Текст книги "Так себе идея (СИ)"

Автор книги: Палома Оклахома

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)

Глава 3

Нахожу спасение в женском туалете на втором этаже. Умывальники выстроились вдоль стены, зеркало с подсветкой отражает мое перекошенное лицо: глаза покраснели от слез, щеки горят, словно я только что пробежала марафон. Сажусь прямо на крышку унитаза и утыкаюсь лицом в ладони. Здесь никто не будет смотреть на меня с пониманием. Или хуже – с жалостью.

Внутренний ураган выплескивается наружу потоком гневных высказываний и нескончаемыми слезами. Злость, чувство предательства. И пустота.

Дверь тихо приоткрывается.

– Тай, ты тут?

Забава. Конечно. Кто же еще побежит за мной по офисным коридорам, не обращая внимания на косые взгляды хмурых адвокатов?

Я не отвечаю. Только шмыгаю носом, подавая сестре своеобразный сигнал СОС.

– Я принесла воду… и салфетки. – Она открывает дверь и аккуратно присаживается на корточки напротив. – Тайна, пожалуйста, дай представителю власти довести процедуру до конца. Это его работа. Мирон обязан выполнить то, о чем попросила мама.

Я прижимаюсь лбом к коленям и фыркаю. Слышу учтивый кашель, за которым раздается голос:

– Простите… Я, эм…

Опять этот никчемный клерк, я уже ни с чем не перепутаю неуверенные нотки его голоса.

– Господи, – шиплю на него. – В каком университете вас учили подписывать документы в туалете?

– Я знаю, как близки вы были со своей матерью, Тайна. Она приготовила для вас нечто иное. Мне просто… осталось отдать вам конверт.

– Показывайте! – воплю я.

– На видео вы найдете все инструкции. – Мирон протягивает мне небольшой крафтовый пакет.

– Что это? – Забава наклоняется ближе.

– Не знаю, – шепчу я и медленно вытаскиваю содержимое. Айпод. Таких уже лет сто не производят. Еще есть потрепанный лист бумаги, сложенный вдвое. Края обветшали, чернила чуть выцвели. Узнаю мамин почерк с первого взгляда.

– Это список желаний, – с трудом бормочу. – Наш с мамой. Когда-то, лет в девять, я болтала все, что в голову взбредет, а она записывала.

Забава проводит пальцем по строкам, будто прикасается к реликвии.

– «Вдарить по тарелкам при зрителях», – читает она и хохочет, – «быть милой папиной дочкой», «отправиться в путь с картой сокровищ», «заснуть под звездами», «побывать в двух местах одновременно», «попасть в бурю аплодисментов», «потанцевать на выпускном с самым крутым парнем».

Я поджимаю губы. Этот наивный список рождает слишком тяжелые воспоминания. Забава смотрит на меня с умилением и открывает рот, чтобы заговорить, но я перебиваю:

– Пусть всегда будет небо, пусть всегда будет мама, пусть всегда буду я, – продолжаю за нее и взрываюсь. – Это бред сумасшедшего! Детский лепет! Бесполезный мусор!

Я с яростью комкаю памятный лист и швыряю в корзину. Мирон вздрагивает и в ужасе прижимает руки к щекам. Он ведет себя так, будто я уничтожила бесценный артефакт! Ну что за олух.

– Ребенок замечает то, чего не видят взрослые, – тихо говорит он. – Детские желания – это не пустые фантазии. В них проявляется подлинное.

Тоже мне философ.

– А ваша мама… Она умела слышать сердцем.

Забава поворачивается к нему, в ее взгляде что-то меняется. Она завороженно и с теплотой смотрит на этого клоуна в нелепом галстуке. На секунду в уборной повисает пауза.

– А вам я предлагаю послушать ушами: это женский туалет! Ступайте прочь, господин Правдин.

– Тайна, когда придет время, свяжитесь со мной. У Забавы есть визитка. – Он делает учтивый поклон и уходит прочь, а сестра зачарованно глядит юноше вслед.

***

У Забавы слезятся глаза: то ли от аллергии, то ли от воспоминаний. Радио приглушенно бормочет, Талант ведет автомобиль и распинается о том, что заказал столик в лучшем ресторане. Мы слушаем его вполуха – каждый погряз в своих мыслях.

