Текст книги "Просто солги"

Автор книги: Ольга Кузнецова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)

31. «В его воображении существует девушка. Девушка, совершенно не похожая на меня»

В его воображении существует девушка. Девушка, совершенно не похожая на меня. Она никогда не встанет перед ним на колени, никогда не будет молить о пощаде. Она – сильная.

В моем воображении его не существует. Для меня он – жестокая реальность, злая шутка судьбы, не более того. И если бы не дом с синими окнами, не эта дрянная работа, то его бы не было. Ни в реальности, ни в чьем-либо воображении.

Но я никогда не забуду его. Ни одна пуля не вышибет его из моей памяти.

…

Я сижу, забившись в угол на его широком подоконнике, потому что теперь от одного вида знакомого карниза меня начинает мутить. Сразу вспоминаю о Жи, о том, что было, и о том, чего так и не произошло.

Джо негромко откашливается, чтобы хоть как-то привлечь мое внимание, но он зря старается: я и так его прекрасно чувствую. Он хочет что-то сказать, но я выдвигаю руку вперед, как бы говоря, чтобы он молчал. Потому что знаю, что он скажет, – у него на лице все написано.

– Не надо, – шепчу. – Знаешь, это было бы слишком глупо с их стороны, вернуться в свою прежнюю квартиру. Ты сделал все, что мог. Лучше иди, поспи.

Он не ухмыляется, не говорит в ответ какую-нибудь колкость, а просто кладет руку мне на плечо – опять.

– Кесси, мы не можем вот так сидеть без дела. В любой момент… – Но он не договаривает, и я знаю. Знаю, что должно прозвучать за этой фразой.

Сейчас я чувствую все в сотни раз обостренней, чем раньше. Я превратилась в один сплошной тугой комок из нервов. Все чувствую, все слышу. И то, что творится сейчас за стенами, тоже. Слышу.

Но сквозь уже ставшие привычными звуки пробиваются чьи-то всхлипы. Не от счастья – от горя. И мне кажется, что этого кого-то разрывают на мелкие кусочки. Что еще немного – и этот кто-то будет кричать. Громко, надрывисто. Только затем понимаю – Лея.

Я не хотела никому рассказывать, и я не знаю, как они узнали. Может, поэтому сегодня монотонные вздохи за стенами такие редкие и приглушенные. Как будто приспущенные американские флаги.

– Как там, в мире? – как бы между прочим интересуюсь я. Потому что уже неделю не выхожу из дома и даже не слезаю с этого подоконника в его кабинете. А еще не смотрю новостей. Теперь я – отрезанная от остального мира; я сама себя изолировала.

– Пока неплохо. Середина осени, знаешь ли. Ну, Нью-Йорк, он никогда не останавливается, даже если выпадет одно звено. Кто как ни ты знаешь.

– Да, – задумчиво повторяю я, – кто как ни я.

Его брови сдвинуты вместе, а на лбу появляются странные морщинки. Губы сжаты в одну тонкую линию. И сейчас он такой, каким я раньше его никогда не видела, никогда не представляла, – спустившийся на землю. В этот момент он кажется мне таким человечным, что я чувствую себя похожей на него. Нет, я чувствую себя его частью. И теперь в нем постоянно что-то меняется, внутри него происходят какие-то химические процессы. Это не Ким, который обладает преимуществом знать, что никогда не изменится – навсегда останется таким же лжецом.

– Кесси, просто будь готова. Что бы ни случилось.

Но я лишь отчаянно трясу головой.

– Нет-нет, они не посмеют… они не смогут…

Но я не верю собственным словам. Это как ложь, которой я уже пресытилась и которая больше не лезет. Просто лгать уже не проходит, исчезло то извращенное удовольствие, которое эта ложь прежде доставляла. Сейчас – уже по-другому.

Есть вещи, которые я помню. Я помню ту, старую, жизнь, еще до того, как весь мой маленький мирок погрузился во тьму. Помню, как впервые услышала голос Кима, туго смешанный с его тяжелым дыханием. Но есть и вещи, которые я отчаянно пытаюсь забыть. Теперь я пытаюсь забыть еще и эту ложь, из которой я буквально состою. Каждая моя клеточка пропитана этим – ненастоящими мыслями, неверными предположениями и глупыми предрассудками. Все это подлежит немедленной утилизации, но я просто не знаю, как.

