Текст книги "Идеальный мир для Химеролога 13 (СИ)"

Автор книги: Олег Сапфир

Соавторы: Марк Альтергот
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

– Хоть в петлю лезь, – Марта вздохнула и крутнула в пальцах пустой стакан. – Завтра крайний срок по выплатам, а у меня в кармане всего три медных гроша.

– Сдай эту берлогу мне, – предложил Кравцов. – Прямо сейчас, безо всяких магистратов и волокиты с бумагами.

Марта смерила его недоверчивым взглядом:

– Шутишь? За сдачу без патента штраф выпишут такой, что прямиком на каторгу упекут. Да и откуда у тебя деньги, лесоруб?

Кравцов молча полез во внутренний карман, вытащил пухлый свёрток и припечатал его к стойке широкой ладонью.

– Плачу сразу за год, полновесными кронами. Бумажки мне ни к чему, главное – оставь отдельный вход да не лезь с расспросами. По рукам?

Марта замерла, не сводя взгляда с денег. Этой суммы с головой хватало и на дядины долги, и на спокойную сытую жизнь до следующей весны. Мысли о городской страже и штрафах как-то сами собой вылетели у неё из головы.

– По рукам, – выдохнула она, торопливо сгребая деньги в сумку. – Пойдём, это в двух кварталах отсюда.

Квартира оказалась на первом этаже обветшалого кирпичного дома колониальной постройки: пыльная прихожая, скрипучий паркет, железная кровать да тяжёлый дубовый шкаф.

Передавая ключи, Марта задержала его руку в своей. Лукаво улыбнулась, окинула взглядом крепкую, широкоплечую фигуру постояльца и негромко спросила:

– Слушай… а может, зайдёшь ко мне на чай? Я тут рядом живу. Согреемся, поболтаем… Ты мужик видный, одинокий.

Кравцов мягко, но уверенно высвободил пальцы и покачал головой:

– Не могу, Марта. Моё сердце занято.

Женщина на секунду смутилась и внимательно посмотрела ему в глаза: не шутит ли? Кравцов смотрел спокойно, вполне серьёзно. Сказал, что сердце занято, – значит, так и есть. Марта улыбнулась мягче, уже с лёгкой грустью.

– Понятно… Что ж, кому-то в этой жизни чертовски повезло. Отдыхай, Карл. Если что понадобится – звони.

Оставшись один, Кравцов не стал тратить время на отдых. Первым делом он запер дверь на засов и принялся осматривать новое убежище. С квартирой ему повезло гораздо больше, чем он успел понять.

За тяжёлым кухонным буфетом обнаружилась неприметная дверь, забитая ржавыми коваными скобами. Сбив их тыльной стороной ладони, Кравцов спустился по каменным ступеням вниз и замер от изумления.

Сырой подпол оказался частью древних катакомб. Над головой сходились каменные арки. Два века назад, когда столицу сотрясали междоусобицы и прорывы диких химер, горожане передвигались по подземным переходам куда охотнее, чем по ночным улицам. Кравцов прошёл по коридору метров сорок, выбил пару прогнивших железных решёток… и вышел прямиком в тот самый магистральный канализационный коллектор, где оставил свой отряд!

Уже через час Первый, Второй и Третья перетаскали все три ящика в сухой сводчатый подвал под квартирой. Приматы деловито развернули автономный полевой генератор, установили станцию радиоперехвата и организовали круглосуточное дежурство у подземного шлюза. Ударная группа получила базу, надёжно укрытую от внешнего мира, со скрытым выходом в городские коммуникации.

Наверху Кравцов сел к столу, вытащил из куртки армейский терминал и загнал в слот накопитель Виктора.

Дисплей загорелся зелёным. Кравцов прижал палец к сенсору, и на стекле открылись папки Первого департамента канцелярии: схемы подземных кабелей, агентурные донесения, проводки по счетам ливонской знати. Документы такого уровня в столице видели немногие. Выходило, что за вывеской тихой клиники у ветеринара были прямые выходы на самый верх.

Кравцов пролистал несколько страниц и задержался на короткой строчке: южная окраина делового сектора.

