведать мне правду, рассказать, кто я такая и откуда родом, мама оставила мне список нелепых детских желаний! Каждый раз, как я выполняю одно, получаю от нее видеопослание. И пока ни в одном из них мама не призналась в содеянном!
Я достаю учебник по музыке, вытаскиваю записку, держу ее в руке, и меня начинает трясти.
Слава трет лоб, прикусывает губу, не может подобрать слов. Только смотрит на меня десяток секунд.
Теряю самообладание и в ярости пытаюсь разорвать лист на клочки. Полиэтиленовый файлик противостоит натиску, и Слава успевает отобрать у меня памятную записку.
– Ты, наверное, не в курсе… – разглаживая рукописное послание мамы, произносит он. – Мои родители погибли, когда мне было тринадцать.
Я открываю рот и тут же прижимаю руки к лицу. С уст хотят сорваться слова: «бедный мальчик», но я прикусываю язык. Так вот как у окружающих рождается столь ненавистное мне сострадание? Люди делают это из большой любви… Хочу обхватить Славу руками и сидеть с ним в обнимку.
– Они были музыкантами. Возвращались с гастролей, когда со встречной полосы сошла фура. Все случилось мгновенно. Мы с бабушкой ждали дома – и не дождались. В память о них остались хиты, демо-записи, черновики песен, но у родителей не было времени поразмыслить над прощальным письмом для меня. Я отдал бы все, чтобы получить подобное послание. Позволь сохранить для тебя рукопись мамы? Мало ли, позднее взглянешь на вещи другими глазами.
Мне нечего сказать. Как же больно! Выдаю кряхтящий вздох и киваю. Пусть заберет лицемерные мамины записи, мне они точно не нужны.
– Бабушка у меня классная, она очень современная, шарит во всех трендах, но музыку она ненавидит. Считает, это то, что погубило ее семью. Вот почему она никогда не подпишет мой контракт. Не знаю, на что я надеялся, участвуя в конкурсе в этом году. Попробую снова, когда мне исполнится восемнадцать.
– Ох, Слав, мне очень жаль! Я ничего не знала о твоих родителях! – Я обхожу его сзади и крепко сжимаю в объятиях. – А с конкурсом разберемся! Есть идейка!
Из магазина долетает грохочущий звук. Раздается хриплый Федин возглас. Затем – треск, дребезжание. Что-то падает и бьется о кафель.
Слава резко встает, я поднимаюсь тоже.
– Оставайся здесь.
Я не слушаюсь и след в след шагаю за ним.
– Тайна! Я не шучу, иди к запасному выходу! – рычит на меня Слава, прежде чем нырнуть в магазин.
Я пропускаю его слова мимо ушей и бегу по пятам.
Картина, которая перед нами разворачивается, заставляет сердце сжаться. Какой-то верзила держит Федю за грудки́ («держит за грудки́» – устойчивое выражение, описывающее агрессивное физическое воздействие, захват оппонента за одежду в области груди). В зале еще двое чужаков: головастик и долговязый. Их лица затянуты в балаклавы, видно только глаза. Периодически двое приспешников вопросительно поглядывают на главаря. Долговязый толкает витрину – сувениры сыплются на пол. Другой персонаж, с непропорционально большой головой, колотит по батарее бейсбольной битой. Нагнетает ужас. По башке бы ему настучать.
– Ну привет, Федор Дуролесов.
На первый взгляд кажется, что магазинчик подвергся разбойному налету. Но амбал коверкает Федино имя, и я понимаю: они знакомы.
– Ну чего притих, уродец? Разве не ты здесь главный искусствоведующий?
Федя, обнажая чуть окровавленные зубы, ухмыляется:
– Правильно: искусствовед. Что, Никит, читать так и не научился, вот и бесишься?
Верзила рывками встряхивает Федю над прилавком, затем швыряет о край массивного стеллажа и перехватывает за шиворот. Федя ударяется плечом, втягивает воздух, губы чуть дергаются, но глаза не моргают: страх уступает место упрямому достоинству. Да, он напуган, но ни за что не позволит троим мерзавцам увидеть, что его броня дала трещину.