Я могу быть и неправа. Сама могу лгать, изворачиваться. Сама могу стать Кимом на несколько секунд. Отличие только в том, что он мной – никогда не сможет.

Я чувствую, как уже начисто протертый мной подоконник начинает прогибаться. Незаметно, совсем на чуть-чуть. И я будто хочу срастись с ним, хочу прижать ладони к стеклу и осознать, что больше не могу их отдернуть. Хочу нацарапать на девственно чистом оконном стекле свое имя, ее имя. Но почему-то хочу написать не Жи, как привыкла, а Джейн.

(Чтобы стекло было похоже на маленькое надгробие.)

Краем глаза я наблюдаю за маячащей тенью Джо. Туда-сюда… Тень исчезает и появляется в самый неожиданный момент, точно беспокоится. Она изгибается под немыслимыми углами, будто ее что-то ломает на части. И в этот момент мне кажется, что теперь эта тень – уже не тень Джо – она сама по себе.

А у меня тени нет. Нет и все тут. Моя тень сбежала еще тогда, пять лет назад, когда поняла, что я ее больше не вижу. Зачем ей хозяйка, которая даже не замечает собственной тени?

В колено утыкается что-то металлическое, холодное, и я вздрагиваю, но не столько от неожиданности, сколько от смены температур. Краем глаза замечаю – поднос.

– Ты должна хотя бы немного поесть, Кесси, – настаивает Джо. С каких это пор он записался в мои няньки?

– Отвали, – огрызаюсь я и отталкиваю от себя поднос. Сейчас я опасна для всех – остается только повесить над моей головой табличку. Что-то вроде: «Не подходить – сошедшая с ума Кесси».

Он резко хватает меня за воротничок рубашки (на мне его рубашка) и запрокидывает мою голову назад, точно насильно собирается запихивать в меня эту чертову еду. Но вместо этого он заставляет меня смотреть на него. Глаза в глаза. Я не выношу этого взгляда, хочу отвернуться, но он слишком крепко держит меня. Я закрываю глаза.

И, как ни странно, он тут же отпускает меня.

– Ты трусиха, Кесси, – шипит он сквозь стиснутые зубы. – Предпочитаешь прятаться в своей темноте вместо того, чтобы смотреть правде в глаза. Как ты там говорила когда-то? «Когда не видишь – не знаешь»? Но я-то знаю, что ты можешь не и не видеть, но все равно чувствуешь. Разве не так, Кесси? Скажи, что это не так.

Но я не могу ему ничего ответить, потому что каждое слово из моих уст – заведомая ложь. Он это знает, я это знаю.

Он слишком близко, и соблазн слишком близко. Совсем рядом – на расстоянии вытянутой руки. И я не выдерживаю напора – резко поворачиваюсь, так, чтобы он не видел моего лица, и утыкаюсь носом ему в плечо. Судорожно я вдыхаю аромат, исходящий от его тела, как будто дышу я в последний раз. Но затем понимаю – уже, я уже не дышу.

Глупо притворяться, задирать голову слишком высоко. Глупо представлять себе, что ты всемогущая Кесси, которой любое дело по плечу. Глупо, потому что я такая же, как и миллионы других – одних друг на друга похожих – такая же слабая. Звезда, которая хочет, чтобы вокруг нее крутилось ее личное Солнце.

Я сжимаю в своих руках его теплую шею и чувствую, как реактивными толчками передвигается кровь по его организму. Чувствую исходящую от него жизнь.

– Джо, милый Джозеф… – шепчу я одними губами, но он, кажется, и так слышит каждое мое слово. – Я устала. Ты даже не представляешь, как я устала…

…

Мне кажется, что его в моей жизни никогда не было. Была только его злая, немного даже звериная, ехидная усмешка. Были его вечные «Кесси, ты же сильная». Но его самого. Не было.