«Концерн „Адельберт Нутришн“. Официальный профиль: производство лечебных смесей, обогащённых белков и диетического питания для домов престарелых и хосписов Ливонии».

Казалось бы – скучнейшая благотворительная контора. Вот только по закрытым сводкам имперской разведки этот комбинат потреблял столько же электроэнергии, сколько тяжёлый металлургический завод, а каждую неделю туда под усиленной охраной заезжали закрытые автоцистерны с маркировкой химических реагентов высшей опасности.

Кравцов захлопнул терминал и задумчиво потёр подбородок:

– Начну, пожалуй, с него.

Брать с собой обезьян он не стал. Задание требовало тонкой работы, а не штурмовой зачистки. До объекта он добрался на городском трамвае, сойдя за пару остановок до нужного квартала.

Перед выходом на территорию Кравцов достал стеклянный флакон с подарком от шефа. Маленькая перламутровая капсула перекатывалась на ладони.

«Примешь перед операцией, – звучал в памяти голос Виктора. – Препарат на шесть часов перестраивает структуру лицевых костей, хрящей и натяжение кожи. Личность генерируется абсолютно случайно, сканеры не придерутся. Каждый раз лицо будет другим. Ровно через шесть часов действие закончится, ткани встанут на место. Так что не опаздывай, Егор».

Кравцов закинул пилюлю в рот и проглотил.

Лицо тут же обдало жаром, словно его опустили в горячую воду. Под кожей зашевелились, перестраиваясь, хрящи; переносица чуть сместилась влево, скулы оплыли, веки потяжелели. Кравцов глянул в карманное зеркальце. Незнакомый невзрачный мужик лет пятидесяти, физиономия туповатая. Даже лёгкая одышка появилась. Родная мать бы не узнала.

К офисному зданию «Адельберт Нутришн» он подошёл, совершенно не прячась. Уверенная походка служащего, потёртый портфель под мышкой – в таком виде на него даже бродячие собаки не лаяли.

Обогнув парадный вход, Кравцов заглянул в служебный дворик, куда выходил пандус для разгрузки. Охрана здесь была поставлена грамотно, но без паранойи: один постовой у шлагбаума, камеры по периметру и отдельный закрытый лифт для служебного персонала, уходящий в подземные ярусы.

Ждать пришлось недолго. Из служебной двери как раз вышел местный безопасник в синей форменной куртке: судя по всему, решил по-быстрому перекурить за трансформаторной будкой.

Кравцов бесшумно шагнул следом, примерился и четко приложил его ребром ладони в шею. Охранник даже пикнуть не успел – просто обмяк, и Кравцов сразу подхватил его под мышки, не давая грохнуться на асфальт. Оттащив парня в узкую щель за вентиляционным коробом, он проверил карманы, быстро нащупал магнитный жетон с золотистым гербом концерна и перевесил себе на лацкан.

Дальше оставалось проскочить слепую зону камер. Секунда перебежки – и служебный тамбур закрылся за спиной.

Впереди блестели двери лифта из полированной стали. Рядом светилась контрольная панель со сканером и гравировкой: «Внимание! Ошибка авторизации или попытка взлома немедленно транслируется на центральный пульт тревоги».

Но жетон был свежим, безопасник только-только поднялся снизу, так что система тревогу поднимать не должна.

Кравцов прижал пластик к сенсору.

Считыватель негромко пискнул, и на стекле вспыхнула зеленая строка:

«Доступ одобрен».

Двери с шипением разъехались в стороны.

Кравцов шагнул в пустую просторную кабину, двери за спиной сомкнулись, и он с облегчением выдохнул:

– Замечательно.

Договорить он успел за долю секунды до выстрела.

Раздался щелчок, и под потолком кабины откинулся скрытый бронированный лючок.

Звук выстрела в замкнутом пространстве ударил по ушам с мощью артиллерийского разрыва. В грудь Кравцову на гиперзвуковой скорости влетела тяжёлая пуля калибра не меньше двенадцати миллиметров – воронёная, испещрённая светящимися синими рунами бронебойного артефактного заряда, рассчитанного на пробитие тяжёлых экзоскелетов.

