Текст книги "Просто солги"

Автор книги: Ольга Кузнецова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)

35. «Внутри каждого есть своя личная комната, – маленькая темная комната, – заполненная одиночеством»

Я не понимаю, как это происходит, но есть вещи, которые не должны касаться никого, кроме нас самих. Внутри каждого есть своя личная комната, – маленькая темная комната, – заполненная одиночеством.

И переступить чей-то порог этой пустой темной комнаты – значит нарушить все те моральные принципы, на которых мы привыкли основываться, вступая в этот мир. Отбирая у человека его одиночество, мы рискуем. Очень сильно рискуем.

Он же не отбирал у меня мою пустую комнату – он просто запер меня в ней и оставил мне в подруги одну-единственную лампочку, непонятно, по какому физическому закону, безостановочно качающуюся под потолком.

Я больше не чувствую одиночества. Нет. Просто одиночество – это я.

…

Лучше бы я не знала. Лучше бы не чувствовала.

– Опусти пушку, – еле слышно выдыхаю я, но все равно знаю – он услышит. Мое утверждение звучит с сомнением, но в реальности сомнений я не испытываю и даже страха не ощущаю.

– Ты была плохой девочкой, Кесси. – Его голос. Неизменный голос плохих парней. Где-то совсем рядом – только я не могу понять, где именно. Опасность, которая везде, которую нельзя определить простым набором чувств, которым обладаешь.

Но, помимо угрозы, в его голосе есть еще что-то. Что-то, похожее на насмешку?

Неожиданно раздается еще один щелчок, но уже с совершенно противоположной стороны. Я поворачиваюсь к источнику звука резко, почти одновременно с тем, как шум исчезает, так толком и не зародившись. Незнание убивает, незнание раздражает. В темноте ничего не видно, но нервы уже давно на пределе. Адреналин, это, кажется, называется. Когда падаешь-падаешь-падаешь в неизвестную пустоту, когда стоишь на краю, когда твой разум – на грани. Когда перестаешь отличать реальность от того, что когда-то придумала.

Его лицо появляется из темноты внезапно, будто вырастает из ничего, точно формируется, лепится прямо из этой самой темноты. Я не видела его несколько дней, но всего за какую-то сотню часов он успел здорово измениться: колючие небритые щеки, звериный оскал, еще более опасный, чем прежде, а еще какой-то легкий огонек безумия в глазах. Но важно не это. От него пахнет чем-то неправильно спиртным, точно он только и делал, что эти четыре дня без остановки пил всю эту дрянь.

– Да ты в жопу пьян, напарник. – Хочу сказать надменно, но получается вовсе не так – с сожалением.

Он приподнимает в усмешке левый уголок губ – правый так и остается опасно-неподвижным. Он казался бы безобидным, если бы не исходивший от него запах опасности, алкоголя. Если бы не зажатое в руке оружие.

Как какой-то фильтр, я поглубже втягиваю носом воздух. Он, похоже, замечает.

– Все вынюхиваешь, Кесси?

Мы разговариваем так, как будто я и не сбегала от него. Как будто это не за мной он сейчас пришел, чтобы воткнуть мне нож в спину. Мы разговариваем, как обычно. Бессмысленные вопросы, бессмысленные ответы. И даже когда он прав, я никогда этого не признаю. Он знает.

Мы просто. Разговариваем. Как будто стоим (лежим-прижаты…) у него в кабинете, у него в комнате, возможно, даже у него в постели. Будто ветер, дующий в лицо, – летит из открытой форточки из темно-синего стекла.

– В этом мире все построено на запахах. Бред, я знаю, но, тем не менее, это так. – Я пожимаю плечами, но в темноте – наверное – не видно.

– И как пахну я? – с весомой долей сарказма интересуется он, но едва понимает, о чем говорит – слишком много алкоголя циркулирует в его крови.

Я делаю вид, что не расслышала его вопроса.

Мы больше не разговариваем. Я даже не пытаюсь начать, хотя уже заранее знаю, что он, как всегда, вежливо предложит мне заткнуться. Всунет мне в рот очередную карамельку, в худшем случае – заставит меня замолчать насильно. Поэтому я и не нарываюсь, но и такое мое поведение ему, похоже, не нравится.