Я теряю ощущение реальности. Перестаю распознавать границу того, что мне чудится, и границу того, что происходит на самом деле. Это невозможно разъединить – и теперь в моей голове существует только этот коктейль из вымысла и правды. Из того, о чем Ким когда-то мне не солгал.

Я уже специально не закрываю дверь ванной, потому что знаю, для него закрытая дверь – это как приглашение, красная тряпка.

Опираясь о холодные края раковины, я внимательно изучаю собственное отражение, но понимаю, я – это уже не я. Я просто не могу быть этой девушкой с тусклыми, торчащими в разные стороны волосами. Это не под моими глазами за несколько ночей выросли ярко-фиолетовые круги, синяки. Это не я кусаю до крови и без того иссушенные губы. Это не я… Не в этом мире. Не сейчас.

Затем мой взгляд перемещается на неприметный кран бледно-хромового цвета. И что-то щелкает в голове. Я начинаю открывать-закрывать его, одновременно следя за густой водной струей. Горячо-холодно…

Это напоминает увлекательную детскую игру, когда вода появляется из ниоткуда и исчезает вникуда. Это напоминает мне о прошлом, о той придорожной гостинице, когда я была еще слепа. (Когда Ким еще был рядом.)

И мне кажется, что меня невозможно снова провести. Сейчас, когда на моей стороне столько преимуществ.

Но в моей жизни все странным образом, по какой-то не понятной мне закономерности повторяется. Снова широкая ладонь накрывает мою, и я снова вздрагиваю.

– Не надо, Кесси. – Уже другой голос. Голос, принадлежавший парню, который когда-то был плохим.

Моя рука трясется, покрывается мелкой необратимой дрожью, и я, приложив над собой усилие всей своей воли, заставляю себя отнять ее от мокрого водопроводного крана. Мои глаза открыты, но я снова не вижу. Притворяюсь, что не вижу. Или, на худой конец, в самом деле снова ослепла.

Чтобы хоть как-то успокоить себя, я запускаю обе руки в волосы и на мгновение задерживаю кончики ногтей в коже головы. Думаю о том, чтобы пробраться к себе в мозги и убрать оттуда все лишнее, очистить свой мозг от всякой дряни.

– Я знаю, тебе надо развеяться. У меня на примете есть одно местечко.

– Какого хрена, Джо?! – вскипаю я и резко кидаю на него озлобленный взгляд. – Эти придурки украли Жи! Ты не понимаешь или просто не хочешь понять?

– Ты действительно хочешь…?

Но он не договаривает – я обрываю:

– Идиот, ничего. Я не хочу от тебя ничего! – Последнюю фразу я выплевываю ему прямо в лицо, чтобы хоть раз в жизни оправдать его мнение обо мне. Чтобы понял, я не такая тряпка, какой теперь кажусь со стороны.

Ванная слишком узкая для нас двоих – мы зажаты между четырьмя похожими одна на другую стенами. Здесь даже дышать трудно. И находиться, не касаясь друг друга, фактически не возможно. В этом ограниченном пространстве слишком явно слышно, как бешено стучит мое сердце, и как редко – его. Помимо того, что он почти не дышит, так он еще и почти неживой. Еще чуть-чуть – и я поверю в то, что он – всего лишь моя очередная фантазия. Но боюсь, что даже в этом случае он не поверит в то, что Лгунья Кесси тоже ему причудилась.

Он похож на Кима со всей этой своей чертовой заботой, но он никогда не заменит мне его. Никогда в моих мыслях это не будет один и тот же человек. Единственная проблема заключается в том, что я не знаю, как на самом деле выглядит Ким. Для меня это тайна, значение которой я знать уже точно не хочу.

– Почему я должен тебе постоянно напоминать? – Его дыхание – над моим ухом, и я замираю, точно в ожидании. Время в этот момент останавливается, времени – больше нет. – Твоя жизнь – моя жизнь. Симбиоз, не забыла? Ты нужна мне только потому, что чувствуешь. И пока ты чувствуешь, я буду вторгаться в твое личное пространство, которое и так размером с ноготок. Просто иногда ты забываешь, кто здесь главный, Кесси.