Удар сбил Кравцова с ног и впечатал в заднюю стенку лифта. Металл за спиной глухо прогнулся, перед глазами на секунду полыхнуло багровым. Под потолком надрывно взвыла сирена:

«Внимание! Нарушение протокола биологической аутентификации. Блокировка кабины. Вызвана группа захвата».

Кравцов хрипло перевел дух. Кабина со скрежетом сбавляла ход и наконец встала где-то между этажами. До цоколя оставалось от силы метров пять.

Сунув руку во внутренний карман, он выдернул складную дубинку – подарок Виктора. Пружина сухо щелкнула. Граненое лезвие из артефактной стали выскочило наружу с шипением, и металл тускло засветился.

Кравцов с размаху вогнал острие в пол и навалился на рукоять всем своим центнером. Стоило пустить по клинку горячую волну эфира, как лезвие с лязгом пропороло рифлёную сталь. Второй удар крест-накрест, мощный пинок ботинка – и вырубленный кусок пола с грохотом ухнул вниз, в тёмную бездну шахты.

Кравцов без колебаний сиганул в образовавшуюся дыру.

Он пролетел пару метров, намертво вцепился перчатками в толстый просмоленный трос противовеса, затормозил и ловко перемахнул на узкую двутавровую балку технологического перекрытия цокольного этажа.

Прижался спиной к пыльной бетонной стене шахты, тяжело дыша. Над головой надрывалась сирена застрявшего лифта.

Пальцы машинально расстегнули изодранную куртку. От рубашки под ней остались обугленные клочья, на груди лежал густой слой пороховой копоти. В рёбрах нудно пульсировала тупая боль – словно по грудной клетке со всего размаха опустили кузнечный молот.

Но когда Кравцов дрожащей рукой стёр чёрную гарь со своей кожи, у него перехватило дыхание.

Кости были целы. Кожа даже не лопнула!

Прямо под эпидермисом тускло поблёскивала эластичная сетка из тончайших костяных волокон и минерализованных хрящевых чешуек, намертво сросшихся с грудиной и рёбрами. Пуля, которой впору прошивать броню бронетранспортёра, расплющилась об эту живую сетку и оставила на теле всего лишь багровый синяк!

Кравцов, всё ещё не веря, провёл пальцами по твёрдому телу. Из горла вырвался ошалелый смешок:

– Твою же мать… Да во что же меня превратил Виктор⁈

В памяти моментально всплыли те бесконечные трое суток в лаборатории клиники. Питательные ванны со светящейся мутью, болезненные инъекции прямо в надкостницу и весёлый голос доктора: «Не дергайся, Егор Афанасьевич. Это чисто химерологические процедуры для повышения общей выживаемости на местности. В командировке спасибо скажешь».

«И ведь не соврал, чертяка… – мысленно признал Кравцов. От запоздалой благодарности шефу сдавило горло. – Жизнь мне только что спас. Настоящую, вторую жизнь».

Однако радоваться было рано.

Кравцов быстро прикинул, во что вляпался. Если скромная фармацевтическая фабрика, официально выпускающая диетическую овсяную кашу и пюре для немощных стариков, прячет в пассажирских лифтах автоматические крупнокалиберные турели с бронебойными зачарованными патронами – значит, в подвалах этого заведения творится такое дерьмо, за которое в приличном обществе вешают без суда и следствия.

И вот он внутри этого комплекса. Один, без своего отряда.

Тревога уже поднята, охрана поставлена на уши, и через пару минут шахту начнут заливать парализующим газом или простреливать снизу доверху.

Кравцов глянул на циферблат часов.

До конца действия маскировочной сыворотки Виктора оставалось пять с половиной часов. За это время нужно докопаться до правды и выбраться наружу. Иначе прежние черты лица вернутся прямо под прицелом сотен внутренних камер наблюдения.

– Пять с половиной часов… – прошептал Кравцов, покрепче перехватывая рукоять клинка и вглядываясь в тёмные вентиляционные люки на противоположной стене шахты. – Вполне достаточно, чтобы перевернуть эту богадельню вверх дном.