– Умничай, умничай… Думал, раскрыл пасть, слил ментам, что это мы подпалили школьный спортзал, и выйдешь сухим из воды? Из-за твоего «правдолюбия» меня вышвырнули из школы, в личное дело влепили привод, а потом я целый год горбатился на исправительных работах. Теперь работу днем с огнем не сыщешь, так что бабло отстегивать будешь ты. Открывай кассу, – рычит главарь, кивая на аппарат.
– Эй! Отойди от него! – Шумка отталкивает не ожидавшего подкрепления верзилу в сторону, тот группируется и готовится к новой атаке.
– Держи себя в руках, кудрявый, – огрызается силач. – А то и тебя на люля-кебаб пустим.
– Слав, сзади! – успеваю предупредить я.
Слава оборачивается, пригибается и наносит нападающему исподтишка головастику точный удар под дых. Тот ревет и сгибается пополам.
– А ты кто такая? – хрипит рослый хулиган, недовольный моими предупреждениями.
Бандит делает шаг ко мне, но Слава и Федя вдвоем хватают его за капюшон и резко тянут вниз. Тот, не ожидая приема удушения, хватается за горло, начинает кашлять и ловить ртом воздух. Главарь бросается к Славе, но я подставляю ему подножку. Незадачливый гопник летит на пол, где тут же получает по затылку увесистым томом «Войны и мира». Коллекционное издание, украшенное камнями и минералами, давно мы с мамой на него глаз положили. Отличное оружие.
– Извините, граф Толстой, – шепчу я.
Долговязый парень вытаскивает нож – по моему позвоночнику скользит ледяная змейка. В одно мгновение беспорядочная потасовка может обернуться смертельным исходом.
Сердце замирает. Я чувствую, как Слава берет меня за руку, выступает вперед и закрывает собой. Федя на полу, держит самого здорового детину, дышит тяжело. Я судорожно хватаюсь за второй том, написанный Львом Николаевичем, но это скорее рефлекс. Мы не справимся, мне страшно.
И тут – пожарная сигнализация. Пронзительный, безжалостный звук режет уши. В проеме двери вырисовывается Марфа – она сорвала защитную крышку и потянула рычаг. Ну просто «Бременские музыканты» на новый лад! Марфа-то что здесь делает?
На ее лице ничего, кроме ледяной решимости.
– Ну все, мальчики, закругляемся. Службы безопасности на подходе.
Хулиганы отшатываются, бросаются к дубовой двери, пролетают сквозь вестибюль и вцепляются в массивные ручки.
Однако дверь наружу заблокирована. Они тянут, толкают, бросаются на нее, стараются разбить стекла, но все тщетно. Дверь заперта, стекла ударопрочные.
Марфа кидается к замку.
– Где ключ?
– Вот! – Федя, хромая, несется туда же. Вместе они захлопывают дубовые двери вестибюля с нашей стороны и запирают на засов. Хулиганы оказываются в ловушке: запертые в предбаннике между двумя массивными створками.
Мы не можем осознать случившееся. Громогласная сирена бьет по вискам, бандиты сыплют угрозами, на улице же появляются первые всполохи полицейских и пожарных мигалок.
– Почему они не уходят? – спрашиваю Славу. Он стоит чуть впереди и все еще сжимает мою руку.
– А ты посмотри, кто держит линию фронта, – разражается он смехом.
Я выглядываю в окно и вижу разъяренную Полину. Она яростно трясет головой, что-то кричит в телефонную трубку, а свободной рукой придерживает метлу, которую отобрала у дворника и вставила в проем между коваными ручками. Метла заблокировала выход.
Мы переглядываемся и начинаем истерично хохотать. Федя приваливается к стене, у него разбита губа, но улыбка все равно тянется к ушам.
– Ребята, запомните, – с чувством произносит он. – Вы теперь с улицы. А кругом враги, – цитирует он популярное произведение.
– Присядь-ка давай. Есть лед в морозилке? – Марфа вдруг бережно касается его лба. – Тебе надо остыть, герой, а то попахивает сотрясением.
***
Полицейский засовывает последнего нарушителя в «бобик» и кивает нам.
– Молодцы. Этим ребятам давно пора было хвост прижать. Вы сработали как команда. Кто тут Федор Куролесов?
– Я. – Федя выступает вперед.
– Тебе нужно будет подъехать в участок и дать показания. Сможешь записи камер скачать?
– Будет сделано! – Федя отдает участковому честь.