В этот раз я не начинаю спорить. Впрочем, никогда не начинала. Потому что понимаю, что – возможно, вероятно – в этот раз он прав. Но не потому, что я верю ему, а потому что у нас действительно стало слишком много точек для соприкосновения. Слишком много путей для пересечения. Слишком много вещей, где я могу сказать: «Кесси и Джо». Слишком много времени я провожу подле него, в его одежде, в его комнате, выполняя его работу. Его для меня вообще стало слишком. Много.

– Ладно, черт с тобой, – пожимаю плечами я и вновь опускаю глаза. Возвращаюсь в свой маленький мирок (в свое пространство «с ноготок»).

Он ухмыляется (не вижу, но чувствую) и тянет меня за локоть, чтобы я встала. Я не сопротивляюсь – делаю уже все на автомате, отстраненно. Как будто мне и вправду все равно, что теперь будет. Как будто и правду на этом месте смело могу поставить точку. Вот так-то и так-то. Сэд энд. «И все они жили коротко и несчастно. И сошли с ума в один день».

Просто мне некому уже сказать: «Держись, Кесси». Некому в очередной раз – тысячно-бесконечный – сказать мне новую ложь. Некому убедить меня, что… как там? Все будет хорошо?

Наверное, так и начинается апатия. Бесконечная, сплошная затяжная депрессия, затягивающая, точно болотная трясина. Одно мгновение – и ты оказываешься на самом дне.

И нет нужды убеждать меня, что все это я придумала. Вообразила себе несуществующего Кима, этих людей за тонкими стенами, кричащих совершенно по разным причинам; и что Джо тоже есть, мне тоже просто показалось. Не надо меня в этом убеждать, потому что я и вправду их всех придумала.

Вопрос лишь в том, кто из них на самом деле придумал меня. Подумал, что это будет вполне забавно: маленькая слепая Кесси, изнюхавшая весь Нью-Йорк в поисках нескольких граммов заветной наркоты.

Я не помню, как оказалась одетой. Я даже не знаю, что именно сейчас на мне надето. Я просто уже не чувствую.

32. «Вся соль в том, что, чтобы выжить, нужно перестроить свои внутренние часы»

Нью-Йорк по своей природе – дикий, примитивный. И решения здесь принимаются сразу, инстинктивно. Все происходит слишком быстро, чтобы успеть это обдумать.

И пока смотришь на часы, течет твое драгоценное время. А время в этом городе на вес золота.

– Как ты думаешь, куда мы идем?

Вся соль таких вопросов в том, что отвечать на них нужно быстро, почти не задумываясь. Чтобы выжить, нужно подстроиться под ритм, перестроить свои внутренние часы.

Но я не смотрю ни на дорогу, ни под ноги. Я вообще никуда не смотрю.

– Может быть, в ад? – предполагаю.

Он ухмыляется.

…

Я редко вижу ночные улицы такими. Оживленными. Потому что прежде следовала только за Джо. Куда он – туда и я. По пустым, заброшенным закоулкам, темным, безлюдным, где не гнездятся даже маньяки. Потому что нас никто не должен увидеть.

Но сейчас все иначе. Людей много, и, тем не менее, всем им откровенно плевать, кто я и откуда. И люди все – непохожие на тех, которых можно наблюдать на этих же улицах днем. Как будто это отдельный биологический вид, выползающий из своих нор только в темное время суток. Эти люди, они другие. Бледные, с вытянутыми ничего не выражающими лицами. Это мужчины, прижимающие к холодным кирпичным стенам домов своих воображаемых подружек. Это маленькие опустошенные девушки, накрасившиеся все как одна помадой одного цвета. Помадой, которая, как они думают, вероятно, притянет их счастье.

В воздухе плотным густым дымом стоит запах алкоголя, грязных одноразовых связей и ночного напускного шика. Все это – показное, ненастоящее. Шелестящая обертка, конфетный фантик – ничего более.

Каждый шаг – по чужим, уже опьяневшим или заснувшим телам. И такое чувство, что идешь по пшеничному полю, усеянному трупами. Да, все это дерьмо сразило их наповал. Оно убивает медленно, опутывая ничего не подозревающих людей своей липкой паутиной. А потом – опп – и попадаешься в ловушку. И чем сильнее дергаешься, тем крепче вязнешь.

