Текст книги "Так себе идея (СИ)"

Автор книги: Палома Оклахома

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

Глава 27

Питер-Москва

Петербург будто прощается с нами: начинает накрапывать дождь, окна медленно запотевают, мостовые покрываются влажным блеском, напоминающим расплывшиеся мазки акварели. Мы с Полиной развалились на заднем сиденье, Славка таскает из пакета один шоколадный батончик за другим, Федя бубнит что-то про пробки. А я прижимаюсь лбом к холодному стеклу и думаю о маме. Могла ли она представить, куда заведет меня наш безобидный список желаний?

Слава тянется к бардачку, выуживает кассету из бабушкиной подборки и вставляет в магнитолу. Из динамиков вырывается: «Нас не догонят». Федя, будто вдохновившись композицией, ловит момент, ловко выруливает из пробки, и наш «Жучок» выскакивает на скоростное шоссе. Через каких-то шесть-семь часов мы окажемся в Москве, и от предвкушения на лицах у всех проступают одинаковые воодушевленные улыбки.

Федя сосредоточен: обе руки на руле, взгляд приклеен к трассе. Слава следит за навигатором: подсказывает съезды, скоростные ограничения и бензоколонки. Полина всерьез взяла на себя обязанности старшей по безопасности: каждые два часа короткие передышки, чтобы наш водитель мог размяться и глотнуть воды, а санитарные остановки и заправка топлива превратились в мини-планерки: никого ли не укачало, не разрядились ли телефоны, не потеряны ли паспорта.

Я просто сижу и смотрю в окно.

За стеклом дорога, по которой я никогда не ездила. Каждый километр уводит нас дальше от привычного мира. Я не знаю, что будет в конце маршрута, но это не пугает, потому что с Федей и Полиной все будет по уму. И потому что Слава рядом. Мы доберемся до финиша, в этом нет ни малейших сомнений.

– Кто следующий ставит музыку? – интересуется Слава, когда мы забираемся в машину после очередного перекуса. Обедали верхом на багажнике, зато с видом на реку и старый мост.

– Я! – тут же отзывается Полина, бросается к переднему сиденью, заныривает в салон и захлопывает за собой дверцу.

– Э-э-э, – Слава пытается вернуть свое ВИП-место, но Полина уже пристегнулась и заблокировала замки. – У меня ноги длинные!

– У меня тоже! – Она высовывает язык. – Все, Шумка. У нас демократия! – Полина победно хлопает ладонью по бардачку.

Славе остается только подчиниться. С театральным вздохом он забирается назад, распластывается на сиденье и почти ложится мне на колени.

– Терпи, герой, – щекочу его.

Полина выбирает кассету со сборником хитов некоего дуэта «Модерн Токинг», и Слава окончательно поникает. Он медленно стекает вниз, пока его колени не упираются в заднюю дверь, а нос – в мою прическу.

– Можете меня высадить где-нибудь под Вышним Волочком? – обреченно бормочет он. – Построю там шалаш, поймаю дзен и постараюсь выкинуть из головы ритмы восьмидесятых.

Федя ухмыляется, Полина увеличивает громкость. Поездка обещает быть легендарной.

Протягиваю Шумке спасительный наушник от айпода. Попросила Мирона загрузить мне дорожный плейлист: сейчас играют «Почти понедельник».

– Спасибо, – с благодарностью выдыхает он. – Здесь появляются видео от твоей мамы?

– Да, вот они. – Открываю папку, в которой так и не тронут третий файл. – Никак не могу решиться и посмотреть новое послание.

– Что тебя останавливает?

– Злюсь на нее за секреты, интриги, измену. А так хочется испытывать другие эмоции… – шепчу я. – Может, вместе послушаем?

– Ты уверена? – Слава встряхивает головой, отбрасывая с лица челку. – Это ведь очень личное.

– С тобой не так тревожно.

Шумка втыкает наушник и подставляет мне широкое плечо. Я опускаюсь ниже, утыкаюсь носом в его «спасательную жилетку» и нажимаю на «плей». Слышу, как его сердце колотится. Мое тоже набирает обороты.