Он скользнул по балке в сторону технического тоннеля. Охота началась.

* * *

Гулял себе, никого не трогал. Дышал свежим ночным воздухом, неторопливо шагал по тихому коридору… и тут на тебе. Оказался в смертельной опасности. Зашибись.

Прямо передо мной возникло грозное орудие неизбежной расправы – увесистая деревянная швабра с прикрученной на проволоку серой мокрой тряпкой. А сжимали этот черенок две побелевшие от напряжения женские руки.

– Не подходи к ним! – отчаянно выкрикнула женщина, выставляя швабру вперёд на манер рыцарского копья. – Я… я тебя ударю! Слышишь⁈ Отойди от них… Отойди! Кто ты такой⁈

На вид ей было то ли тридцать пять, то ли под пятьдесят. По такому лицу возраст не определишь. Худая, кожа землисто-серая, глаза запали, а под скулами залегли глубокие тени. Так выглядят после затяжной, изматывающей болезни. Обычный синий рабочий халат поверх поношенного свитера, стоптанные войлочные тапочки.

Но вот взгляд… Она смотрела на меня с животным ужасом. Её мелко трясло, губы пересохли, колени под халатом ходили ходуном. А с места не сходила. Вцепилась в полированное дерево так, словно без этой швабры ей уже и держаться было не за что.

– Но здесь же никого нет, – я выразительно развёл руками, оглядывая стерильный коридор. – Откуда ты вообще взялась?

– Не важно! – взвизгнула она, срываясь на сип. – Не твоё дело! Я сейчас охрану подниму! Полицию вызову, всех на ноги поставлю! Что ты здесь делаешь⁈

– Ну… гуляю, – пожал я плечами. – Что, не видно?

Женщина стояла, намертво перегородив собой массивную металлическую дверь с герметичным магнитным замком и круглым смотровым окошком. А мне, между прочим, нужно было именно туда.

– Я тебя не пущу! – заявила она. Голос почти срывался на визг, но уступать она не собиралась. – Только через мой труп!

– Блин, – я сокрушённо вздохнул. – А зачем мне тебя убивать? Я же русским языком говорю: гуляю. Не пришёл я никого убивать.

Она с всхлипом втянула воздух сквозь зубы, лихорадочно оглядывая меня и выискивая хоть какую-нибудь зацепку.

В этот момент я мысленно похвалил себя за предусмотрительность. Хорошо, что я заранее потратил пару минут и слегка подкорректировал собственную внешность: чуть сместил хрящи переносицы, сдвинул линию скул на пару миллиметров, опустил уголки глаз и превратил свою физиономию в лицо неприметного уставшего мужика лет сорока. А то красовался бы завтра знаменитый ветеринар Виктор во всех криминальных сводках Империи под заголовком: «Столичный ветеринар напал на ночную уборщицу со шваброй». Это фиаско, братан.

– Окей, – я склонил голову набок. – Давай начистоту. Как мы будем действовать: по-хорошему или по-плохому?

– Даже если ты меня убьёшь… Даже если перешагнёшь через меня и пойдёшь к детям, у тебя ничего не выйдет! Ты хоть знаешь, где находишься⁈ Этот стационар под личной опекой Императорского медицинского отдела! Нас Тайная Канцелярия курирует! Государь такого не простит! Тебя из-под земли достанут, по косточкам разберут, живьём в гранит закатают!..

Слушать дальше эту пламенную агитацию не имело никакого смысла.

– Хорошо, – спокойно сказал я.

Пока она выкрикивала угрозы, я развернул тончайшие диагностические щупы и осторожно прощупал её биополе. Защиты там не было никакой – обычный барьер истощённого организма с кучей застарелых сбоев. Нужную точку воздействия я нашёл мгновенно.

– Ну, раз так, то я, пожалуй, пойду, – я сделал вид, что разворачиваюсь к выходу. – Всего хорошего.