Я складываю руки под грудью и тем самым точно устанавливаю между нами невидимую стенку, через который даже пуля не пробьется.

– Ну, давай-давай. Скажи, какой я нахрен придурок. Скажи, что поступил чертовски нехорошо, когда решил сдать тебя обратно. Ты даже не представляешь себе, Кесси, насколько все получается запутанно. Это такая игра. Все пытаются друг друга обмануть. Когда ты попадаешься на удочку, то тут же выбываешь из игры. И знаешь, почему ты еще держишься, Кесси?

Я качаю головой – он продолжает:

– Потому что ты маленькая лгунья. Маленькая-маленькая лгунья. Притворялась слепой овечкой, забиралась ко всем под кожу, чтобы им тебя было жаль. Ты делала вид, что подчиняешься другим, но на самом деле все не так – ты подчиняешься только себе. Ты лживая дрянь, проворная сучка, которая умудрилась обмануть всех.

На глаза наворачиваются слезы. Мне не хочется слышать слова правды. Не хочется слышать их от него. И я только крепче сжимаю зубы, чтобы не закричать и как китайский болванчик качаю головой из стороны в сторону.

Сейчас я не хочу его видеть – только не сейчас. Чтобы он, пьяный и перевозбужденный, снова видел, как я плачу.

Но подсознательно больше всего я боюсь не этого. Единственное, чего я опасаюсь, так это того, что прямо сейчас он вскинет руку и прижмет холодное дуло пистолета к моему лбу, и тогда промахнуться будет невозможно. И я уже почти представляю, как он это сделает, потому что все в моей жизни повторяется. Вновь и вновь я слышу этот прижимающий к стенке вопрос.

«…веришь…. Кесси?»

И я не знаю, как ответить на него в этот раз. Правда не знаю.

– Неправда! – Я уже не думаю о том, что меня могут заметить, услышать, почувствовать… Я просто кричу. Кричу рьяно и надрывисто, как будто правдивость моих слов будет зависеть только от того, как громко я прокричу свое отрицание.

Слезы текут по щекам, и вместе с ними из моего тела выходит вся накопившаяся за долгие годы жизни дрянь.

Но слезы – всего лишь вода. Всего лишь запасы моего личного одиночества.

Даже когда он пьян, он все равно понимает, каждое мое слово, осознает каждое свое действие. Даже когда он пьян – он предсказуем.

Я получаю пощечину.

– Снова ложь! – Чтобы крикнуть громче меня, ему даже не приходится надрываться. Игра… игра, в которой я снова проиграла.

Щека горит огнем. Снова это ощущение, как будто к коже приложили клеймо. Но самое главное даже не это. Обида жжет тело изнутри, это сосущее, опустошающее чувство унижения. Чувство того, что тебя снова предали, бросили, обманули.

С трудом я заставляю себя поднять голову и снова посмотреть ему в глаза. Даже в темноте – это принципиально важно.

– Но ты мне тоже ничего не говорил. Не предупреждал, что ты с ними в сговоре! Ты сделал так, чтобы я поверила в то, что избавилась от Кима! «Кто такой Ким?», – передразниваю его я. – Ты все знал! Все вы были в курсе с самого начала! Меня! Вы обманули меня! – Голос срывается – последние слова глушат слезы.

– Есть вещи, которые тебе лучше не знать, Кесси! – кричит в ответ он (рычит).

– Где Жи?! Она тоже замешана, ведь так?!

– Она в безопасности.

– Какой нахрен безопасности?! Ты, придурок, отвечай, где она!

Я сама не замечаю, когда наступает тот момент, когда я начинаю тыкать указательным пальцем ему в грудь. Делаю вид, как будто он мне что-то должен за то, что соврал. Делаю вид, потому что не уверена до конца, правда ли то, что я слышу сейчас. Теперь я уже ни в чем не уверена.

