Текст книги "Сердце Ёксамдона (СИ)"

Автор книги: Ольга Толстова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

В отделе планирования и строительства, который давным-давно основал сам Дух большой балки (и, конечно, тогда это отделом не называлось), стоял тот самый душок. Вроде бы чуть подгнивших фруктов: хоть и сладковатый, но уже неприятный.

– Здравствуй, Сонъчжущин! – громко позвал Мун, потому что не увидел в отделе никого.

На приветствие ответа не было.

Мун огляделся: отдел был одним огромным пространством с высоченным потолком-куполом, под которым парили конструкции. Макеты фантастических зданий и настоящих, исторических, из текущей человеческой эпохи и ближайшего будущего. Где-то там мог прятаться и идеальный план реконструкции Ёксамдона, но найти его будет непросто.

И людям от него, конечно, тоже толку никакого, но Мун должен был его увидеть. Он верил сведениям Ким Санъмина, и всё равно: нужно знать, нужно… В общем, это просто сидело в нём колючей занозой и требовало действий.

Все рабочие места в зале были пусты, зона отдыха с диванами, креслами, столиками и кухней – тоже. Мун не припоминал, чтобы духи по-настоящему пользовались кухней, но таково было представление людей об удобстве на работе, и Фантасмагория под него подстраивалась сама собою.

– Где хоть кто-то из вас? – разозлился Мун. – Братья! Хёнъним!!!

Последнее наконец-то возымело действие: в ответ со стороны зоны отдыха раздался короткий и тихий храп.

Дух большой балки спал на полу. В распахнутом и завернувшемся вокруг ног синем ханбоке, со следами туши и мела на рукавах, с растрёпанными длинными волосами и открытым ртом, из которого текла слюнка. Выглядел Сонъчжущин при этом то ли расплывшимся, то ли опухшим.

– Хёнъним! – снова заорал Мун, наклонившись к нему поближе. И тот махнул рукой и почти не просыпаясь буркнул:

– Чего тебе?

– Мне нужно найти проект…

– Возвращайся на работу и ищи себе, – проворчал Сонъчжущин.

– Я и так на работе…

– Смену… сдай… – Дух большой балки снова погружался в сон, – и тогда верну тебе… доступ… Достал, дай поспать! – неожиданно чётко и зло закончил он. И через миг опять захрапел, теперь уже громче.

– Он уже давно такой, – сказал знакомый голос, и Мун обернулся: шестой брат смотрел на Сонъчжущина с грустью и лёгким презрением. – И не только он.

– Где отец, матушка… – Муну пришлось преодолеть отвращение, чтобы продолжить, – или хотя бы госпожа Чонънанъ? Где братья?

Шестой брат пожал плечами и побрёл от зоны отдыха к центру зала, где дрожал в воздухе полупрозрачный терминал.

– Вот, – сказал шестой брат. – И так… последний, наверное, год. По человеческим меркам.

– Это сделал Сонъчжущин? – спросил Мун, подходя ближе. – Заблокировал доступ ко всему?

Он глянул на конструкции, медленно дрейфующие под куполом. Всего лишь жалкий клочок всего, что содержалось в хранилищах отдела. И даже если случайно проект «КР Групп» оказался в застывшей выборке, разглядеть его невозможно.

– Заблокировал. И уснул. А потом все разошлись. Иногда я вижу, что они приходили – что-то меняется в отделе. Но мы не сталкиваемся.

– И… кто-то хотя бы пожаловался кому-то?

– М-м-м… – шестой брат стыдливо потупился, – отдел продолжает работать… в автоматическом режиме... Дух большой балки же не умер, кажется, он изредка просыпается достаточно, чтобы что-то одобрить или отменить… и его работа на земле тоже всё ещё ощущается... я не посмел жаловаться. Просто жду… когда он проснётся.

Мун закусил губу чуть ли не до крови. Злость переполнила его, но он её проглотил – шестой брат прав, что пока жаловаться бесполезно, их только обвинят в нелояльности, а слушать не будут. Чтобы кто-то наверху признал, что отдел планирования и строительства пора реструктуризировать, нужно, чтобы всё по-настоящему развалилось. А нынешнее состояние – только временный упадок.

Может быть, Сонъчжущин и впрямь проснётся, а остальные тут же явятся по его зову?