– Мама хотела бы, чтобы мы вот так проводили праздники! Вместе.

Я смотрю на экран престарелого айпода. Он уже даже не включается.

– Отвези меня домой, – прошу брата.

– Тайна! Ты с ума сошла? Это твой день рождения!

– Вот именно, что мой, и я прошу только одного: закиньте меня домой и оставьте в покое.

К вечеру квартира наполняется запахом еды, тихой музыкой и неловкими диалогами. Брат с сестрой прислушались к моему желанию и доставили домой, но не оставили в покое. Зовут за стол.

– Я хочу побыть одна! Ну что тут непонятного?

Забава пытается меня растормошить, Талант – рассмешить. Оксана ведет себя мудро: она единственная, кто позволяет мне побыть невидимкой. Как же я ей благодарна. Но лучше всех выступил папа: вообще не приехал. Мой идол.

Все, что мне нужно, – просто исчезнуть. Хотя бы на сегодня.

В кармане худи покоится облезлый айпод – словно реликвия из другой эпохи. Я достаю его, рассматриваю со всех сторон и нажимаю на круглую кнопку. Ноль реакции. Надо подпитать батарейку.

Кидаю плеер на пол и начинаю рыскать по дому в поисках зарядки. Конечно, никакая универсальная не подходит: устройство слишком древнее. Переворачиваю ящики, открываю коробки из-под техники, заглядываю даже в пакет с елочными игрушками – чем черт не шутит. Где-то в недрах письменного стола Забавы нахожу нужный провод. Такой же несчастный и скрученный, как мои нервы.

Пока айпод заряжается, сижу у розетки и смотрю, как на экране появляется знакомое яблочко, за ним – список файлов. Ура, сработало! К просмотру доступно видео. Весит немного, название не говорит ничего: указана лишь дата. Записано за пару месяцев до того, как мама…

Нажимаю на «плей».

Мама сидит в кресле в светлом кардигане. Волосы собраны в мальвинку, лицо спокойное, глаза сияют. Ее любимая чашка дымится на столе.

– Привет, моя девочка. Если ты это видишь, значит, наступил твой семнадцатый день рождения. Я безмерно горжусь тобой и очень тебя поздравляю. Скорее всего, ты сейчас в критической стадии ярости. – Мама кривит губы, ее лицо приобретает виновато-смешливое выражение. Щеки втянуты, глаза просят прощения.

– Это не смешно, мам! – выпаливаю я вслух, хотя знаю, что она меня не услышит.

– Это не смешно, я знаю, – говорит мама, и голос ее звучит так, будто мы и правда разговариваем. – Злость – это нормально. Она пройдет.

Голос теплый, живой, настоящий. Я не замечаю, как начинаю плакать, а мама, слегка улыбаясь, поправляет край пледа.

– Я хочу, чтобы ты знала: быть собой – самое важное.

Мама делает паузу. Выдыхает.

– Я знаю, что сегодняшняя встреча не оправдала твоих ожиданий, Тайна. Сейчас тебе кажется, что земля уходит из-под ног, а привычный мир рушится. Но это не испытание, а возможность исцеления.

Помни, такая мелочь, как наступление смерти, не отменяет того, что я все еще твоя мама. Кто, как не я, подскажет, в какую сторону двигаться? Начни с одного шага. С первого пункта. Поверь, дальше станет легче, а я буду рядом. Всегда.

Когда ты выполнишь одну строчку из нашего списка, свяжись с Мироном Правдиным. Он поможет тебе получить доступ к следующему посланию. А когда выполнишь все – получишь вот это.

В ее руках появляется цветастый картонный конверт. Интересно, что в нем?

– Я верю в тебя, моя Тайна. Целую и обнимаю, крепко-крепко. До скорой связи.

Видео заканчивается, экран гаснет, а я сижу на полу с айподом в руках, сжимая его так сильно, будто это мое сердце, выпавшее из груди.

Впервые за весь день мне хочется встать. Сделать шаг. Просто потому, что она верила.