– Марфа, как ты тут оказалась? – Слава берет подругу под локоть и отводит в сторону.
– Не застала тебя дома. Бабушка сказала, ты в книжный пошел. Хотела поговорить, извиниться за синяки.
– Ну что ж, – улыбается Слава. – Ты поставила мне два фингала, но спасла от сотни. Так что извинения приняты.
Он заправляет ей волосы за ухо и треплет по плечу, а я отворачиваюсь. Внутри разрастается неприятное чувство. Господи, этот день когда-нибудь закончится?
– Полин, ты-то тут как оказалась? – обращаюсь к подруге.
– А Федя в чатик скинул, что сегодня – какао бесплатно. Купилась на этот дешевый развод.
Глава 17
Конец февраля встречает изморозью – зима обосновалась в городе и никак не хочет пускать в Питер весну. Пресловутая табличка «Тихо, идет репетиция» на дверях школьного актового зала начинает раздражать. Хоть мы с Полиной и прошли все стадии отрицания и приняли тот факт, что хочешь не хочешь, а спектакль ставить придется, она все равно жалуется на отсутствие времени и переживает за экзамены. А я вот из-за загрузки больше не парюсь: перестала играть в мамин квест со списком желаний, так что времени теперь хоть отбавляй.
Она-то все верно задумала: создала игру, в которой можно познать свое «я». Да только вышло наоборот: я заблудилась окончательно и не понимаю, куда ведут мои корни. В общем, я с головой погрузилась в учебу и много пишу. Только не абсурдные списки мечт, а осмысленные, душевные сцены для последнего звонка. Елена Витальевна очень на нас рассчитывает: приедет телевидение, а для нее это не шутки.
Каждый день после уроков я задерживаюсь либо в библиотеке, либо в кабинете литературы, либо в столовой – мне подходит любое место, где есть плоские поверхности и можно поставить ноутбук. Пишу миниатюры о школьных проблемах, делаю заметки о том, что тревожит учеников, запоминаю интересные высказывания, невзначай брошенные одноклассниками. Слова находятся в моей власти: абзац за абзацем я создаю уникальное произведение о том, каким был наш последний год в этой школе. Сценарий – единственная вещь в жизни, которой я по-настоящему управляю. Даже больше: повелеваю! Мне подвластен любой поворот в сюжете, а если захочу, могу даже прописать счастливый финал. Вероятность, конечно, минимальная, но мне нравится иметь такую возможность.
Шумка то появляется рядом, то исчезает. Он как ветер на Финском заливе: иногда тихий, даже ласковый, иногда сбивает с ног.
Репетиции «Плохой идеи» проходят трижды в неделю. Не сказать, что это много, но Слава все равно ходит с синяками под глазами и вечно уставшим лицом. Остальное время он тратит на работу, бабушку и «Бесов из леса». Хотя вместо тусовок с последними лучше бы делал уроки. Вот получит аттестат с тройками, и Санкт-Петербургский государственный институт культуры помашет ему на прощание ручкой.
Марфа шипит на Славу при каждом упоминании «Плохой идеи», а репетиции последнего звонка все больше напоминают затяжной конфликт интересов. Дело в том, что Марфа тоже написала сценарий. У нее – легкий текст, с шутками, танцами и оптимистичным финалом. Она хочет создать веселую атмосферу, а не слезное прощание. А у меня – история про взросление, про страх потерять себя. Про то, как сложно оставлять позади школу, друзей и привычную жизнь.
Директриса, видимо, сочла, что объединение на сцене двух несовместимых компаний – это педагогическая находка. На деле – это клетка, где нас заперли на потеху публике. Я, Слава, Полина, Марфа и Ваня хоть пока и не враждуем в открытую, но терпим друг друга из последних сил. Браво, Елена Витальевна!
– Девочки… – Слава разводит руками.
– Не вмешивайся, – как две разъяренные кобры, мы с Марфой шипим в унисон.
– Ох, – выдыхает Шумка. – У вас больше общего, чем вы думаете…
– Тебе недостаточно было присвоить все песни нашей группы? – кричит на меня Марфа. – Теперь хочешь и сценарий к рукам прибрать?
– Ты бросила друга в беде, а мне пришлось это расхлебывать! – бешусь я в ответ. – Не надоели подколодные игры? Всю жизнь будешь пользоваться тем, как легко Слава прощает обиды?