– Я вернусь на землю людей, – сказал Мун ещё дрожащим от гнева голосом. – Там всё совсем плохо.

– Я провожу тебя, – тихо произнёс шестой брат.

Они дошли до портала в Канънам в молчании. Даже на дороге чувствовалось увядание – в прямо смысле: растущие тут цветочные кусты были на вид нездоровы, а трава пожухла. Древние плиты дороги между миром духов и миром людей, державшиеся веками, внезапно стали крошиться.

– Мне жаль, что ты несёшь моё бремя, – произнёс шестой брат с горечью, когда они добрались до ворот. – Если бы я не вернулся раньше срока… Если бы поборол ту тьму… то, что я встретил тогда на стройке… Тебе бы не пришлось…

– Не надо, – остановил его Мун. Не стал говорить, что, видно, судьба у него такая – младший, но всегда оказывается ответственным. То за печень, то за безымянную тьму, клубящуюся под городом.

– Я не знаю, чем могу помочь… Но, прошу тебя, обращайся ко мне за помощью. Я слишком долго отсиживался и сомневался.

Шестой брат наконец поднял взгляд: Мун увидел в глазах брата, впервые со дня, как тот вернулся с земли, решимость вместо необъятного страха.

– Хорошо, – потеплевшим голосом согласился Мун. – Но ты же помнишь, что хранить переходы – моя работа? Мне с ней и справляться.

«Всё наладится, как только я действительно справлюсь с ней», – добавил Мун про себя, но не позволил горечи и стыду всплыть наверх. Не хватало ещё, чтобы шестой брат их заметил и снова впал в уныние. Он вернулся тогда опустошённым, раненым – едва живым. И только теперь стал приходить в себя. Мун не хотел это испортить.

—

Юнха проснулась, потому что вернулся Мун. Она вынырнула из темноты и в полудрёме ещё несколько минут слушала, как он ходит по дому.

Потом открыла глаза.

Нити, окружавшие её, когда она едва сумела сделать несколько шагов до дивана и потом провалилась в сон, погасли. Они не исчезли, но, готовые в любой момент проявить себя, спрятались, уступив место человеческой реальности.

Мун сидел за пустым кухонным столом и смотрел в пустоту незрячим взглядом. Юнха точно не помнила, но сомневалась, что убрала и вымыла за собой посуду.

– Хочешь поесть или ещё поспать? – отрешённо спросил Мун.

Она села напротив:

– Хочу, чтобы ты рассказал наконец, что не так с Ёксамдоном.

Он вздохнул.

– Теперь это неизбежно, – спокойно сказала Юнха. – Разве не за этим ты начал рассказ, чтобы добраться, в конце концов, до его финала?

Путь до «мрачного дома» – так она будет звать его впредь – занимал от «Чонъчжин» не более десяти минут. Мун жил рядом с тем, что должен был охранять, и каждый его день был отравлен этим.

Юнха поняла, что никогда не была на этом перекрёстке, хотя он располагался совсем близко. Нужно было свернуть перед «Чонъчжин» налево, пройти насквозь квартал по проезду и повернуть на север. И уже там Юнха ощутила что-то.

Пахло так же, как у дома её дяди: подгнивающими фруктами. А ещё очень хотелось развернуться и идти обратно на юг. На этой улице людей было в два раза меньше, чем на соседних, не отличающихся от неё ни шириной, ни застройкой. Здесь тоже жили люди… хотя она увидела сразу две таблички о сдаче квартир – две таблички на четыре дома, в Ёксамдоне, где жильё было не так-то просто найти. И от обеих как будто веяло отчаяньем.

Юнха украдкой бросила взгляд на идущего рядом Ок Муна: его глаза потемнели ещё больше, а на лице лежала тень. Он не отрываясь смотрел вперёд и чуть вправо, на мрачный дом, с его ровной кирпичной стеной без единого окна на этой стороне.

Мрачный дом – двухэтажный и совсем крошечный «особняк» – стоял на перекрёстке, и по трём остальным углам были: обычный для Ёксамдона кирпичный дом в три-четыре этажа, с невероятно грязными окнами, будто люди не хотят глядеть сквозь них; хозяйственный магазинчик с распахнутой дверью подвала, от которой ползло зловоние, и ещё будто раздавался бесконечный шипящий звук, как от компрессора; и белое офисное здание с навеки закрытыми жалюзи, имеющее вид заброшенный и печальный.