Черты его лица разглаживаются, и в темноте он уже не выглядит таким озлобленным. И он даже не выглядит… пьяным?

Затем – понимаю. Алкоголем пропитана его кожа, алколем пахнет от его губ, от его рук, но сам он – не пил. Снова они заставляют меня наступать на одни и те же грабли просто потому, что знают – я почувствую.

Я прекращаю дышать – только прислушиваюсь к тому, как бешено мое и его сердца колотятся о ребра. Как птицы, запертые в клетки.

– Ты… – Мой голос дрожит, вибрирует от раздражения. – Ты… ублюдок, ты не пил! Ты трезвый! Трезвый! Сволочь!..

Но на мои слова он только как-то по-странному поджимает губы, словно сдерживает рвущийся наружу смешок или едкое замечание. Сейчас он выглядит как ребенок, чей гениальный план раскрылся, но при этом сам план не теряет для него своей гениальности.

Еще через мгновение – его широкая ладонь накрывает мои губы, и я больше не могу вымолвить ни слова. Не могу назвать его всеми известными мне ругательствами. Но он и без этого все о себе знает.

Нарочито медленно («как злодей в плохом кино», – тут же про себя подмечаю я) он подносит указательный палец свободной руки к своим обветренным губам.

– Не кричи, Кесси. Могут услышать.

Но я даже если бы захотела, уже не смогла бы кричать, потому что сил уже не осталось, кислорода в легких – тоже.

Я осторожно хватаю его за запястье обеими руками, чтобы он понял – я не буду кричать. И он, кажется, понимает – именно поэтому и отпускает.

Я сглатываю.

– А опекуны Жи?..

– Тоже подставные, – он кивает.

– И весь этот спектакль?..

– Да, для тебя. Каждое слово, каждый жест, каждое невинное лицо. Мы не учли одного: ты никому из нас не поверила. Подумала, что умнее.

– Ничего я не думала…

– Не гони пургу, Кесси! Все ты думала! Или как ты там это называешь? Чувствовала?

Я замолкаю. Мне больше нечего ему сказать, не о чем спросить. Теперь все и так понятно. Без слов.

Ужасно начинает раскалываться голова. Такое чувство, будто кто-то изнутри черепной коробки прессом давит на мои мысли, чтобы я окончательно перестала быть собой, чтобы подчинилась другим, более сильным. А я. Мне так и не удалось стать сильнее. То, что я как-то меняюсь, было всего лишь иллюзией. А я сама – лишь лакомым куском, который кому-то – я не знаю, кому именно, – так и не удалось между собой поделить.

– Мне надо к воде… – неопределенно бормочу я. Сама не распознаю своих слов – все тело словно в огне.

Джо больше ничего не говорит – просто обхватывает меня за плечи (как будто ничего и не было) и тащит меня куда-то на запад. Куда-то – наверное, к мосту.

– Можно один вопрос? – Мои слова – это больше не мои слова. Это теперь вопросы кого-то другого. Кого-то внутри меня, кто оказался сильнее. Кому удалось выбраться из своей одиночной камеры.

Я не вижу – чувствую, он кивает.

– Задавай.

– Тебя… тебя и в самом деле зовут Джо?

– Кажется, мы это уже обсуждали, – возражает он.

– Так как?

Он что-то отвечает, но я уже не разбираю его слов.

…

Бруклинский мост освещен даже ночью. В Нью-Йорке вообще едва ли можно найти место, где ты не будешь на виду. На свету.

Проносящиеся же мимо машины, как фоновый шум. Они не раздражают – скорее, заменяют привычные монотонные стоны за тонкими стенами. Тихое дыхание Джо тоже – не фон. Но мне бы не хотелось, чтобы он сейчас ушел, бросил меня на середине бесконечного моста, ведущего на Манхэттен. Я уже с трудом различаю исходящий от его кожи запах спиртного – этот запах заменяется другими: выхлопными газами и его вечным приторно-сладким ароматом.

Эта ночь – одна из самых холодных ночей за всю осень, но я не чувствую холода. Физические ощущения уже не имеют никакого значения. Я даже ветра не чувствую. Зато чувствую что-то иное.