При виде на эти раскрасневшиеся полуобнаженные тела мне становится холодно, и я начинаю зябко кутаться в куртку. Но куртка холодная, жесткая – не греет.

Здесь слишком много вещей, которых можно почувствовать. Слишком много дряни в самых разных ее проявлениях. Но, по видимому, Джо именно этого от меня и хотел. Наверняка, он думал, что, заставив меня почувствовать все это, он вернет меня к жизни. И, безусловно, он думал, что его гениальный план обязательно сработает.

И я лишь крепче стискиваю зубы и стараюсь не дышать. Чтобы он не увидел, насколько это все и вправду действует на меня.

Неожиданно он наклоняется ко мне и задорно шепчет:

– Ну, что, чувствуешь?

– Нет, – как можно спокойней отвечаю я, стараясь избегать его взгляда, потому что Ким говорил, что у меня на лице все написано. (Но, может, Ким, солгал, как всегда.)

Хотя в этом своем предположении Ким, похоже, оказался прав. Я чувствую, что Джо мне не верит.

Я не успеваю запомнить или ощутить тот момент, когда мы сворачиваем с оживленной улицы и оказываемся в шумном пабе. Запахи здесь настолько терпкие, что мне становится нечем дышать, как будто меня поместили со всей этой плешью в консервную банку. Я едва сдерживаюсь, чтобы меня не стошнило.

Джо же как ни в чем не бывало хватает меня за талию и ведет в центр зала, к барной стойке. Туда, где больше всего пахнет алкоголем. Туда, где бьются самые быстрые сердца. Я пытаюсь сопротивляться, но он как будто не замечает. Точно маленького ребенка Джо насильно усаживает меня на один из высоких стульев, а затем и сам опускается рядом.

Бармен появляется из ниоткуда. Возникает вместе со своими избитыми бокалами и белоснежной тряпочкой, которой он эти бокалы полирует. Тощий, с высокими скулами и небритыми щеками, он приветливо улыбается. Но ему так положено – приветливо улыбаться – иначе он не получит свои жалкие пятнадцать долларов за смену.

– Красивое платье, – кивает в мою сторону он, но таким тоном, будто сказал: «Клевая шмотка, детка».

Только сейчас я понимаю, что под курткой на мне – ярко-малиновое платье с самым бесстыдным декольте, которое я когда-либо видела. Я поплотнее запахиваю куртку и сдавленно киваю.

«Спасибо», – произношу я одними губами, не в силах в реальности сказать ни слова.

– Мы тут встречаемся кое с кем, – обращается к тощему Джо. – Парень ростом с меня. Волосы темные, кудрявые. Глаза, – он показывает в мою сторону, – как у нее. Но только не такие мутные.

Я резко выдыхаю. Давлюсь спертым, пропитанным алкоголем и легкими наркотиками воздухом. И только повторяю про себя: «Это не он… не он… не он…». Но в голове эхом отдается только последнее слово, и это пугает особенно.

Мало ли сколько в мире мужчин с глазами, похожими на мои? Мало ли в Нью-Йорке придурков с кудрявыми волосами? Мало ли с кем может встречаться Джо? Мне все это не важно – не важно – не важно. Нельзя позволять себе сходить с ума, если уж не могу избавиться от этой чертовой мании преследования.

– В темноте глаз не видно, – усмехается бармен, чисто механически продолжая протирать в бокале дыру. – Но, вероятней всего, ваш знакомый во-он в том углу.

Я не поворачиваюсь. Замираю на месте, рассчитывая только на то, что стрижка у меня теперь короткая.

Джо тянет меня за руку. Думает, что я, как всегда, последую за ним, точно покорная собачонка, но в этот раз он ошибается.

– Мне надо… в дамскую комнату, – через силу выдавливаю я, пытаясь казаться как можно более естесственной.

Он не верит мне – я знаю, но ничего не может сказать. Просто еле заметно кивает и отпускает мое запястье. Впервые за все то время, что мы знакомы, он отпускает меня, зная, что я, возможно, уже не вернусь.