Изображение темное, сначала я вижу не маму, а только расфокусированную комнату, краешек книжной полки и огонек свечи. Потом камера поворачивается: мама фиксирует ее и опускается на кровать. Сидит в той пижаме с лимонами, которую терпеть не могла, но которая была ей так к лицу. Волосы убраны в небрежный пучок, кожа бледнее, чем на предыдущих записях, но глаза ясные.

– Привет, зайка, – говорит она спокойно, будто мы разговариваем каждый день. У меня внутри все переворачивается. – Я вот о чем думаю… Мне ужасно жаль, что ты проводишь… – Она заминается, делает паузу. – Проводила… все вечера у моей кровати. Ты должна была жить свою лучшую жизнь, а я затянула тебя в трясину. Унылые посиделки в четырех стенах вместо того, чтобы целоваться с мальчишками, кататься на электричке в соседний город, играть на барабанах.

Мои пальцы сильнее сжимаются на айподе. Слава замирает. Его плечо напрягается, глаза то медленно опускаются вниз, то снова возвращаются к экрану, где мама сокрушается, что забрала у меня возможность репетировать чаще.

Слава откидывается назад, прикрывает глаза и медленно выдыхает.

Я отодвигаю наушник и касаюсь его руки.

– Все в порядке?

Он не отвечает.

– Слав?

Его подбородок дрожит. Он резко тянется к окну, пускает в салон воздух.

– Я все гонял тебя из репетиционного зала… А это было единственное время, когда ты могла играть… Ведь вечера ты проводила с мамой?

– Слав, ну откуда ты мог знать. Не бери в голову.

Он начинает глубже дышать. Понимаю: старается остановить накатившие эмоции. Его лицо краснеет, и он делает еще один глоток воздуха, после которого задерживает дыхание.

– Слава?! Тебе плохо? – тут же поворачивается Полина. – Федь, тормози!

Федя от испуга нажимает на тормоз. Машина резко берет вправо к обочине, мы подрезаем жигуленка, получаем в свой адрес нецензурный жест от разъяренного водителя и протяжный гудок, а затем влетаем в яму. Что-то под колесами громко выстреливает.

Федя, побледнев, резко поворачивает голову к приборке, потом к Славе.

– Ты как?

– Да при чем тут я… – бормочет Слава, а Федя уже выравнивает руль.

Пока мы катимся по обочине, все в салоне дергается и гремит, как будто мы едем на стиральной машине. В окнах мелькают дорожные столбики и взгляды изумленных попутчиков. Вздрагиваю и хватаюсь за ручку двери.

– Фух, прибыли, – выдыхает Федя, переводя рычаг в паркинг.

– Неужели колесо пробили? – ужасаюсь я.

– Тебя, Куролесов, на курсы каскадеров надо, – бубнит Полина, дает ему подзатыльник и вываливается на гравий.

Я – следом. Под ногами хрустят камни, в ушах гудит, щеки горят. Слава с Федей обходят машину со всех сторон и останавливаются у капота, готовые огласить приговор.

– Пробито, – хмурится Федя, присаживаясь у переднего правого колеса.

Слава начинает рыться в инструментах, вытаскивает аварийный треугольник и пачку сигнальных жилетов.

– Так… с чего начнем? – Он вопросительно смотрит на Федю.

– Думаю… – Федя чешет затылок. – Как бы поступили взрослые в такой ситуации?

– Федь, мы взрослые.

– А, точно. Надо расписать план. По пунктам.

Ребята отходят в сторону и заводят какой-то разговорный клуб. Стоят плечом к плечу, спиной к машине и сосредоточенно обсуждают вопрос, как на медицинском консилиуме.

Мы с Полиной молча переглядываемся. Достаем из багажника домкрат. Полина снимает куртку, стягивает волосы в хвост и присаживается у колеса.

– Держи болты, Тай. Только не роняй в траву.

– Есть, командир.

Пока мальчики строят гипотезы, мы с Полиной уже на корточках. В девятом классе ее папа возил нас в поход, мы пересекали ручей и пробили колесо. Тогда-то нам и было даровано мастерство «переобувки». Отец Полины утверждал, что однажды эти знания спасут нам жизнь. Домкрат скрипит, не поддается сразу – приходится всем весом на него наваливаться.