Одиночество ли?..

Огни моста яркими поплавками отражаются в ленивом течении реки, и мне кажется, что в темноте я могу разобрать на поверхности воды и свое лицо тоже. И его лицо…

Губы пересохли, в горле странное саднящее чувство, но больше я ничего не ощущаю. Точно нервы перестали подавать мозгу необходимые сигналы. Но сейчас это уже не входит в то, что важно.

Чувствовать себя точно прибитой гвоздями к полу – это другое. Это – важно.

Дым от проезжающих мимо со скоростью света машин заглушают весь впитанный организмом воздух, и вскоре я уже осознаю, что дышать снова нечем – легкие снова забиты какой-то мразью.

Джо по-прежнему держит меня за плечи (боится, что я спрыгну с моста?), и его пальцы впиваются в мою кожу. Даже сквозь куртку, сквозь майку – я чувствую.

Я не смотрю на него, не думаю о нем, но внезапно понимаю, что злость, которую я испытывала по отношению к нему, медленно отступает.

– Спой мне, – прошу я одними губами, ни секунды не сомневаясь, что он услышит.

Он не спрашивает, с чем связана такая глупая-странная, на первый взгляд, просьба. Он просто знает, что все, что связано со мной, всегда странно. Знает меня, как самого себя. У нас же вроде… симбиоз.

Мелодия, слетающая с его губ, она мне отдаленно знакома. Напоминает такое ощущение, когда вдыхаешь запах ванили и забываешь обо всем, потому что запах ванили – чистый.

Я не запоминаю того момента, когда поворачиваюсь к нему лицом, но не смотрю напрямую в глаза – вероятно, куда-то сквозь него. Я не помню того, как он переместил свои руки с моих плеч мне на талию.

И я не помню, как мы тогда танцевали. Одни. Посреди Бруклинского моста.

36. «Заштриховываю последние страницы, чтобы никто не узнал. Никто. Никогда»

Тупым карандашом я вывожу в уголке страницы бессмысленные узоры, и грифель оставляет на бумаге угольные несмываемые следы. Я смотрю сквозь слова, пытаясь разобрать их смысл, не читая. И мне кажется, я могу. Я вижу.

Он заглядывает мне через плечо в тот момент, когда я меньше всего ожидаю ощутить его присутствие. Но почерк у меня мелкий, нечитаемый. Наверное, это потому, что я пишу всегда с закрытыми глазами по какой-то старой-старой привычке.

Его дыхание обжигает мою щеку, и я отмечаю, что от него снова не пахнет сигаретами. Но, возможно, это все временное.

– Что это, Кесси? – В его голосе ни капли насмешки – опять что-то недосягаемо серьезное. Он сильно изменился. Но, возможно, мне снова кажется.

– Моя жизнь, Джо, – шепотом произношу я и начинаю, не глядя, заштриховывать последние страницы, чтобы слов потом нельзя было разобрать.

Чтобы никто. Чтобы никогда.

…

Эта комната кажется мне незнакомой. Кажется, что прежде я ни разу не дотрагивалась до тонких, почти картонных стен и не сидела на неустойчивом карнизе, обхватив колени руками.

Мне хочется начать все сначала. Узнать все заново. Мне и вправду этого хочется.

Мне нравится как будто впервые проводить кончиками пальцев по пыльной поверхности подоконника, ловить ртом в воздухе чьи-то воспоминания, вспоминать, как все когда-то давно начиналось. Как я впервые услышала навсегда вклинившееся в мою голову размеренное звяканье Леи, все время сидевшей вот в этом кресле, в самом углу. Тогда мне казалось, что я выучила этот ровный темп наизусть, но сейчас я уже едва ли его воспроизведу.

В горле образуется тугой ком, напрочь перекрывающий все дыхательные пути, и мне приходится распахнуть настежь окно, чтобы вдохнуть свежий запах знакомой улицы. Я больше не такая. Могу дышать, сколько влезет. Могу делать, что захочу. Только вот летать не могу, но это, по сути, уже не важно.