В следующий миг я резко выставил вперёд открытую ладонь и запустил привычный биологический механизм у себя в груди: лёгкие мгновенно расширились, альвеолы перестроились в замкнутый контур синтеза, и я с коротким свистом выдохнул вперёд плотную струю бесцветного газа. Моя собственная разработка – мягкий нейропаралитический аэрозоль мгновенного усыпления. Сосуды и клетки мозга не страдают: человек просто глубоко засыпает через две секунды после первого же вдоха. Максимум три – если у цели феноменальная масса тела или врождённое сопротивление ядам.

Облако накрыло женщину с головой.

Она закашлялась. Зажмурилась, зажала рот рукавом, зашаталась…

Но не упала.

Я замер и с интересом уставился на неё.

«Так… пять секунд. Восемь… Десять… Пятнадцать?..»

Женщина захлёбывалась сухим кашлем, слёзы текли по её худым щекам, ноги подкашивались, а она всё цеплялась за эту дурацкую швабру с таким остервенением, какого я от человека не ожидал. И по-прежнему закрывала спиной запертую дверь.

«Двадцать секунд… двадцать пять… Тридцать две секунды⁈ Да что с этой женщиной вообще не так⁈»

Она не должна была простоять даже пяти секунд. Это физиологически невозможно при таком объёме паралитика! Человеческий синапс просто обязан был заблокировать передачу импульсов.

Только на тридцать пятой секунде её пальцы наконец разжались. Черенок с глухим стуком ударился об кафель. Женщина начала медленно оседать на пол, но даже падая, она не сводила с меня мокрых, полных отчаянной ненависти глаз.

Я шагнул вперёд и успел подхватить её под мышки, не дав приложиться затылком о плитку. Аккуратно уложил на бок вдоль стены.

– Да уж… некрасиво получилось, – пробормотал я, копируя её отпечатки на свою руку. – А ведь я реально пришёл всего лишь помочь.

Я выпрямился, подошёл к двери и прижал ладонь к магнитной панели. Замок щёлкнул, и тяжёлая створка плавно пошла в сторону.

За дверью открылся просторный, приглушённо освещённый исследовательский блок.

Комплекс оказался небольшим: десяток специализированных боксов за прозрачными звукоизоляционными перегородками. Врачей и дежурного персонала здесь было мало, на весь сектор едва ли набралась бы дюжина сотрудников. Зато с покровителями заведению повезло. Уборщица, оказывается, кричала правду: этим полусекретным комплексом действительно занимался сам имперский медицинский департамент.

Вдоль стен ровно гудели дорогущие фильтрационные установки, в потолочных балках пульсировали накопители стабилизирующих заклинаний высшего класса, а вокруг стеклянных инкубаторов мигали экраны диагностических артефактов, стоимость каждого из которых легко потянула бы на хороший особняк на Васильевском острове.

Всё это великолепие поддерживало жизнь тех, кто лежал в боксах.

Там были дети. Младенцы и малыши, для которых весь доступный мир ограничивался стерильной капсулой. За её пределами они просто не могли выжить.

Дети, рождённые с тяжелейшими эфирными и биологическими аномалиями.

В последние десятилетия из-за нестабильности магического фона, химерных заражений и постоянных выбросов дикого эфира по всей Империи такие мутации стали всплывать всё чаще. Большинство целительских клиник перед подобными случаями просто умывали руки. Одарённые жизни привыкли работать по накатанным шаблонам, сращивая переломы и очищая кровь от банальных токсинов. А когда ребёнок рождается с анатомией, которая в природе существовать не должна в принципе – академическая медицина объявляет случай «несовместимым с жизнью» и отворачивается.

Я подошёл к первому прозрачному боксу.

Внутри, укутанный в тонкие простынки, спал мальчик месяцев восьми. К его личику тянулись трубки аппарата искусственного дыхания.

Я активировал внутреннее зрение Химеролога. Ткани, органы и энергетические потоки младенца вспыхнули передо мной объёмной светящейся схемой.

– Ого… – тихо выдохнул я.

Лёгкие у пацана были совсем не человеческие. Вместо привычной ткани – переплетённые плотные хрящевые мешки, а между ними система клапанов. Больше всего это напоминало жаберно-лёгочный аппарат глубоководных химер. Обычный атмосферный воздух эти мешки перерабатывать не могли: они спадались при каждом выдохе, перекрывая поступление кислорода в кровь. Только благодаря постоянному внешнему давлению и нагнетанию очищенной эфирной смеси ребёнок до сих пор цеплялся за жизнь.