– Почему так туго идет? – хрипло выдает Полина, вытирая лоб рукавом. – Может, он просто декоративный?

Я сиплю от натуги и смеха, но продолжаю работать. Полина ловко проверяет устойчивость, ставит подстраховку из доски, найденной на обочине. Колесо не сдается: встаю обеими ногами на ключ.

– Слышь, Тай, считай, у тебя бесплатная качалка.

– Ага, лучшее кардио, – пыхчу я.

Мы сопим, ворчим, но не сдаемся. Женская доля в дорожных условиях – это не глянцевые зарисовки, а грязные колени и волосы, в которых застряла трава.

– Может, нам на минималках до ближайшего сервиса докатиться? – предлагает Слава, сверяясь с самодельной картой.

– Только если ты будешь из окна рукой баланс держать, – реагирует сарказмом Федя.

– Буду нашей ласточке на ходу шептать комплименты. Тогда она растрогается и точно доедет! – не сдается Шумка.

– А если мы позвоним в ДПС?

– Гениально, Федь. Прокатимся в обезьянник за ложный вызов.

Я не выдерживаю, ржу над ними. Полине не до смеха.

– Мальчики! – зовет она. – Вам осталось только притащить запаску и прикрутить колесо на место. Остальное мы сделали. Заканчивайте свой клуб юных теоретиков и погнали!

Ребята оборачиваются. Слава раскрывает рот. Федя приподнимает брови.

– Подождите. Вы… вы уже?! – Федя первым бросается к нам, помогает откатить резину с проколом, Слава хватает ключ.

Вчетвером мы работаем быстро, слаженно. И вот колесо на своем законном месте.

– Ну и ну, – повесив нос, принимает работу Федя. – Я больше не чувствую себя главным в этой поездке.

– Ты им и не был! – Полина прыскает. – Главной всегда была я.

Стоим посреди трассы в сигнальных жилетах, но теперь мы не новички, а команда, прошедшая первое испытание. Если и дальше будем работать так сплоченно, все окажется нам по плечу.

Глава 28

Паркуемся в самом центре Москвы, папа пропускает нас под шлагбаум и спешит помочь с вещами. Я замечаю, как у него дрожит рука, когда он берет мой чемодан. Эдуард Рождественский волнуется? Всегда безупречно выбритый, одетый с иголочки, непоколебимо уверенный в себе, на мгновение папа предстает передо мной трогательным, растерянным мальчишкой.

– Ну, здравствуйте, дорогие друзья! – Он широко улыбается, чуть перегибая в радушии. – Как же я рад всех видеть. Маша, ты посмотри, какие у нас гости!

Мария обнимает меня первой, затем тепло здоровается с ребятами. В приветствии не дежурное гостеприимство, а то редкое участие, с которым встречают действительно дорогих сердцу людей.

– Проходите скорее, стол уже накрыт. Быстрый ужин – и отправляемся смотреть столицу! – улыбается она.

Папа крепко пожимает Славе руку.

– Слава, дружище! Рад снова тебя видеть! Тайна говорит о тебе без умолку!

– П-а-а-п! – взвизгиваю, словно он выдал государственную тайну. Уши горят, лицо пылает. Он нарушил закон солидарности отцов и дочерей! Раскрыл мою симпатию!

Слава расплывается в хитрой улыбке.

– И что она рассказывала?

– Не твоего ума дело! – толкаю Шумку в бок, да побольней.

– Ай! – Он потирает место под ребрами. – Эдуард? Прольете свет на Тайну?

– Э-э, ну… – Папа смущенно замолкает под моим взглядом.

– Сказала, у тебя аллергия на морепродукты. Так что на ужин птица. Идемте скорее, пока все не остыло, – спасает ситуацию Маша и подмигивает мне. Вот же мудрая женщина!

Расселяемся по комнатам. Мальчишки получают бывшую спальню Таланта, теперь переоборудованную в кабинет. Светлая, с балкончиком, где стоит винтажный плетеный столик, и окнами, выходящими на Чистые пруды. Федя первым захватывает кожаный диван, а Слава обреченно соглашается на надувной матрас – с его ростом хоть вытянуться можно.