Я не готова праздновать. Не хочу тортов, свечей и улыбок, выдавленных через силу. Но хочу вспомнить, зачем вообще жила раньше. И где-то в глубине сознания всплывает слово: музыка.

Подхожу к окну. Город светится. Вспоминаю, что сегодня – отборочный тур на фестиваль. А у меня заготовлен билетик.

Накидываю пуховик, надеваю шапку, которую связала мама. Пойду посмотрю на тех, кто еще верит в свою мечту.

Мама бы это одобрила.

Глава 4

Я опоздала к началу, но, кажется, поспела на финальные титры. Стою у стены и сжимаю бутылку минералки так крепко, словно это спасательный круг. Руки липкие, плечи дрожат, грудь учащенно вздымается. Не за этими переживаниями я сюда пришла!

Сцена передо мной – закрытая площадка фестиваля, куда пускают только по бейджам. Бэкстейдж кишит продюсерами, представителями лейблов, звукоинженерами и прочими деятелями искусства. На танцполе клуба сотни подростков: коллективы из разных городов, бойз-бэнды в блестящих куртках, артисты, танцоры, сольные исполнители. На лицах участников яркий грим, на шеях светящиеся фосфорные ожерелья, в глазах страсть к музыке. Отборочный тур фестиваля «опЭра» – это один из редких шансов выстрелить без связей. Это квантовый скачок из школьного зала в мир глянца и шоу-бизнеса.

Амфитеатр переполнен любопытными лицами, свет софитов бьет по глазам. Щурюсь, сканирую сцену и вижу, как Егор с Ваней бурно жестикулируют. На повышенных тонах они что-то обсуждают с фронтменом. Слава, ссутулившись, больше слушает, чем отвечает. Он напряжен, как сжатая пружина. Марфа без передышки снимает архив для блога: документирует каждую реплику, записывает каждое движение. Через минуту разгоряченных споров Егор разворачивается и уходит за кулисы. Ваня отправляется следом. Последней, бросив прощальный взгляд на Славу, уходит Марфа. Ее плечи гордо расправлены, будто она звезда, начинающая сольную карьеру. Да что, черт возьми, у них там произошло? Как они могли оставить Шумку одного на сцене, за минуту до судьбоносного выступления?

Танцпартер закипает от напряжения и недовольства. Парень в майке с черепами орет протяжное «бу-у-у» и швыряет на сцену пластиковый стаканчик. За ним повторяют и другие умники: один сосуд попадает в колонку, следующий шлепается прямо у ног Славы.

– Вячеслав, вы тратите эфирное время и отбиваете у зрителей интерес к фестивалю, – шипит раздраженный голос ведущего из колонок. – Уверен, вы лучше меня знаете правила конкурса: неявка состава – дисквалификация. Группа – это минимум два человека.

Вокалист не двигается. Стоит один в свете прожекторов, в самой середине сцены, там, где обычно он чувствует себя как рыба в воде. От Славы всегда можно было услышать: «Хороший музыкант – это не тот, кто уважает сцену. А тот, кто делает ее своим домом». Сейчас у меня такое ощущение, будто его вышвырнули из родной обители.

Кто-то из соседей начинает снимать на телефон и вызывающе улюлюкать. Мне становится мерзко. Я чувствую, как тревога подступает к горлу. Ни за что на свете я не хотела бы оказаться на месте Шумки. Слава не первый раз в центре внимания, но я никогда не видела его в таком смятении.

Сегодня я ожидала многого: форс-мажоров, провокаций, технических сбоев. Все эти обстоятельства – верные спутники любого крупного мероприятия. Но к такому финалу жизнь меня не готовила. Своими глазами лицезреть бесславный распад «Бесов из леса» точно не входило в мои планы на вечер. Я, вообще-то, явилась сюда, чтобы почерпнуть у этих ребят вдохновения.

– Если верить правилам турнира, – говорит Слава в микрофон, его голос слегка садится, – группа считается дисквалифицированной, только если состав не выйдет на сцену к началу второго куплета.

Он все еще умничает. Не сдается и цитирует регламент. Он прав: запоздалое появление группы может быть частью перформанса. Но, Слав, серьезно? Сейчас у тебя действительно нет ни барабанов, ни бэк-вокала, ни клавиш. Даже поддержки толпы уже не осталось.