Денег в проект вбухали немыслимо много. И, что любопытно, медицинский расчёт при этом был вполне трезвым.

Мутации подобного рода имели коварное свойство: они либо убивали носителя в младенчестве, либо по мере взросления и формирования энергетического ядра стабилизировались. Организм сам находил баланс, адаптировал новые органы, и тогда человек выживал, приобретая уникальные физиологические свойства. Вот только выживали немногие. При самом благоприятном, почти невероятном раскладе – процентов пятьдесят. А в реальности – от силы десять или двадцать.

И всё же имперские службы денег из казны не пожалели. Они тянули этих малышей день за днём, прекрасно зная, что восемь из десяти всё равно уйдут. Далеко не каждый исследователь решился бы на такие расходы ради крошечного шанса на спасение.

Заведение располагалось в тихом, респектабельном районе столицы. Никаких вооружённых блокпостов на входе здесь не держали – снаружи здание выглядело как рядовой ведомственный архив. Обычный пост на проходной я обошёл без малейшего труда, усыпив скучающего дежурного ещё в холле. А эта женщина с шваброй, судя по всему, просто задержалась на ночную смену.

А я всё возвращался мыслями к уборщице. Как вообще вышло, что при сканировании здания я её не засёк?

Перед тем как войти в корпус, я просветил всё здание сверху донизу. Я видел спящего охранника, слышал биение детских сердец, ощущал каждую мышь в подвале. А взрослую женщину со шваброй прямо перед этой дверью – пропустил!

«Очень непростая дамочка, – подумал я, бросив короткий взгляд назад, в коридор. – Определённо с сюрпризом. Чтобы я кого-то не разглядел на своём сенсорном поле – это надо очень сильно постараться».

Впрочем, копаться в её секретах прямо сейчас я не собирался. Главное – дети.

* * *

Найти эту странную лечебницу я, кстати, не собирался. Случайно вышло.

Информация о ней нигде не публиковалась, но в узких аристократических кругах о существовании закрытого императорского фонда всё-таки знали. А началось всё с душевного разговора во время наших практических занятий с Еленой Грановской.

В один из редких перерывов между упражнениями по регенерации тканей моя новоявленная ученица задумалась. Потом посмотрела на меня и тихо спросила:

– Виктор… А если бы вы встретили меня тогда, на улице, ещё до лечения… вы бы мне помогли?

– Возможно, – спокойно ответил я, помешивая чай.

– А если бы я просто пришла в вашу клинику с улицы? Как обычный клиент, без громкой фамилии и связей… Вы бы взялись за меня?

– Возможно, – повторил я с усмешкой. – Если бы случай показался мне любопытным, а у меня было подходящее настроение.

Лена нахмурилась. Мой расчётливый ответ ей явно не понравился. Потом она перевела взгляд на стойку приёмной:

– А почему у вас Валерия каждому ребёнку конфеты раздаёт? Я сколько раз наблюдала: заходят люди, зверушка болеет, все на нервах, а Лера первым делом леденец достаёт. Даже если родители против, спорят, руками машут – она им скидку на услуги выкатывает, но леденец ребёнку всё равно всучит. Это какой-то ритуал?

– Не ритуал, а базовая практика. В этих леденцах содержится специальный растительно-химерный концентрат. Для взрослого человека с закостеневшими меридианами это просто сладкая карамелька. А вот у растущего детского организма метаболизм крутится на запредельных скоростях. Одна такая конфета пробивает скрытые энергетические застои, вычищает лимфу, стимулирует регенерацию и закладывает иммунитет на пару лет вперёд.

– Вы… вы серьёзно⁈ – Грановская удивлённо приоткрыла рот. – То есть вы просто так лечите чужих детей, а родители об этом даже не догадываются⁈

– Кому могу – тому помогаю. В чём проблема?

– Но почему тогда вы не помогаете тем, кому помощь нужна в тысячу раз сильнее⁈

Я тогда лишь выразительно приподнял бровь:

– И кому же, по-твоему, она нужна сильнее?