Мы с Полиной заезжаем в мою бывшую детскую. Толкаю дверь, уверенная, что и здесь давно все переделано. Комната Таланта превратилась в офис на дому, пространство Забавы – в гардеробную мечты с зеркалами в полный рост и стойками для платьев. Я почти уверена: моей комнате тоже досталось. Но нет. Все на своих местах.

Кровать под потолком, под ней домик с деревянным каркасом и веревочной лестницей. Пестрое лоскутное одеяло, фосфорные звездочки, рисунки на стенах, игрушки в тканевых коробках, стопки настольных игр. Ни письменного стола, ни полок с учебниками здесь нет, ведь у отца мы бывали только на каникулах. Воспоминания об этом месте – ничто иное, как свобода и бесконечное веселье.

Папа не просто сохранил комнату, он будто законсервировал мое детство: уберег от времени, от перемен. Я повзрослела, а она осталась прежней. И теперь, стоя здесь, окунаясь в беззаботное прошлое, я понимаю: папа всегда любил меня. Всем сердцем.

На ужин – утка, запеченная с апельсинами и розмарином, молодой картофель с чесночным маслом, салат из свеклы с козьим сыром и грецкими орехами. Домашний облепиховый морс в стеклянном графине завершает композицию. Уютно. Черт, как же я рада за папу!

Федя не успевает жевать: с присущей ему невозмутимостью рассказывает, как на вступительных испытаниях недоброжелатели подменили ему ноты. Вместо настоящего билета он вытащил фальшивый и был вынужден исполнить «Пиратов Карибского моря» в версии Джаррода Раднича.

– Я уже думал: ну все, провалил экзамен. Придется поступать в следующем году. Но нет, пальцы сами забегали по клавишам, сыграл очень чисто! В зале сидел представитель аттестационной комиссии от Союза композиторов России. Он подскочил и начал стоя аплодировать.

Папа восхищенно качает головой, Мария широко улыбается, от рассказа у нее перехватывает дух, а Полина подкидывает:

– Ого, да у нас не пианист, а живая легенда в единичном экземпляре!

Слава откидывается на спинку стула и произносит:

– Уметь импровизировать, когда все рушится, – редкий дар.

– Ты сам с похожим даром родился, – подмигивает Федя. – Если бы не твоя настойчивость тогда, на отборочных, нас никогда бы не объединила одна сцена. А теперь мы не только на полпути к фестивалю, но и на пороге новой главы жизни.

Я краем глаза замечаю, как лицо Славы на мгновение меняется. Он опускает взгляд, будто услышал что-то слишком личное. Щеки чуть бледнеют, и, хотя он тут же натягивает улыбку обратно, в ней нет ни привычной легкости, ни яркого света. Он больше не прикасается к тарелке, не участвует в разговоре, не шутит. Пытается стать незаметным. Мне страшно знакомы эти чувства.

Папа вдруг поворачивается к нему и кладет руку на плечо.

– Шумка, знаешь, у Тайны тоже есть дар – видеть людей насквозь. Если уж она кого подпустила близко, значит, в человеке действительно есть достоинство. Вон, посмотри на Полину! Лучшая из лучших! Уважаю, сынок. Уважаю за стойкость, за честность, за то, что на тебя можно положиться!

Слава замирает. Не сразу осознает услышанное. В его глазах вспыхивает что-то, похожее на растерянность, на смену которой приходит боль. Он кивает благодарно, но неуверенно и, не найдя слов, делает глоток воды, словно пытается справиться с комом в горле.

Как же меня волнует его переменчивое настроение.

– Не обращай внимания, отцы считают своим долгом позорить дочерей перед друзьями. Это какое-то негласное правило, – шепчу с улыбкой.

После десерта выходим гулять. Вечерняя Москва сияет, как будто нарядилась специально для нас. Воздух свеж, небо чистое, а улицы окутаны мягким светом.

– Ну-ка, встали под прожектор! Отлично! Федя, голову выше! Слава, обними уже Тайну – мне нужно больше химии! – командует Полина, водя телефоном в разные стороны. Подбирает кадр.

– Полин, отключай режим «авторитаризм» и «фотодеспотизм»! – бурчит Слава, но тянет меня к себе и сжимает в объятиях. Его руки сходятся у меня на солнечном сплетении, и я замолкаю. Мир замедляется, дыхание перехватывает. Сердце забывает, что надо гнать кровь.