– В доме никто не живёт, – сказал Мун. – Я не позволяю никому тут селиться. Его успели выстроить, прежде чем я купил участок. Первые владельцы даже пытались жить здесь, сперва отказывались продавать. Но потом-то, конечно, сбежали отсюда.

Они обогнули дом и подошли к крыльцу.

На этой стороне у мрачного дома были четыре окна, все разного размера и одно даже скошенное, будто дом и строить-то не хотели. Украшенный кружками каменный карниз второго этажа никто не отмывал никогда, как и фартук крыши. Кирпичи потеряли свой изначальный цвет, что было хорошо видно в сравнении с соседними домами, труба была совершенно чёрной, глухой забор из крупных каменных блоков – ободранным, рассыпающимся и в сколах, как и углы дома.

И только решётка калитки выглядела новой и очень надёжной, замок был одной из последних моделей.

Мун открыл калитку, пропуская Юнха вперёд, и она едва смогла заставить себя войти во двор мрачного дома. От окон полуподвала, закрытых крупноячеистыми решётками, несло сыростью, то, что ждало за ними, было давно мертво. Крыльцо из железобетонных плит просело на одну сторону и пошло трещинами. У двери, обшитой проржавевшей внизу жестью, не было звонка.

Мун открыл дверь обычным ключом, распахнул её и постоял немного. Воздух улицы не мог развеять того, что творилось внутри мрачного дома, затхлость и прелая сладость выходили оттуда наружу.

– Вход в подвал сразу же, – сказал Мун, – просто иди за мной.

Юнха очень хотелось задержать дыхание, но надолго бы не вышло.

Она переступила порог мрачного дома и сморщилась от ужасного застоявшегося воздуха. Запах гнилых фруктов обитал здесь. Мельком она успела увидеть, что дом изнутри пуст – нет никакой мебели, обои местами оборваны, на опущенных бумажных шторах многолетняя пыль.

Мун зажёг лампочку, осветившую короткую лестницу в полуподвал. Там тоже было пусто, за исключением молчаливого котла, линии труб и деревянного столба, торчащего посередине небольшого помещения.

Сырость висела в воздухе, но пол и стены были сухими.

– Это… – Юнха присмотрелась. Света из окон было достаточно, чтобы ни во что не врезаться, но резьбу на столбе она узнала не сразу. Лишь через секунду-другую формы сложились в утрированное лицо с выпученными глазами.

– Это чанъсынъ? – спросила Юнха.

Мун кивнул:

– Наш общий. Мой и братьев. Он обращается к силе каждого из нас, чтобы охранять это место. Знаешь, я всё ещё сомневаюсь, нужно ли тебе видеть это.

– Не поздно ли?

Он недовольно дёрнул плечом:

– Я заманил тебя в «Чонъчжин» именно за тем – рассказать всё. Но потом…

– Я уже решила, что хочу знать. Ты меня не переубедишь.

Юнха сказала так, но самой было тошно от того, какой тяжёлый воздух в этом месте, так что даже просто стоять, просто быть здесь – невыносимо.

– Я не знаю, откуда оно взялось, – заговорил Мун после паузы. Его голос стал монотонным и отстранённым, будто, пытаясь не выдать эмоций, Мун перестарался. – Когда на этом месте была ещё стройка, оно явилось ниоткуда. Мы с братьями приходим на землю по очереди, присматривать за человеческими домами, такова наша работа. Но даже в Фантасмагории мы всегда слышим всё, что происходит. В тот раз была очередь моего брата жить среди людей, хотя смена его уже подходила к концу. Он не может толком рассказать, что случилось, он вернулся до срока, он был ранен, почти в беспамятстве, и часть его воспоминаний исчезла. Даже духов можно ранить и убить, хотя это редко под силу людям. Мы одни из самых сильных, мы высоко в иерархии Фантасмагории, и то, что ранило моего брата, не могло быть слабым. Я спустился на землю людей вместо брата, и тогда я увидел это…

Мун подошёл к чанъсыну, обернулся и протянул Юнха руку.

– Держись крепче, – сказал он. – И не бойся, я не дам тебе упасть.