– Только без глупостей, Кесси, – настороженно шепчет он, а затем отворачивается и начинает пробираться сквозь полупьяную и полуодетую толпу в наиболее темную часть клуба.

Почти наугад я иду в совершенно противоположную сторону, чтобы связь ослабла. Совсем как у магнитов: чем больше отдаляешь их друг от друга, тем меньше они притягиваются. А я не хочу, чтобы он меня чувствовал, контролировал, тянул к себе. И его я больше. Не хочу. Видеть, слышать, ощущать его присутствие 23 часа в сутки. Даже когда я сплю, я чувствую его сквозь тонкие-тонкие стены. Слышу его медленное размеренное дыхание. И в такие моменты я гадаю, спит ли он сейчас или, как я, прислушивается к тому, что творится за стенами.

В пабе вся обстановка иссиня черная, и, попадая на темные диванчики, лучи прожектора становятся пепельно-серыми. Как будто при соприкосновении сгорают. Тени, которых, кажется, даже больше, чем людей. Уже совсем пьяные и ничего не соображающие тени, лихо извивающиеся под электронные скрипучие звуки, чем-то тяжелым отдающиеся в глубине сознания.

Но мне так даже спокойнее, и в этот момент я, наконец, понимаю, отчего. Музыка притупляет чувствительность; музыка заполняет образовавшееся где-то глубоко внутри пустующее пространство; музыка зашивает крупными стежками черную дыру, когда-то давно образовавшуюся в самом центре грудной клетки. То, от чего стало так трудно дышать. То, ради чего уже не стоит ломаться.

К своему огромному удивлению я выхожу прямо к двум одинаковым дверям насыщенного хромового цвета. Моя – та, что ближе к маленькому окошку, выходящему прямо на задний двор. Окно занавешено жалюзями, но сквозь маленькие оттопыренные полоски пластика я вижу крохотные просветы, ведущие туда, к свободе.

Пока я рассматриваю окно, мимо меня проходит какой-то парень, задевая своим плечом и бесстыдно толкая. Скорее инстинктивно я первым делом смотрю ему в глаза, но вовремя понимаю. Вытянувшиеся, как у кошки, карие, почти бордовые зрачки совсем не похожи на те, что я ищу. (Но даже не хочу находить.)

Но волосы у парня слегка вьются, и от одного этого факта мой желудок сжимается, все отчаяннее требуя опустошить все его содержимое. Я сдерживаю рвотные позывы только благодаря тому, что пытаюсь прочувствовать дыхание этого парня. Другое. Рваное, с хрипотой и передышками. Не Ким. Я выдыхаю.

– Смотри, где стоишь, корова, – шипит парень, пьяно оборачиваясь в мою сторону. Меня он не видит – зато видит, вероятно, что-то гораздо более интересное.

Я не отвечаю, но от меня этого и не требуется.

В последний раз обернувшись в сторону переполненного потными телами зала, я одними кончиками пальцев нажимаю на ручку двери. Внутри уборной почти пусто, но стены выложены такой же темно-грязной плиткой. И свет приглушен, точно в склепе. А еще чертовски воняет, но, возможно, запах чувствую только я. У зеркала стоит высокая светловолосая девица и с напускной тщательностью пудрит нос. Меня она не видит, но я к этому и не стремлюсь. (Просто хочу стать невидимкой.)

Когда она выходит за дверь, я прислоняюсь спиной к холодному кафелю, чтобы хоть как-то остудить взбудораженное тело. Закрываю глаза. Музыка здесь звучит более приглушенно, но все так же ритмично, и тело все еще вибрирует в такт. Возможно, музыка – это то, что выше меня. То, что мне никогда не удастся познать. То, под что я никогда не должна была танцевать.

Про себя я начинаю отсчитывать секунды. На девятьсот девяносто девятой я сбиваюсь и резко открываю глаза. Точно наступает просветление. Точно мозгу, наконец, удалось развеять туманную завесу из приторно-ядовитых запахов.

Резко вскочив с пола, я рывком распахиваю дверь, подбегаю к маленькому окошку в длинном, почти бесконечном коридоре и одним движением поднимаю запылившиеся жалюзи. На руках тут же остаются следы густой, вязкой пыли многолетней выдержки. Еще через мгновение я открываю окно, и в лицо дует порыв свежего ночного воздуха.