Контент уже в сети: истории, клипы, мемы. У «Плохой идеи» всплеск активности на страничке: лайки, репосты, комментарии. «Заверните мне такого Федю!», «Полина – королева контента!», «Руки прочь, Слава – мой будущий муж!», «И как разгадать эту Тайну?».

Ярмарка в Камергерском переулке встречает шумным весельем: народная музыка в современных аранжировках, разноцветные огни, умопомрачительные запахи. Гирлянды качаются на ветру между фонарями, на прилавках расписные пряники, пузатые самовары и блины с разными начинками. Люди смеются, снуют туда-сюда, обнимаются, делают селфи.

Федю со Славой тут же поглощают ярмарочные состязания, и они растворяются в толпе. Бросают кольца, стреляют по мишеням, встают в очередь за сахарной ватой. Я невольно расплываюсь в улыбке: забавно наблюдать за ними – хохочут как дети, соревнуются как взрослые, то подтрунивают друг над другом, то подбадривают один другого перед каждой новой аркадой. Атмосфера вечерней Москвы нравится мне все больше: у каждого из нас в руке по стаканчику с горячим чаем и по вертушке с корицей.

Федя выигрывает селфи-палку. Полина тут же вцепляется в нее как в реликвию, а Куролесов театрально припадает на одно колено и, склонив голову, передает ей артефакт, точно это меч Короля Артура.

– Все, теперь я ваш личный оператор, – заявляет Полина и моментально запускает прямой эфир.

Папа с треском проваливает все конкурсы, психует и скупает призы с прилавка: ушанки с цветным мехом для парней, а нам с Полиной и Машей – кокошники. Надеваем головные уборы и всей компанией пытаемся впихнуться в фотобудку. До конца влезть в объектив не выходит: из-под занавесок кабины торчат то руки, то ноги, то носы, то пятые точки.

Слава направляется к баскетбольному кольцу, сжимает мяч и быстро обводит взглядом толпу. Вокруг уже собрались зрители: папа с Марией машут руками, Федя кричит:

– Шумка, давай!

Полина, забравшись повыше, записывает видео.

Первый бросок – чисто в кольцо. Толпа ахает. Второй – с отскоком от щита. Мяч чуть колеблется, но тоже заходит в корзину. Перед третьим Слава делает шаг назад, прищуривается, оценивает угол и расстояние, будто просчитывает траекторию. Зрители вокруг замирают, кто-то снимает на телефон, кто-то выкрикивает напутствия.

Выверенный бросок. Мяч описывает идеальную дугу и влетает точно в сетку. Полина визжит от восторга, Федя делает победный жест в воздухе, Маша хлопает в ладоши. Папа выдает неприлично громкий свист, как болельщик на стадионе.

Сотрудница ярмарки выходит из подсобки, с трудом удерживая в руках панду размером с настоящего мишку. У игрушки сиреневый жилет, букет лаванды в лапах и слегка помятая физиономия.

– Я уж думала, никто сиротку домой не заберет, – фыркает девушка, вручая Славе заслуженный приз. – Два месяца ждала своего героя!

– Я выиграл ее для тебя, – говорит он спокойно и уверенно, и я не сразу понимаю, к кому он обращается. Его не видно за плюшевой зверушкой. – Только не спрашивай, как мы ее в машину впихнем.

Мое сердце уходит в пятки. Беру панду и проседаю под весом, Слава не отпускает руки, чтобы подстраховать меня. Моргаю и не могу вымолвить ни слова. А Шумка все не спешит отводить взгляд. Я почти плачу от счастья – момент словно сцена из фильма про любовь!

– Мы назовем ее Пандой-Лавандой, – смущенно выдавливаю я.

Полина потирает руки и выходит в прямой эфир:

– Голосуйте в комментариях: влезет ли Панда-Лаванда в салон и доедет ли до фестиваля?!

Где-то впереди конкурс, сцена, взрослые решения. Но сейчас – просто вечер в Москве, под крылом у папы, бок о бок с верными друзьями. Мне хочется, чтобы этот момент продлился чуть дольше, ведь он один из тех, что остаются в памяти навсегда.