На лице расползается глупая, не предназначенная ни для кого улыбка. Я не как Джен – я улыбаюсь не потому, что другим людям это нужно. Другим людям нужна я, а улыбка моя им вовсе не нужна. Им необходимо, чтобы Кесси только вынюхивала для них, а так ничего личного.

Покрепче сжав зубы, я закидываю ногу на подоконник, а затем перемещаю на широкий карниз и все свое тело. Ветер треплет распушенные концы бежевой ленты, и какая-то часть внутри меня хочет, чтобы он сорвал так много значащий для меня кусок ткани с моей головы. Хочется избавиться от прошлого, ослабить напряжение. А связи, которые рвутся сразу, потом проще заживают.

Но затем осознаю – забыть – это не выход. Забыть – это чистый лист. Когда ты никто, нигде и ниоткуда. Когда ты ничего не любишь, никого не ждешь, ни для кого в этом мире ничего не значишь. Пустой лист – это пустота внутри тебя. Становишься бездушной полой куклой без чувств, без эмоций, без желаний и снов. Но самое страшное то, что реальность становится для тебя единственной, и ты не можешь даже в своих мыслях создать для себя еще одну, параллельную. И ты вынужден строить все заново, по кирпичикам.

Джен была права: забыть – значит умереть.

Может, именно поэтому для меня так важно помнить, кто я. Важно каждую секунду держать в голове воспоминания об этих чудовищных запахах людских смертей. Важно знать, что мир – его можно слепить из подручных материалов, сделать таким, каким хочется. И это важно. Для меня – важно.

На столе лежит письмо из Художественной академии, где написано, что я – Кассандра Слоу – в связи с долгим отсутствием на некоторое время заменяюсь на другого преподавателя. В этом письме мне желают скорейшего выздоровления. Наверное, это Джо сказал им, что я больна. Ну, что ж, пусть так думают – мне же лучше.

Хотя, быть может, я и вправду больна. Больна тяжело, без надежды на выздоровление. Больна смертельно. Чувства – это тоже диагноз. Пожизненный. Неизлечимый.

Во внутреннем кармане куртки, где-то около сердца, вибрирует телефон. Я уже знаю, кто это, поэтому даже не смотрю на высветившееся на экране имя. Кнопку принятия вызова я нажимаю неосознанно – угадываю – или просто уже по-привычке.

– Да? – Мой голос звучит ровно, рассудительно. Я могу управлять им, управлять тем, что удается почувствовать.

Джо резко выдыхает в трубку. Мне непривычно его чувствовать вот так: на другом конце провода и за несколькими стенами одновременно. От этого его присутствие в моей голове мгновенно удваивается. Но таких, как он, никогда не бывает много.

– Я думал, ты не захочешь со мной разговаривать, – признается он.

– И почему это? – усмехаюсь я. Мы с ним словно поменялись местами – теперь его очередь откровенничать.

– У тебя волосы снова отросли, – ни с того ни с сего ворчит он, чем вновь вызывает у меня улыбку.

– Ну так отрежь.

– С удовольствием.

Наш разговор, он не напряженный, не такой, как прежде – осторожный, когда мы боялись сказать друг другу лишнее слово, которое выдаст нас с головой. Теперь нам нечего скрывать (но мне, наверное, почти нечего). И сейчас мы ведем себя так, будто у нас и вправду. Симбиоз. Связь.

– Дай угадаю, снова сидишь на своем карнизе.

– С чего ты взял?

– Слышу ветер в трубке, – фыркает он, точно это не я ему, а он мне должен объяснять, как надо чувствовать.

– Джо?

– М?

– Я могу тебя кое о чем попросить? – осторожно интересуюсь я, нервничая. Сердечный ритм резко ускоряется.

Он не отвечает – просто ждет, пока я продолжу, а может и вовсе уже не слушает меня. Но я просто обязана задать свой вопрос.

– Мы можем снова заниматься этим?

На другом конце трубки он давится воздухом.

– Нет-нет, – усмехаюсь я, толком не успев определить, о чем он подумал. – Ну, понимаешь, будем чистить Нью-Йорк. Как раньше, – добавляю я после секундной паузы и жду, что он мне на это ответит.