«Почему ты это делаешь, Кесси?»

«Я просто это делаю».

Ни секунды не задумываясь, я перекидываю ногу через подоконник и тут же ощущаю, как сбоку ярко-малиновое платье расходится по швам. Я не оборачиваюсь. Позади остаются люди, Джо и, даже вероятно, Ким.

Но мне уже не важно.

…

Я вспоминаю овец, которых так любила рисовать Жи. Маленьких забавных зверюшек с черными кудряшками. Вспоминаю, насколько давно это было. Всего несколько дней назад, но мне кажется, что прошел уже как минимум год. Кажется, что с ее исчезновением что-либо перестало иметь значение. Джо, эта моя «работа», девушки из дома с синими стеклами, стоны за стенами. Теперь это кажется такой мелочью, не стоящим внимания пустяком, который нужно как можно скорее забыть. Который нужно выбросить из головы, из своей жизни. Все это – мусор. Грязный, бесполезный мусор.

Колени подгибаются, точно у пьяной, и теперь я ничем не отличаюсь от этих напомаженных девок. Ночных мотыльков – обитательниц ночного Нью-Йорка. У меня такое же разорванное платье, наверняка потекшая тушь и извращенная ухмылка на лице. Как у маньяка в поисках очередной жертвы.

И впервые в жизни мне удается стать обычной, такой же, как все. И не важно, что все – это лишь небольшой набор проституток. Не важно – только бы больше не чувствовать.

Я не знаю, куда мне идти. Все эти дома с моей-немоей комнатой. Все эти изнасиловавшие мой мозг Ким, Джо, Шон. Короткие имена, при мысли о которых меня тут же начинает тошнить. Но я теперь сильная, а сильным не положено думать о таких глупостях. Я склоняюсь под каким-то фонарным столбом, и меня снова начинает рвать. От нервов, наверное. Краем глаза замечаю: на столбе надпись. В темноте мне едва удается разобрать корявые буквы.

«Жри дерьмо, Джо»

Я знаю, это не про него, не про того Джо, о котором я подумала, но все равно усмехаюсь. Как будто сама это написала.

В очередной раз вывернув себя на изнанку, я брезгливо утираю рот рукавом куртки и быстрым шагом начинаю удаляться от «места преступления». Лучше бы я и вправду кого-нибудь убила.

Медленно, но верно ночные жители начинают покидать слабо освещенные улицы, и вскоре я остаюсь почти одна. Здесь холодно – я чувствую это каждой клеточкой тела. Чтобы согреться, я растираю оледеневшие ладони друг о друга, но это мало помогает – лишь сильнее становится ощущение того, что я вот-вот превращусь в ледышку.

Мне хочется лечь прямо здесь, на мокрый, покрытый осенней грязью асфальт и навсегда заснуть. Закрыть глаза и снова не видеть и даже не чувствовать. Только тишина. Вечная-вечная тишина, которая укутает меня, точно одеялом.

Но что-то внутри меня упорно требует не сдаваться, идти. Даже когда разум начинает отключаться, я все равно заставляю себя двигаться вперед, едва передвигая ногами. Тело потихоньку немеет, а всякая разумная мысль ускользает от меня, как только я пытаюсь уловить ее суть.

В голове звучит только этот чужой, не знакомый мне голос:

«Не останавливайся… Не останавливайся… Не останавливайся…»

Обессилевшая и полумертвая, потерявшая счет времени, я чувствую себя ходячим мертвецом. Девушкой, которой когда-то один псих решил прострелить голову и не промахнулся. Уже готовая сдаться, я облокачиваюсь об стенку какого-то дома, на пыльную грязную витрину, сплошь обклеенную глупыми объявлениями. Бумага приятно щекочет кожу, а в нос тут же ударяет терпкий запах клея.

Внезапно в темноте, прямо перед собой я вижу ее. Вижу даже прежде, чем успеваю почувствовать.

Хочу окликнуть, но неожиданно понимаю – меня она не видит.

Задержав дыхание, я собираю последние силы и пропадаю во мраке. Сразу же следом за ней.