Юнха ухватилась одной рукой за его ладонь, второй – обняла чанъсынъ, и тогда вздрогнула земля.

Просела, вывернулась наизнанку, треснула, обнаруживая далёкий яростный огонь, что пылал вовсе не в недрах планеты, но за пределами человеческого мира.

– Оно уже было здесь – оно открылось, пропуская наружу… пусть будет «гниль». Я не знаю его имени, и это одна из проблем, которые нужно решить. И… оно расползается.

Его слова почти заглушил грохот ворочающейся земли, треск, удар. Потом снова стало относительно тихо.

Юнха замерла, стараясь не шелохнуться. Лишь на метр вокруг чанъсына пространство оставалось устойчивым и почти чистым – чистым в сравнении с тем, что творилось за этой границей.

– Оно расползается, – повторил Мун. – Мой брат, возможно, не смог удержать его, хотя он и охраняет чёрные входы. Если и пытался, о чём не помнит, сил его не хватило. Поэтому мы создали чанъсынъ. Дыра не затянулась, но притихла. Десятки лет она лишь тихо бурлила,сдерживать гниль нам удавалось. Семь лет назад она стала сильнее, как будто… её наполнили новые истоки. А этим летом она… оно… озверело. Оно расползается, Юнха, скоро оно станет сильнее нас семерых.

Когда он повторил это в третий раз, земля наконец переродилась, явив то, чем была, а не казалась на взгляд человека.

Нечто похожее на портал, живую, исходящую гноем и сукровицей язву. Юнха покачнулась, увидев это, зажмурилась, стараясь дышать ртом, такой там стоял смрад.

Потом стиснула зубы и всё-таки открыла глаза. Она просила показать ей кошмар, живущий под Ёксамдоном, и теперь нельзя было отступать. Пусть кошмар реально… кошмарный.

В язве что-то шевелилось: множество длинных гибких штук, отдалённо похожих на червей. Из язвы текли чёрные гнилостные реки во все стороны, и Юнха набралась смелости проследить за одной: она увидела сквозь стены мрачного дома и всех других домов, сделавшихся проницаемыми, как река стремит свои псевдоводы, как плещутся и плывут в ней проточерви, но потом натыкаются на стену. Чанъсынъ не мог сдержать течение у самой язвы, но чем дальше, тем слабее становились реки, и наконец чанъсыну хватало сил их остановить.

Они не проникали дальше в город, оставаясь примерно в пределах Ёксамдона.

– Раньше у «Доходных домов «Чонъчжин» здания были по всему городу, – произнёс Мун, проследив за её взглядом. – Там, где сходились линии, или неподалёку от порталов в Фантасмагорию, или где требовалось особое внимание из-за перестройки… Где мы были нужнее. Теперь я продал почти всё, чтобы создать круг в Ёксамдоне. Я покупал дома, стоящие там – на границе и на этих реках. Потому что, когда не могут течь дальше, они… злятся, что ли. Злятся, и тогда люди, живущие там, меняются... Хватит на это смотреть.

Язва неохотно покрылась земляной коростой. Превращение в другую сторону шло быстрее, чанъсынъ задрожал несколько раз, загоняя портал обратно в его тюрьму, и вскоре вокруг снова был заброшенный полуподвал.

Но Юнха не спешила выпускать ни чанъсынъ, ни руку Муна.

– Некоторые и не замечают эти реки, – продолжил рассказ Мун, – живут как жили, но другие… как будто их защитная скорлупа слабее. Она трескается, и тьма просачивается внутрь. И тогда, если я вижу, что слишком много становится бед…

– Ты переселяешь эти семьи, – заключила Юнха.

– Оно привязано к месту, а не к людям. Оно оставляет их в покое, когда я нахожу им новый дом. Не только ради самих людей, – признал он, – а потому что реки, мучая их, становятся полноводнее и сильнее. И гниль рвётся дальше. Чем больше людей живут на этих реках, тем быстрее ползёт гниль. Поэтому я не могу уступить ни одного дома. Но и мешать переменам города не могу тоже. Прежде чем Ёксамдонъ изменится, я должен понять, откуда взялась язва и что с ней делать. Раньше ничего похожего не существовало. В Фантасмагории считают, что это просто будущее пожирает людей, потому что так устроен огромный город. Связи слабеют, безразличие становится защитной реакцией. С этой версией я спустился сюда, я искренне считал, что всё это правда. Что портал открылся потому, что количество переросло в качество и родилось нечто новое, нечто плохое, но неизбежное. Но со временем…

– Что?