И вот тогда Елена, понизив голос, рассказала мне про этот стационар. Про детей, рождённых с такими искажениями, что целители бледнеют: ничего не могут сделать. Про место в Империи, где этих младенцев пытаются выходить, тратят миллионы рублей, но всё равно почти впустую: дети тихо угасают один за другим, потому что никто в столице попросту не понимает, как управлять мутировавшей плотью.

Ну а кто в этой столице понимает в мутациях лучше меня?

Спрашиваю, будто сам не знаю.

* * *

Я подошёл вплотную к первому инкубатору.

Грубо вмешиваться я не собирался. Природа уже создала эту органику, и перекраивать её под чужие стандарты незачем. Нужно довести её до ума, чтобы всё работало как положено и ребёнок мог нормально жить.

Я опустил ладони на стекло бокса, пуская тончайшие нити своей энергии сквозь защитное поле.

Первым делом занялся лёгкими восьмимесячного малыша. Ломать сформированные хрящевые мешки было глупо – тело уже успело выстроить под них собственную кровеносную сетку. Вместо этого я аккуратно перестроил гладкую мускулатуру клапанов, укрепил внутренние альвеолярные перегородки и проложил вдоль бронхиального дерева микроскопические каналы для автономного отвода конденсата. Следом я аккуратно скорректировал рецепторы насыщения кислородом в продолговатом мозге. Детский организм отозвался сразу же, послушно впитывая импульсы Химеролога.

Спустя пару минут младенец сделал первый глубокий вдох. Датчики давления встрепенулись, уровень кислорода уверенно пополз вверх и замер на нужной отметке. ИВЛ коротко щёлкнул, отключая подачу газа и переходя в режим пассивного мониторинга. Малыш спал и дышал уже сам, тихо посапывая.

Хмыкнув от удовольствия, я перешёл к соседнему боксу.

Тут лежал карапуз постарше, на вид около года. Но стоило мне заглянуть глубже и просканировать его тело, как брови сами полезли на лоб.

– Ого… – не удержался я от тихого присвиста, изучая скелет. – А так вообще законно? Плотность запредельная, чистая драконья кость!

Из-за редкой мутации кальциевая матрица превратилась в монолитную кристаллическую решётку. Когда парень подрастёт, из него выйдет готовый живой танк с тяжелейшим физическим Даром и завидной стойкостью к кинетическим ударам.

Но была одна чудовищная проблема.

Энергии этой кости требовалось столько, что она тянула эфир из окружающих тканей, как гидравлический насос. Внутренние органы малыша она попросту иссушала. Вокруг его кроватки стояли четыре массивных артефактных накопителя, которые техники, судя по датчикам, меняли трижды в сутки. И всё равно мальчик был бледно-синий, ещё немного – и начнётся глубокое истощение.

– Спокойно, герой, сейчас всё настроим…

Сделать кости обычными – это же загубить такой будущий Дар! Я оставил их как есть и занялся внутренней настройкой энергообмена. Тонким плетением заблокировал ненасытные поры в надкостнице, свернув энергопоглощение в замкнутую спираль. Теперь костная ткань не пожирала внутренние резервы организма, а постепенно, крошечными дозами усваивала фоновый рассеянный эфир, отдавая излишки обратно в кроветворную систему.

Накопители вокруг бокса мигнули и перестали бешено терять заряд. По щекам пацана разлился здоровый румянец, а дыхание выровнялось.

В третьем боксе картина была ещё чуднее.

Внутри лежала полуторагодовалая девочка, похожая на маленькую чупакабру.

Её волосы не прекращали расти ни на секунду. Густая шёлковистая копна тёмных волос растекалась по подушке, укутывала плечи и свешивалась с матраса на пол. Я смотрел, а волосы всё вытягивались – по миллиметру в минуту.