– Так, ну все, хватит. – Слава встает между нами, стараясь предотвратить конфликт, но меня уже не остановить.
– Не боишься, что он раскроет глаза в один прекрасный день и поймет, что ты ведешь себя так, будто приобрела на него авторские права! – пытаюсь оставить последнее слово за собой.
Марфа замирает. Не наигранно, по-настоящему. И я понимаю, что попала в точку – туда, где болит. Что бы ни произошло в тот день на отборочных, Слава для нее не забытое прошлое. Она верит, что он и будущее, и настоящее.
Марфа откидывает волосы с лица, резко выступает вперед и устанавливает со мной зрительный контакт.
– Сними свои розовые очки и оглядись по сторонам хорошенько, – советует мне она.
***
Иногда Слава встает на ее сторону, иногда на мою. Все по делу. Но каждый раз, когда он ее подбадривает, хвалит или того хуже – касается, я вздрагиваю, будто меня колют чем-то изнутри. Неприятно. Жжет. Мне хочется развернуться и бежать, не оборачиваясь, но я держу себя в руках.
Зато Марфа психует и покидает зал. Слава догоняет ее в два счета.
– Ты сердишься?
– Нет.
– Правда?
– Нет.
– Ну-ка посмотри на меня.
– Смотрю. Просто тебе не до этого: глаз не сводишь со своей ненаглядной Тайны.
***
Каждую свободную минуту, каждую перемену, любой незагруженный вечер мы используем, чтобы посочинять музыку. Для выступления на фестивале нам не хватает одной песни. Финальной.
Да, Слава уже не верит, что бабушка отпустит его в Сочи, но у меня есть план. Все схвачено!
Я бьюсь над текстом, Слава подбирает аккорды. У него музыка выходит слишком радужной, у меня – слишком трагичной.
– Это был рефрен или бридж? – спрашиваю, пытаясь вникнуть в его почерк.
Сидим на полу в репетиционном зале, между нами потертая нотная тетрадь.
– Я сам уже не понимаю, – шепчет он. – Кажется, это просто кусок мелодии, который не нашел подходящего места.
Никто из нас не смеется. Мы на грани выгорания: экзамены, репетиции, постановка для последнего звонка, – но все равно держимся вместе. Музыка пока не складывается, зато уровень доверия между нами возрастает, как крещендо.
День за днем тянутся романтичные школьные будни. Каждое утро в гардеробе меня встречает Славкина улыбка, он непременно сует мне в карман леденцы – привет от бабушки. А на протяжении дня мы устраиваем музыкальные перемены: правим черновики с текстом, переставляем аккорды, шлифуем мелодию. Творим, пока звонок не выдергивает из процесса. Выходные, по традиции, проходят в магазинчике Куролесовых: звонкие шутки, глупые настолки, горячий шоколад. Заслуженный отдых. А еще – новая лирика, приятные мелодии и шелковый голос Славы, от которого внутри становится теплее.
Вспоминаю, как любила сольфеджио и как вечера напролет проводила в музыкальной школе. Мама разделяла мой выбор… Ох, снова злюсь. На маму, на отца, на саму себя.
Слава меня поддерживает, ему нравятся мои наработки и новаторские решения. Он уже неплохо знает меня: может ловко ввернуть шутку, чтобы разрядить обстановку, или подобрать способ утешения. Повезло к концу учебного года обзавестись другом с влагостойкой жилеткой и крепкими нервами, но это случилось не сразу. Сначала он без конца твердил, что я упрямая, а я, в свою очередь, не забывала напомнить, какой он придурок. Но все налаживалось, когда мы брали в руки инструменты: там, где заканчиваются слова, начинается музыка.
***
К концу недели наши с Марфой ссоры переросли в театр абсурда. Тем временем Полина с Ваней настолько устали от вражды, что сдружились. Надежный из них вышел тандем, ничего не скажешь: у обоих четкие планы на жизнь, трезвый рассудок, уважение к тайм-менеджменту. Они разработали для нас с Марфой расписание: когда говорить, когда молчать, когда выйти проветриться.
Главный предмет наших споров – сюжетная линия. Я хочу тонкую мораль, камерную драму, она – пеструю массовку, индийские танцы и торт в лицо.