– Я чувствую чью-то волю за ним, – произнёс Мун тихо и неуверенно. – Или мне так кажется. Я плохо понимаю людей, не могу сказать, становятся ли они такими из-за обстоятельств или же что-то их такими делает. Судьба их такова или что-то в неё вмешивается. Портал теперь растёт – очень медленно, но он продвигается. Я не знаю его источник. И не верю, что это рождение нового страшного духа. Я знаю наверняка лишь вот что: я не справился со своей работой, я хранитель дверей, не способный запереть вот эту.

Юнха сжала его ладонь покрепче, потом отцепилась от чанъсына и обняла Муна.

Он прижался к ней так, будто она была единственным спасением в чёрной пустыне.

—

Кын шёл рядом с молчавшей Хан Чиён по парку Тосан и старался не улыбаться слишком широко. Но когда она была близко, он переставал владеть собой: уголки губ так и ползли вверх, в животе как будто лопались мыльные пузыри, и в каждом был кусочек радости, восторга или счастья.

Но Чиён была сейчас серьёзна и почти печальна, и он не смел радоваться слишком явно.

– О чём ты думаешь? – спросил он, решив, что это будет уместно: они молчат уже четверть часа, с тех пор как вошли в парк.

– О том, что вы мне ничего не рассказываете, – сразу же ответила Чиён.

Ли Кын смутился. Во-первых, он не мог решать сам, что нужно и можно рассказывать об операции «Возмещение», потому что тут было очень много обстоятельств, и ещё ему мерещился гневный взгляд Ок Муна, способного зашвырнуть его куда подальше, в самое сердце Западных земель, например.

Во-вторых, с последнего раза, как они с Чиён виделись (и тогда она тоже всё расспрашивала и осталась недовольна, что он почти ничего ей не рассказал!) новостей было ровно две: Чо Юнха видела служебный архив Фантасмагории, и Чо Юнха видела язву под Ёксамдоном. И то, и другое он рассказать точно не мог.

– Юнха с вечера воскресенья, как вернулась, очень… ну… – Чиён остановилась, раздражённо закусила губу, тряхнула короткими волосами. – Ну, заторможенная. Она всё время в свои мысли проваливается и не хочет ни о чём говорить. В работе дело?

– Не, – ответил Кын правду. На работе не происходило ничего. То, что Чо Юнха обдумывает увиденное и услышанное, он и сам заметил, но как тут не впасть в размышления-то?

– Нет, – повторил он уверенно, – в «КР Групп» пока ничего не происходит.

– «Пока»? – вскинулась Чиён. – Оппа, что значит «пока»? Ты уже что-то нашёл?

Кын тоскливо отвёл взгляд: ничего он особенного не нашёл. Подворовывал из корпоративной сети информацию о всяких мелочах, а следов проекта реконструкции Ёксамдона всё не находил. И даже тайная часть проекта офистеля как в воду канула, хотя раньше Ким Санъмин почти её обнаружил. Начальство тоже на провокации не реагировало. И тот коллега, который сперва боялся взгляда Ли Кына, вдруг стал держаться увереннее. Что-то, может, и происходило, но Кын не мог увидеть что и только злился всё больше. Потому что был совсем не молодец.

Ему жутко захотелось сейчас похвастаться перед Чиён хоть чем-то, но ничего не шло в голову. Он с тоской повертел головой, надеясь обрести в деревьях и камнях дорожки хоть какое-то вдохновение, и тогда взгляд его пал на мемориал впереди.

Потеряв от отчаянной жажды восхищения всякое соображение, Кын уже открыл рот, чтобы ляпнуть: «Однажды я разговаривал с Ан Чханъхо, он как раз вернулся на полуостров», – как Хан Чиён сказала:

– Ты мне всегда нравился, оппа.

Он замер с полуоткрытым ртом. Чиён тоже остановилась, посмотрела ему в глаза. Ни волнения, ни радости, ни тревоги. И голос её был спокойным:

– Не знала, что когда-нибудь скажу это тебе. И вообще кому-то. Просто вслух. Так привыкла держать в секрете, что… – она не закончила фразу, посмотрела на идущих по дорожке людей.