– Вячеслав, на что вы надеетесь? Ваша группа покинула зал. – Ведущий, очевидно, устал от удручающего шоу, да и в глубине души искренне жалеет парня.

На табло позади Славы включается обратный отсчет.

30 секунд.

В танцпартере происходит взрыв язвительного улюлюканья. Толпа чувствует: момент провала близок. Кто-то достает телефон, кто-то разгоряченно перешептывается. Им уже наплевать на музыку.

Я ощущаю, что сердце стучит уже где-то в висках. Смешки вокруг нарастают. Для присутствующих эта ситуация – потешное зрелище. Для Славы – потраченный шанс. Но он не опускает взгляд и изучает лица в зале, будто верит, что не все еще кончено.

25 секунд.

Я стою как вкопанная. Глаза скользят по фигуре Славы – одежда помята, кудри растрепаны, кожа блестит. В крепких руках он держит любимую гитару. Шумка далек от идеала: упрямый, иногда чрезмерно импульсивный, мне кажется, он спит в своей кожаной куртке, а еще не знает, как вставлять эмодзи в сообщения. Но на сцене он действительно хорош. То, что сейчас с ним происходит, – несправедливо.

20 секунд.

Смотрю, как он глотает слюну, как напрягается линия челюсти. Он скользит взглядом по залу и вдруг… останавливается на мне. Нет-нет, Слава. Даже не думай.

15 секунд.

Он прыгает со сцены. Ограничительный барьер? Нет, не слышал. Секьюрити? Не беда.

10 секунд.

Он уже рядом. Челка мокрая, дыхание сбивается, как после стометровки.

– Тайна, поможешь мне? – Я смотрю в его красивые серо-голубые глаза, а в памяти всплывает первая строчка из нашего с мамой списка желаний: «Вдарить по тарелкам при зрителях».

Слава чувствует, что я дала слабину, не дожидаясь ответа, хватает меня за руку и тянет за собой.

Я в таком шоке, что выполняю все действия, будто под гипнозом. Плетусь за ним, послушно выполняю приказы, будто я его марионетка. Шумка подсаживает меня на ограничитель, затем сам перепрыгивает ограждение и подхватывает меня с обратной стороны. Я не верю в происходящее и все время оглядываюсь, прорабатывая в голове план отступления.

Слава ловко забирается на сцену и протягивает мне руку.

– Доверься мне. Представь, что ты в школьном репетиционном зале.

– Слав, я никогда не выступала… – шиплю я. Он вытаскивает меня на подмостки.

– Все когда-то бывает впервые.

О боже… Меня слепят прожекторы. Позади пустующая барабанная установка. В жизни не садилась за нее на публике. Палочки? Как они оказались в моих руках? Мозг утопает в тумане.

– Ноты у тебя под ногами! – кричит Слава и показывает вниз. Он уже настраивает свои педальки.

Я едва его слышу. Гул зала смешивается с шумом от прилива крови к голове. Сгибаюсь, хватаю листок, бросаю взгляд на тактовую сетку и расстановку ударов. Ничего сложного, если отключить панику.

5 секунд.

Делаю глубокий вдох, как перед прыжком в воду, и задерживаю дыхание. Скрещиваю палочки: пять, шесть, семь, восемь. Задаю темп – бью по барабану. Простой ритм, четыре четверти, подчеркнутая вторая доля.

Слава подхватывает: удар сверху вниз, чистый, акцентированный. Его «Фендер» (Fender – американская компания, выпускающая гитары и другое музыкальное оборудование. – Прим. ред.) выдает мягкий перегруз: метал с характером. Он держит ритм – восьмушки, акценты на четвертях, отголоски фанка. Мы не репетировали, не договаривались – мы вообще едва знакомы! Кажется, мы оба не знаем, что делаем. Но, черт возьми, это работает!

Я ловлю его темп, он – мой грув. Между нами происходит музыкальная телепатия: каждый слышит не только музыку, но и пространство между звуками.