Каждый раз, когда Слава встает на ее сторону, я чувствую, как во мне поднимается буря, а в горле застревает ком нецензурных слов.
– Я просто думаю, что в этом спектакле действительно должен быть светлый финал, – говорит Слава, измеряя шагами пространство между сценой и зрительным залом.
– Подумай еще, – язвлю я. – Сколько ты общаешься с Марфой? С пятого класса? Ты просто привык к ее извечному «Ералашу»…
– Серьезно? – Марфа вскидывает брови. – То есть ты искренне полагаешь, что твоя мрачная трагедия и есть то, чего хотят наши зрители?
– Это не трагедия. Это искусство, – передразниваю ее слащавый голос. – Последний звонок – он про прощание: с детством, со школой, с друзьями.
– Друзьями? Будто они когда-то тебя волновали… – Марфа закатывает глаза.
– От «подруги года» слышу, – с упреком произношу я. Спешу напомнить, как она предала дорогого сердцу товарища.
– Разуй глаза уже. Ты как зашоренная лошадь, – Марфа искрит подобно оголенному проводу. – И имя для кобылы подходящее…
Я вскакиваю на ноги, Ваня хватает меня за плечи. Полина удерживает Марфу за талию.
– Окей. Пять минут перерыв, – предлагает Ваня.
Слава молчит.
Он всегда делает это – тушуется перед ней. Окончательно не выбирает сторону. И каждый раз, когда он шагает в ее направлении, я начинаю дышать чаще, а потом ненавижу себя за это.
Больше всего меня бесит, что со Славой мне бывает так спокойно, как ни с одним другим человеком. Он заглядывает ко мне в класс с бумажным пакетом:
– Угадай, какой внутри маффин?
– Из школьной столовки?
– А ты хороша! – подмигивает он.
И мы едим лакомство вместе, не переставая обсуждать музыку.
Но после уроков я спускаюсь по лестнице и вижу, как он дотрагивается до руки Марфы. Мимолетно, непреднамеренно, просто касание вскользь. А мои ладони уже сжимаются в кулаки.
В этом запутанном мире Федя – самый стабильный человек. В отличие от занятой Полины, подловить которую непросто, я всегда знаю, где найти Куролесова: в книжном магазине. Что бы ни случилось, он будет ждать меня там. С ним мы шутим, обсуждаем супергероев, он выписывает мне табы для барабанов, а я помогаю ему навести порядок на витрине. Он почти никогда не лезет мне в голову, и это удобно.
Вприпрыжку спешу к уютному книжному бутику: заказала для Феди коллекционный выпуск комикса, который он давно разыскивает. Ухватила на «Авито»! Охотилась днями и ночами.
Заглядываю в окно, хочу скорчить ему рожу и замираю. Марфа стоит у прилавка, в руках у нее томик Чехова, а на лице – выражение, которого прежде я никогда не наблюдала. Она делает вид, что заинтересована в том, что вещает Куролесов. Сцена была бы почти трогательная, если бы я не знала: она с ним играет!
Федя выходит из-за стойки, что-то говорит ей, та жеманно кивает и получает огромный леденец в форме сердца.
Марфа смеется, слегка склоняет голову. Они продолжают трепаться, стоя так близко, что кажется, вот-вот поцелуются!
Зачем она так поступает? Куролесов не из тех парней, что могут ее заинтересовать! Она типичная звезда школы, а он – ботаник со странным чувством юмора!
Я знаю, что Марфа вытворяет это назло! Хочет влюбить Федю, настроить против меня и разрушить нашу группу! Нашу дружбу!
И все это в отместку за то, что я частично забрала у нее внимание Славы. В чем она сама же и виновата. Вот стерва! Не допущу!
В голове уже созрел план: строчу Феде сообщение, разъясняю, что к чему. Работаю на опережение, пока эта мегера с чувством собственничества окончательно не вскружила ему голову. В ответ он присылает мем:
«Вижу красный флаг и думаю – ну красиво же!»
Выпрямляю спину, чувствую, как между лопатками вспыхивает жар. От обиды. От неожиданности. От ревности? Нет. Это не про любовь. На слове «любовь» в мыслях всплывает Слава, и я нервно трясу головой, прогоняя его образ.
Просто Федя – мой человек. Мой спасательный круг. А теперь и он на грани дрейфа.