Когда те прошли мимо, Кын хрипловато спросил:

– Почему тогда… сейчас?

– Ах… – Чиён вздохнула. – Ну, ты изменился.

Кын слегка встревожился: заметить, что перед ней не Ким Санъмин, а кто-то другой в его теле, Чиён бы не смогла. Таково искусство притворщиков: их могут разглядеть только такие же оборотни или же те, кому притворщик сам покажет себя. Но её слова означали кое-что ещё:

– И я немного изменилась тоже, – добавила Чиён. – И ты же заметил, что я говорила в прошедшем времени?

«Заметил!» – с тоской подумал Ли Кын. Конечно, такова любовь: она привязана лишь к одному человеку, и невозможно подменить его так, что любовь не почувствует разницы. Конечно, Хан Чиён не видит правды, но чует её. Сердце её чует.

– А вон и Хевон, – произнесла Чиён, расплываясь в улыбке.

Кын обернулся, скрывая недовольство: ладно, закончат этот разговор в следующий раз. Из-за племянницы Ким Санъмина они и пришли сюда, так что она должна была появиться рано или поздно.

Кын натянул скромную улыбку: Ким Санъмин будто никогда ничему не радовался по-настоящему. Даже любимой племяннице как следует не улыбался.

Хевон шла рядом с мамой, держа на поводке Кона.

Увидев Кына, она замахала рукой, закричала радостно «дядя!» и помчалась по дорожке вперёд. Померанец бежал за ней со всех коротеньких ног, а в нескольких метрах от Чиён и Кына припустил даже быстрее, вырвался вперёд, натягивая поводок, подскочил к Кыну, прижался к земле и зашёлся тявканьем, скаля лисьи зубки.

«Ах ты ж человечий прихвостень!» – расстроенно подумал Кын. Конечно, собака его не признаёт. Тоже чует, что никакой он не Ким Санъмин.

Чиён посмотрела с удивлением на пёсика, на Хевон, которая уже чуть ли не со слезами пыталась успокоить Кона, а потом – чуть-чуть склонив с интересом голову – на Кына. И тогда он слегка вздрогнул, заметив в её глазах оранжевые огоньки.

– Может… – Кын сглотнул. – Что это с ним?

Мама Хевон уже подбежала к ним и подхватила впавшего в истерику пса.

Прогулка явно выйдет так себе, решил Кын, отступая на пару шагов, чтобы Кона случайно не порвало от лая. С самого начало вышло одно расстройство.

—

Дождь весь вылился в конце рабочего дня, учёл, что позже вечером Юнха нужно переезжать. Пусть сумка с вещами и невелика, а дожди уже совсем не такие злые, как летом, но всё равно было бы неприятно.

Хан Чиён сидела рядом, совсем не помогая собираться, и ворчала:

– Почему в среду, подождала бы до выходных?

Или:

– Солнце уже почти зашло, скоро темень, посидела бы дома.

И:

– Зачем вообще переезжать?

– Я не могу жить в твоей семье вечно, – ответила Юнха.

– Не понимаю, – пожаловалась в ответ Чиён, – чем тебе не нравится моя семья?

– Никогда так не говори, – серьёзно попросила Юнха.

Чиён и сама поняла, что перегнула палку, и быстро кивнула.

– Ты же не одна поедешь? – спросила она подозрительно, как будто только сейчас об этом подумав.

– Мун ждёт внизу. Мы вызовем такси, – рассеянно ответила Юнха. А Хан Чиён довольно хихикнула:

– При мне ты его впервые только по имени назвала. Хотя мне всё давно про вас понятно.

Чиён спустилась вместе с ней и дождалась, пока приедет такси. Прощаясь, она даже улыбалась и таинственно просила Ок Муна позаботиться о её подруге, но Юнха знала её давно и очень хорошо: Хан Чиён беспокоилась, но почему-то прятала это за смешками и слегка нервными улыбками. Юнха захотелось сказать: «Не бойся, я никуда не буду влезать». Но это было бы чудовищной ложью.

Так что, с неспокойным сердцем, она просто обняла Чиён и обещала написать перед сном.