– Как стемнеет, жду тебя около машины, – произносит он после некоторого раздумья. – И еще, Кесси.

– Да?

– Ты снова удивляешь меня.

Мне льстят его слова, и я улыбаюсь еще шире, мысленно радуясь тому, что сейчас он не видит моего триумфа.

– Тогда до встречи.

– До встречи, – эхом отзываюсь я, но к этому времени он уже отключился, и мои слова густым темным облачком застывают в воздухе.

…

Мы едем в абсолютной тишине, и даже мотора не слышно, – мы просто бесшумно скользим по ночному Нью-Йорку, точно выбравшиеся на охоту хищники. Ощущение шприца во внутреннем кармане моей куртки приятно успокаивает тело, и я пытаюсь представить, что все так, как прежде, до того момента, как мой маленький мир взорвался. В то время мне было плевать на то, как Ким все еще может быть замешан в моей жизни, было плевать, кто мне врет, а кто говорит правду. Тогда это просто не имело ни малейшего значения.

Пустые темные улицы резко сменяют одна другую, и, чтобы удержаться на крутых поворотах, я цепляюсь за ручку дверцы. Наверное, мы несемся с недопустимой скоростью, раз даже я ничего не успеваю разглядеть.

Он искоса наблюдает за мной.

– Знаешь, почему в этом городе все улицы пересекаются под прямым углом? – как бы между делом интересуется он, но я замечаю только то, что стрелка спидометра ползет еще выше.

Инстинктивно – киваю в знак того, чтобы он продолжал.

– Ну, давай, посвяти меня, – язвлю. Могу себе позволить.

– Чтобы было легче стрелять. – Он ухмыляется.

…

Этот раз – я чувствую – не такой, как все предыдущие. Особенный, что ли. В этот раз каждое мое действие происходит не на автомате – каждое свое движение я растягиваю, смакую. Что-то подсказывает мне, что…

…всего этого больше не повторится.

И я пытаюсь запомнить каждую деталь, каждую мелочь, каждый шорох, пытаюсь законсервировать все это и засунуть куда-нибудь на видное место, чтобы всегда потом можно было вспомнить.

Я включаю свой радар чувствительности на полную мощность вопреки ярым возражениям моральных устоев внутри себя. На этот раз мне не до брюзгливости. Я должна все запомнить. На этот раз.

Джо подробно описал мне, куда идти, и, когда говорил, выглядел каким-то предельно отстраненным, точно сам не понимал, о чем говорит. Или не хотел понимать.

Иногда мне хотелось спросить у него, почему он сам не убивает. Почему даже не смотрит, как я это делаю. Хотя, на самом деле, ответ очевиден. Просто он не чувствует. Только теперь осознаю, в чем же в реальности состоит наш симбиоз: он говорит, куда идти, а я делаю все остальное. Он – прицел, я – пуля.

Я пробиваюсь сквозь темноту на ощупь, используя только собственные ощущения. Вот где-то совсем рядом мимо пробегает крыса. Она бежит без оглядки, пытает следовать законам нью-йоркских джунглей, где выживает не сильнейший – хитрейший. (Выигрывает тот, кому удается всех обмануть.)

У меня тоже были все шансы проиграть. Меня должны были спихнуть с шахматной доски еще на самых первых ходах. И я стояла и не могла понять, почему же еще не выбываю из игры. Но я – король – фигура, всегда остающаяся до конца, даже если ей заранее суждено быть съеденной.

В темноте касаюсь чьей-то холодной обнаженной руки, но все в этом мире меняется, и я не вскрикиваю от неожиданности, как сделала бы это когда-то. Все в этом мире сменяет одно другое. И я уже не та, что прежде.

У незнакомца кожа грубая и дыхание такое же. Шероховатое.

– Мэгги… – хрипло стонет обладатель тела, и я шарахаюсь в сторону. Я не боюсь, нет, просто это предосторожность.