Слава настороженно поворачивает голову, будто выныривает из собственных мыслей. Ощущаю, как в нем борются два разных состояния: то ли надежда, то ли сомнение – я не успеваю распознать. Губы приподнимаются в знакомом движении, но улыбка не задерживается надолго. Он смотрит мимо меня, а потом кивает: коротко, почти механически – как музыкант, который отсчитывает доли, чтобы не сбиться.

– Неплохая попытка, господин Шумка, – раздается голос ведущего из динамиков. – Только без клавиш ваша композиция совсем не похожа на ту, что вы заявляли на предварительном отборе. Оставляйте свои выходки. Вы знаете, насколько серьезное у нас мероприятие.

Слава делает шаг вперед, прищуривается и говорит в микрофон так, как будто флиртует со всем залом сразу:

– Окей, котятки, мне не хватает клавиш. Технически – это провал. Это как поцелуй без языка. Есть в зале кто-то, кто знает, что такое синтезатор?

Девушки с улыбками переглядываются и принимаются стрелять размалеванными глазками. Слава умеет быть очаровательным. Парни продолжают выкрикивать дерзкие замечания, но, тем не менее, зал наполняется поднятыми руками. Не могу поверить, что он расположил к себе публику всего за пару аккордов.

– Супер, – тянет он. – А кто из вас умеет играть по нотам?

Лес рук редеет. Из глубины партера к сцене продвигается высокий юноша. Не все пуговицы на его рубашке попали в соответствующие отверстия. На нем жилет с блестками, разные носки, а шнурки на кедах развязаны и волочатся по полу. Окружающие периодически на них наступают. Маркером на его левой руке начертано: «помогите». Вижу на груди официальный бейдж фестиваля: «Федор Куролесов. Волонтер» и приписку от руки: «Не выгонять!».

– Э-э-э… Привет! – Он машет рукой, и я наконец вспоминаю, где видела его. Студент, который подрабатывает по вечерам в книжном магазине на соседней со школой улице. – Могу подыграть.

Юноша делает шаг к сцене, наступает на собственный шнурок и комично падает. Все хохочут.

– То, что надо, – с ухмылкой произносит в микрофон Слава.

Федя поднимается так же бодро, как и упал, и как ни в чем не бывало приближается к эстраде. Один из охранников пытается его остановить, но видит бейдж и пропускает за ограждение.

Я не свожу глаз со Славы: он улыбается искренне, с тем самым выражением, от которого люди прощают ошибки и забывают обиды. Он чуть наклоняется, выставляет руку – сильную, уверенную – и помогает Феде взобраться на сцену.

Тот цепляется за кисть нерешительно, как долговязый пассажир в переполненном автобусе. Прожекторы бьют по глазам, и Федя тут же задевает стойку с микрофоном – аппаратура угрожающе раскачивается, но Слава успевает среагировать и возвращает технику на место.

– Все нормально! – отмахивается Федя. – Это я просто проверял оборудование.

Наш горе-пианист неловко переставляет ноги и путается в проводах. Кабель обвивается вокруг его левого ботинка, и он тащит за собой мониторный динамик. Зал заливается хохотом, кто-то аплодирует. Слава спокойно подхватывает провод, аккуратно освобождает ногу из плена и указывает на синтезатор:

– Вот сюда, друг.

Федор вдруг оборачивается, словно услышал комплимент, долго и удивленно смотрит на Славу, а затем стискивает его в крепких объятиях.

– Еще никто не называл меня другом, – с улыбкой поясняет он.

Я в шоке от всего происходящего. Машинально продолжаю отбивать основной ритм, вчитываюсь в ноты снова и снова. Развернувшаяся перед зрителями сцена – сплошной сюр, но тем не менее Слава нашел тот самый кусочек пазла, который встал на свое место и завершил картину.

– Ну все, заканчивайте эту мыльную оперу. Премии ТЭФИ раздают на другом мероприятии. – Ведущий, Юра Голубев, наконец появляется в поле нашего зрения. Он довольно известный актер и музыкант. Каждый год он ведет отборочные этапы «опЭры» и сейчас явно не доволен своими подопечными.

Зал смеется громче. Кто-то кричит: «Ну давайте уже!»