Мун в такси молчал, но когда оно остановилось на узкой улице перед жалким домом, в котором жила Юнха, пробурчал:

– Сдалась тебе эта мансарда…

Ему тоже не нравилось, что Юнха снова остаётся одна. Но при этом ничего конструктивного он не предлагал, только ворчал больше обычного.

В мансарде Юнха открыла окно, чтобы впустить немного свежего воздуха. Отсутствие людей не пошло мансарде на пользу, стала она ещё хуже.

Юнха выглянула из окна: дождь начинался снова, у магазина мок очередной щитёнок, освещённый жёлтой круглой лампой прямо над ним.

На щитёнке мужчина в спортивной одежде, лицо которого Юнха не разобрала из-за блика, предлагал взбодриться таблетками с кофеином.

– Новая компания, – пробормотала Юнха. И тут же почувствовала, как её отодвигают от окна. Мун высунулся из окна, повертел головой, потом заметил щитёнок.

– Ты про него? – удивился Мун. – Про рекламу?

Юнха усмехнулась:

– Люди с рекламы составляли мне компанию в этой мансарде. Спасибо господину Ыну, что так часто меняет эти щиты.

– Ты точно хочешь тут остаться?

– Так будет лучше, я же говорила. Что я узнала, Ли Кын передал прокурору Иму. Допускать меня к поискам чего-то ещё ни ты, ни Ли Кын не хотите. И, – признала она, – я и сама не хочу. Во мне нет столько смелости. Я думаю только о том, какие они огромные, страшные и всемогущие.

– Это не так, – мягко ответил Мун.

– Не так. Но страх… воспитывают в нас, – Юнха смотрела на дом напротив – такой же грязный, как и её. – И во мне его предостаточно. А если я ничего не делаю, то и вести должна себя так же. Ждать тихо, не привлекая внимания. Пока другие сделают всё за меня. Пока Ли Кын рискует… головой Ким Санъмина.

– Ну хватит.

Мун попытался поймать её, но она увернулась, улыбаясь:

– Нет, так просто я не дамся!

Она включила чайник и достала из шкафа чашки. Они оказались грязными, так что Юнха принялась их мыть – пожалуй, чересчур тщательно.

– Но в общем, разве я не права? Вести себя как обычно безопаснее.

– Пожалуй, – нехотя признал Мун, подходя к ней.

– Обо мне даже слухи уже утихли. Чем скучнее я буду, тем лучше.

– Раньше ты мне не возражала, – недовольно напомнил Мун.

– Так раньше ты мне был начальством. Перед начальством согни голову и молчи – вот главное правило. Но, по-моему, я с тобой спорила и тогда.

– Ты мне очень помогла, – Мун облокотился на стену и смотрел, как Юнха вытирает чашки и достаёт чай. – Что с госпожой Ким, что с госпожой Пэк. Я слишком долго бы решал, почему они ведут себя так… как ведут. А тот дом…

Юнха вздрогнула, вспоминая кокон, в который родители превратили дочь.

– Мне казалось, что я не делала ничего особенного, – отозвалась она.

– Может быть, по человеческим меркам. Этого я не знаю. Но для меня то было почти чудом.

Юнха невольно улыбнулась.

– Большим, чем разбор твоих шкафов?

– Эта работа тоже была вовсе не лишней, не бойся, – заверил её Мун. – Мне кажется, что там есть клочки ответов… не только там, много где. То, что укажет хотя бы направление. Ты увидишь вещи, которые не вижу я. Увидишь, что отравляет людей и разрушает их жизни и что я не могу понять. Я верю, что так будет.

– Я уже чувствую, как ноют плечи от ноши ответственности.

Мун протянул руку и коснулся её плеча, будто проверяя, там ли в самом деле ноша.

Юнха улыбнулась:

– Я не жалуюсь. Я буду помогать тебе и дальше и надеюсь, от меня будет толк.

—

Несколько раз Кын успешно ускользал от сверхурочной работы: делал вид, что занят чем-то ещё, или притворялся, что выполняет давно выполненное, а потом резко «заканчивал», когда наступал час свободы. Или незаметно и ловко, соединяя свои способности с социальными навыками Ким Санъмина, помещал начальнику в голову идею делать свою работу самостоятельно, а не сваливать на подчинённых.