Рядом на подставке лежали специальные медицинские ножницы с магическими линзами-анализаторами и журнал стрижек. Судя по записям, дежурные медсёстры состригали эту гриву каждые двенадцать часов. Причём резать наобум было смертельно опасно: по волосяным стержням блуждали хаотичные эфирные каналы. Срежешь прядь в момент прохождения энергетического импульса – и ребёнок получит тяжелейший нервный шок. А если запустить и дать волосам отрасти – энергоструктура спутается в колтун, выпив все жизненные соки.

– Охренеть, – покачал я головой. – Вот это мир любопытный…

Я скривился, вспомнив напыщенных столичных академиков. Люди тратят миллиарды казённых рублей на дутые химерологические исследования. Возносят до небес всяких шарлатанов и бездарей только за то, что у них родословная длиннее пожарного шланга, а те годами переливают воду на симпозиумах. А когда перед ними живое природное чудо – они просто стоят над ним со сканером и парикмахерскими ножницами. Гении, чтоб вас…

Тут пришлось повозиться: работа требовала точности. Я перехватил блуждающие эфирные меридианы, вывел их из волосяных фолликулов и надёжно закольцевал внутри твёрдой мозговой оболочки черепа, превратив потенциальную угрозу в дополнительный защитный контур ментального поля. А затем точечно перестроил корневую систему волос, вернув скорость деления клеток к нормальным биологическим параметрам.

Бешеный рост остановился. Волосы стали обычными мягкими детскими кудрями.

Я прошёлся по остальным боксам. Где-то подправил несрастающиеся стенки кишечника, где-то наладил работу аномально разросшихся рецепторов восприятия, где-то купировал спонтанный синтез ядовитых ферментов в печени…

Ни одного ребёнка я не оставил без внимания. Теперь у каждого были все шансы вырасти здоровым, сильным и вполне приспособленным к жизни человеком.

* * *

Женщина лежала ровно так, как я её оставил. Швабра валялась рядом на блестящем кафеле.

– Ладно… любопытно, – я присел рядом с ней на корточки. – Извини за грубость. Приношу извинения.

Я прижал два пальца к её сонной артерии и активировал глубокое послойное сканирование.

Спустя пять секунд тихо хмыкнул:

– Ага… Вот оно что. Теперь всё встало на свои места.

Так вот почему сенсоры её пропустили. Сразу и не поверишь, что организм способен так работать.

Сердцебиение и мозговая активность у неё едва отличались от нуля, как при глубоком анабиозе. Сердце медленно сокращалось всего раз в двадцать-тридцать секунд. Электрические ритмы коры мозга были такими слабыми, что их легко было принять за фоновый шум неживой материи. Моя поисковая сеть, настроенная на поиск живых людей по классическим биоритмам, попросту отфильтровала её как остывающий кусок обстановки.

А внутри её тела дремали десятки старых, сросшихся и зарубцевавшихся мутаций. Чистая химерология.

Она сама когда-то была точно таким же ребёнком! Выжила вопреки всем законам природы тридцать или сорок лет назад, когда медицина была куда примитивнее нынешней. Выжила, осталась с перекошенной биологией, а теперь работала здесь простой уборщицей. И готова была насмерть стоять со шваброй за детей, которым досталось то же самое.

Но было в её структуре ещё кое-что.

Заторможенный метаболизм и постоянное подавление импульсов так изменили её нервную систему, что до ментального Дара оставалось рукой подать. И какого! Могла бы стать сильнейшим телепатом и эмпатом, но всё блокировали хаотичные спайки в височных долях.

Я пару секунд задумчиво разглядывал её лицо.

– Что ж… заслужила.

Вытащил из кармана чистый бланк для рецептов и огрызок карандаша. Быстро нацарапал короткую записку:

«Когда проснёшься, не пугайся, а попробуй спокойно разобраться в том, что получила. Это моя компенсация за ночной стресс. И приглядывай за детьми».

Положил сложенный листок ей в карман халата.

Потом накрыл ладонью её лоб. Тончайшие биопатические лезвия скользнули в глубину мозга. Никакой боли – я аккуратно рассёк рубцовые спайки, выровнял извилины в зонах эмпатического восприятия, связал спящие ментальные узлы с речевыми и зрительными центрами и закрепил новую матрицу прочной эфирной сеткой.

Одним мытьём полов её работа больше не ограничится.