Бью по тарелкам сильнее, Федя вступает не с аккорда, а с короткого пробега по октаве, будто прощупывает инструмент, – я присоединяюсь к импровизации. Слава даже отвлекается от микрофона, его глаза округляются. Он на слух подбирает мелодию, встраивается в поток, и то, что мы играем, звучит великолепно. Это уже не импровизация. Это химия.

Куролесов жмет на клавиши профессионально! Он что, в консерватории учится? Окружающие перестают для него существовать, он сидит не под прицелом прожекторов и камер, а у себя дома, в старом растянутом свитере. Перед ним не синтезатор, а отлаженное фортепиано фирмы «Лирика». Федя разворачивается вполоборота и чуть наклоняется вперед, его русые локоны падают на лоб. Длинные пальцы двигаются без запинки, словно эту мелодию он играл уже тысячу раз и знает наизусть. Ни одной лишней ноты, никаких усилий. Только чистый звук.

Рубрика «Интересный факт обо мне»: я очень самокритична. Но сейчас даже я подмечаю, что мы звучим круто! Так, будто всю жизнь репетировали вместе. Ни у кого не дрожит рука, никто не сбивается с ритма. В каждом аккорде – уверенность, в каждой доле – взаимопонимание.

С первых секунд Слава покоряет зал своим голосом – у парня талант, и он об этом знает. Кажется, что с каждой строчкой он заново проживает те мгновения из жизни, благодаря которым когда-то и родилась песня. Его голос звучит мощно, чисто, без выкрутасов, в какой-то момент вибрация пронзает зал так стремительно, что толпа девушек начинает визжать от восторга. Я не понимаю, как он это делает. Он прыгает, играет, улыбается, флиртует с аудиторией и при этом еще ни разу не сфальшивил. Энергия идет изнутри, я, без преувеличения, вижу ее потоки.

Еще раз бросаю взгляд на название трека: «Все тайное становится явным». Эта лирика звучит как послание. В ней одиночество. Потеря. Разочарование. Ожидание чуда. Музыка же при этом легкая, танцевальная и крайне драйвовая. Слава сочетает несочетаемое в своих композициях.

Он смотрит на Федю и затем коротко кивает мне: мы на финише. Последние аккорды. Финальный переход. Мощный сброс.

Зал не выдерживает и взрывается аплодисментами.

Крики, свист, кто-то скандирует название распавшейся группы, кто-то – имя Славы. Танцпол ведет себя как живое существо. Девчонки обнимаются, парни подкидывают бейсболки.

Я смотрю в сторону судейских трибун. Там полнейшая концентрация. Один из членов жюри подносит руку к уху, поправляет наушник, две женщины рядом что-то ожесточенно обсуждают. Никто из них не улыбается. Они оценивают нас по существу.

Что-то стало совсем жарко. Дергаю майку за воротник, стараюсь остыть.

Нам дают ровно минуту тишины, пока сверяются с таблицами. Федя утирает лоб рукавом, у него на лице блаженное выражение, будто он сыграл партию в шахматы, а не вжарил новый хит перед тысячной аудиторией. Слава ставит гитару на подставку, и я вновь скольжу по его лицу. Если сравнить его состояние до и после выступления, то можно смело заметить, что сцена пошла ему на пользу. Но он все равно выглядит нехорошо, и я не могу понять, что с ним. Перенервничал? Да не похоже на него.

На экране заставка фестиваля, затем появляются цифры.

Девяносто восемь баллов. Из ста! Несуществующая группа допущена к финалу.

Танцпол ревет. Кто-то вскидывает руки. Кто-то лезет обниматься. Кто-то даже плачет. Я не могу разобрать своих эмоций. Как меня в это вообще занесло?

Я вопросительно смотрю на Славу, жду указаний. Но он просто завис и смотрит в одну точку – туда, где за кулисами скрылись Егор, Ваня и Марфа. Федя подает мне руку, поддерживает, пока я выбираюсь из-за барабанной установки, и подталкивает ближе к краю сцены. Спотыкается, разумеется! Мы со Славой подхватываем его и не даем свалиться в оркестровую яму, Куролесов в ответ сгребает нас в охапку. Делаем поклон, зал провожает бурными овациями.

Это гораздо больше, чем победа.