Но теперь всё-таки попался, да ещё так обидно: под вечер пятницы. Радость от окончания рабочей недели Кын познал быстро и понял, почему люди обожают это время. Два коротких дня впереди в этот час всё ещё казались бесконечными.

Но вот его подстерегли: начальник Сонъ выдал нечто действительно срочное – причём с дедлайном «сегодня в полночь», как будто приберегал эту задачу на особый случай. Выдал, велел отчитаться по выполнении, мол, буду ждать в кабинете, сразу проверю и передам наверх. А потом исчез.

Кын даже не очень удивился, когда вошёл в кабинет начальника Сона, но самого его там не обнаружил. Вместо него в кресле сидел директор Ким, которого следовало звать Дёрганым кроликом, но не в лицо (Кын быстро повторил это про себя на всякий случай), а рядом стоял его заместитель, кажется, по фамилии Чхве, крохотный, сморщенный, как будто его три года вымачивали в алкоголе, в общем, похожий на оживший корень.

Кролик и его еда, прокомментировал про себя Кын, пока тело Ким Санъмина само автоматически сгибалось в поклоне. Не слишком глубоком, но вполне уважительном.

Кын молчал, ожидая, как же они начнут разговор. Его обрадовало уже то, что они вообще пришли по его душу.

Неделя вышла бесполезной, все заслуги по-прежнему принадлежали Чо Юнха, что будило в Кыне подобие трудовой ревности. Или люди называют это завистью к успешным коллегам? У Ким Санъмина в голове был архив случаев, когда такая зависть не доводила до добра: иногда страдал тот, кому завидовали, а иногда, от собственных интриг, убивал свою карьеру завистник. В общем, ничего хорошего.

К тому же перед прокурором Имом ему пришлось выдать заслуги Чо Юнха за свои, и это его ранило в самое сердце. Несмотря на суть притворщика, вот так грубо врать он не любил.

Кыну просто хотелось достичь хоть каких-то заметных успехов, наконец-то вонзить зубы в тело колосса (когда Кын представлял, в какую именно часть тела, он выбирал место помягче и понежнее, чтобы колосс наверняка потерял равновесие и возопил от боли). Следы проекта растворились будто волшебные, и если бы Ли Кын наверняка ни знал, что это не так, то даже бы поверил. Но люди просто избавились от доказательств, которые могли бы использовать другие люди. И Кыну приходилось действовать как человек, что очень, очень, очень раздражало.

Он наконец дождался.

Заместитель Чхве, бросив быстрый, испуганный и вопросительный взгляд на Дёрганого кролика, кивнул и сообщил неприятно высоким голосом:

– Старший менеджер Ким, вы не вняли нашим предупреждениям! Мы видим, что вы продолжаете настаивать!

Кын издал звук между покашливанием и хмыканьем. Он в самом деле не понял, о чём речь, но решил, что признаваться в этом нельзя.

– Вы слишком любопытны, старший менеджер Ким, – подумав, добавил заместитель Чхве.

Кын знал это и без них. Наверное, стоило что-нибудь сказать, и он, поискав варианты, ответил тон в тон:

– Вас это смущает, заместитель Чхве?

У директора Кима дёрнулась верхняя губа, и он стал точь-в-точь как кролик, Кын едва не захихикал. Заместитель Чхве приоткрыл рот в изумлении и замер.

Кын ждал, что ещё они скажут. Если они попытаются прямо сейчас (или попозже, чужими руками) напасать на Ким Санъмина, Кын с ними справится. И потом, возможно, напишет заявление, чтобы попортить им кровь.

Но лучше бы они что-нибудь сказали, что-нибудь полезное, дали бы какой-нибудь намёк, где спрятали этот проклятый проект.

Пока они переваривали ответ «Ким Санъмина», внезапно осмелевшего и даже обнаглевшего, Кын их рассматривал. В них не было червей, но и чистыми этих людей он бы не назвал. Источенные жадностью, завистью, властолюбием, но больше всего – страхом. Черви бы прогрызли их в один миг.

Дёрганый кролик, наконец, поднялся с кресла, угрожающие поставил ладони на стол и наклонился вперёд:

– Вижу, предупреждение начальника Кима тебя не убедило, – произнёс он, чуть брызнув слюной на стол.