Мужчина рядом со мной судорожно начинает рыться в карманах – я слышу исходящее от него шебуршание. Еще мгновение – и загорается зажигалка. Он бесстыдно подносит маленький черно-рыжий огонек вплотную к моему лицу и приглядывается. Прищуривается.

Грубая, буквально облепившая щеки щетина, впалые красные глаза и лихорадочно бегающие глаза. На лоб глубоко надвинута старомодная клетчатая кепка (наверное, осталась у ее владельца с тех времен, когда все болели за «Йорк-юнайтед»). Руки у мужчины дрожат, и огонек от этого нервно колеблется. Он точно пьян, но алкоголем от него не…

Внезапно понимаю. Джо не назвал номер дома. Он отправил меня на встречу с человеком. Не к полумертвому существу, у которого уже сдохли все мозговые клетки, а к настоящему, живому, дышащему человеку. Он хочет, чтобы я его убила. Убила. Хочет, чтобы мое лицо было последним, что этот мужчина увидит в своей жизни.

– Ты Мэгги? – повторяет он, глядя на меня с какой-то не понятной мне надеждой. – Том сказал, что придешь ты. Ну, что, ты принесла?

Мне хватает мгновения, чтобы понять, что происходит. Этот парень ждет от меня очередную дозу. Дозу, которую я ему не принесла.

– Эй, послушай. – Правую ладонь я выставляю вперед, чтобы он не учуял во мне опасность. С такими, как он, надо быть осторожнее. Другой же рукой я лезу в карман за шприцем.

«Здесь твое спасение, парень», – это моя последняя мысль, а затем я протягиваю мужчине несколько капель чистого моментального яда. Он берет, не задумываясь, и уже было хочет дать мне стодолларовую купюру. Сначала я отказываюсь, но затем резко выхватываю шелестящую бумажку из его трясущейся руки. В конце концов, ему она уже не поможет.

Он делает несколько шагов в сторону, гасит зажигалку. Дальше – только звуки. Слегка постанывая, он закатывает себе рукав и сам вводит себе яд.

Мне хочется его остановить, хочется сказать «нет», но я не могу, потому что тогда я сделаю его еще более несчастным. Для таких, как он, попавших в западню, смерть – единственный выход из лабиринта.

Всего через несколько секунд мужчина ничком валится на грязный асфальт, шприц падает где-то рядом.

На мгновение задумавшись, я кладу на грудь уже не дышащему мужчине измятую стодолларовую купюру. Такую же, как и его жизнь. Пережеванную. Затем я подбираю пустой одноразовый шприц, чтобы выбросить его где-нибудь в другом месте. Последнее, что я делаю, это звоню в «девять один один» и оставляю анонимное сообщение.

В машину я возвращаюсь знакомым путем. Джо не включает фары, но даже в темноте я вижу, как он нетерпеливо барабанит по рулю кончиками пальцев.

– Это был последний раз, – первое, что он говорит. – Больше ты никуда не пойдешь.

– Я знаю, – киваю я, но этому он, кажется, уже не удивляется.

В салоне пахнет кожей, приторным мятным освежителем, моим вспотевшим телом и чем-то еще… Запах одиночества.

Повинуясь какому-то странному желанию, я открываю бардачок машины, и мне в ладони тут же вываливается маленькая книжица в золотистой бархатной обложке.

– Ты читал? – Я спрашиваю без укора, без малейшего намека на приближающуюся истерику. Просто спрашиваю.

Он не отвечает – вперивает взгляд куда-то глубоко перед собой. Думает, что если темно, то я не узнаю, о чем он думает.

Я беспомощно опускаю голову. Книжка не имеет значение, это всего лишь бумага, заполненная моими мыслями. Ничего реального. Ничего материального.

– Это… это все как-то неправильно. – Он начинает разговор первым, как, впрочем, и всегда.

– Ты уже говорил, – бормочу я, но не слежу ни за своими мыслями, ни за его словами. На душе как-то слишком гадко.

– Можешь не волноваться. Я не буду рассказывать Киму об этом.

Я не знаю, что он имеет в виду, но мне кажется, я ему благодарна.