Мне все казалось, что успех впереди, где-то за крутым поворотом, за живописным горизонтом. Я ждала, что вот-вот начнется настоящая жизнь, и едва не проглядела, что безгранично счастлива прямо сейчас! Жизнь – это то, что с нами происходит, пока мы строим планы.

***

Полина уже сопит, прижавшись носом к гигантской игрушке, а я лежу с открытыми глазами, вслушиваясь в шаги и голоса за дверью. Федя в который раз спрашивает, не нужна ли кому-то ванная, в ответ получает тишину и ныряет в душ. Я встаю, выскальзываю из комнаты и на цыпочках подкрадываюсь к двери папиного кабинета. Щелкаю ногтем по косяку. Не решаюсь постучать громче.

– Слав, ты не спишь? – шепчу в щель.

Дверь открывается, Слава жестом приглашает меня внутрь и манит на балкон. С улицы доносится гул города, гудки машин и перекличка ночных птиц. На деревьях проглядываются первые листья – весна все увереннее вступает в свои права.

Слава молчит, облокотившись на перила. Я встаю рядом и кладу голову ему на плечо.

– Спасибо за этот вечер. И за Панду-Лаванду. А еще спасибо, что поверил в меня и вытащил на сцену «опЭры». Тогда я и представить не могла, как сильно ты изменишь мою жизнь.

– Надеюсь, изменения к лучшему? – улыбается он.

– Ну ты и зануда!

Он чуть склоняется ко мне и чмокает в макушку. Его губы едва касаются волос, но от нежности поцелуя по моей спине пробегает дрожь. Я не двигаюсь. Просто стою, прислушиваясь к ощущениям в теле. Чувствую бабочек.

Он молчит, его рука накрывает мои пальцы.

– О чем ты хотел поговорить? Тогда, после нашего выступления на отборочных, – решаюсь спросить. – Меня не отпускает чувство, что ты не озвучил нечто важное.

Слава вздыхает и отвечает не сразу. Смотрит куда-то вглубь улицы, будто ждет, пока слова соберутся в предложения.

– Тайна, дело в том, что… – Его голос чуть колеблется, он набирает воздух в легкие и выдыхает.

Смотрю на него. И в первый раз за все наше знакомство мне становится не по себе. На той сцене произошел тяжелый для Славы момент, а я каждый раз будто намеренно лезу в самое зыбкое место: в его память, в то, с чем он уже по-своему справился, прожил, отпустил. Шумка выбрал простить «Бесов» и сохранить дружбу, как бы это меня ни раздражало, а еще он столько сделал для нас, столько сил вложил в то, чтобы мы стали настоящей группой. Ну зачем я ворошу прошлое?

Медленно подаюсь вперед, приподнимаюсь на носки и прикасаюсь губами к его щеке. Кожа горячая, пахнет Машкиным клубничным гелем для душа. Я смыкаю губы и негромко чмокаю его, стараясь сгладить неловкий разговор ловким поцелуем. Хочу, чтобы он чувствовал мою поддержку. Слава расплывается в улыбке, и прежде чем я успеваю отстраниться, его губы встречаются с моими. Я прикрываю ресницы, он прижимает меня к себе.

Федя вваливается в комнату в одном полотенце. На плечах – капли, на лице – выражение триумфа. Рука делает характерный жест, позволяющий понять, что сейчас я стану свидетельницей стриптиза.

– А-а-а! – взвизгиваю и прячусь лицом в плечо Славы. – Подожди, я уже ухожу!

– Никакой приватности в этом доме! – заявляет Федя с невозмутимостью императора. – Сначала Полина ко мне в душ зашла, потом Маша! Теперь ты подстерегаешь! Какое-то проклятие! Еще не стал знаменитым, а уже круглосуточно примагничиваю женщин!

Я хохочу и уношусь прочь по коридору, тапочками цепляясь за ковры. Смех еще дрожит в груди, когда закрываю за собой дверь и стекаю по ней спиной.

За стеной балкон, ночь, шум московских улиц и парень, в которого с каждым днем я влюбляюсь все сильней и сильней. Нет, я не про Федю.