Текст книги "Война Крайер (ЛП)"
Автор книги: Нина Варела
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)
– Будешь помогать мне или нет? – спросила Эйла, ткнув Бенджи в рёбра. Он взвизгнул. – Я орала во всё горло целый час; теперь твоя очередь.
Он посмотрел на неё сверху вниз, щурясь от заходящего солнца:
– Поверь тому, кто простоял здесь не одну сотню дней. День окончен. Сейчас будут покупать только сердечник.
– Ты лучше других понимаешь, что если мы не продадим все эти цветы до единого, нам нечем будет ужинать, – фыркнула Эйла.
– Поверь, я это прекрасно понимаю. У меня урчит в животе с самого утра.
– Ты не приберёг какой-нибудь еды?
– Нет, – печально сказал он. – Я припрятал несколько сушёных слив в пристройке старого садовника, но в прошлый раз, когда туда залез, их уже не было. Видимо, их нашёл кто-то другой.
Он поправил свои растрёпанные тёмные кудри, вытер пот со лба, поиграл с одной из непроданных гирлянд. В этом был весь Бенджи – всегда в движении. Эйла бы забеспокоилась, если бы не привыкла к этому.
– В мире полно воров, не так ли? – сказала Эйла с оттенком веселья.
– Уж кто бы говорил! – Бенджи сорвал лепесток с одного из морских цветов.
Она усмехнулась.
Когда Эйла впервые встретила Бенджи, он был больше похож на оленёнка, чем на мальчика. Длинноногий, неуклюжий, с вечно широко раскрытыми глазами, милый, юный и сердитый, но без агрессии – безобидная, безопасная разновидность злости. Его семью не убили люди правителя. Он вообще не знал своей семьи: мать оставила его на пороге старого храма ещё не обсохшим после рождения. На его месте Эйла обязательно бы разыскала родителей, нашла свою биологическую мать, задала ей тысячу вопросов, которые все начинались с "почему". Но Бенджи был не таким. Он прожил под опекой священников храма 9 лет, затем сбежал. Три месяца спустя его приютила Роуэн.
Теперь гнев Бенджи был другим – он вырос, узнал больше об этом расколотом мире и о Революции. Он пропитался какой-то горечью и страстью. Но при всём при этом он оставался таким же мягким. Он всегда будет таким. В течение многих лет эта мягкость чертовски раздражала Эйлу. Ей хотелось схватить его за плечи и трясти до тех пор, пока не выйдет наружу ярость.
В конце концов, именно ярость подпитывала жизнь Эйлы все эти годы; ярость, которая зажгла пламя в её груди и толкала вперёд из чистого гнева.
Когда у неё не было огня в очаге, чтобы согреться, она представляла выражение лица Эзода, когда его драгоценная дочь будет лежать в руках Эйлы, сломанная без возможности починки. В те дни, когда её живот, казалось, сжимался от нехватки пищи, она представляла себе какую-нибудь более взрослую и сильную версию себя, смотрящую Эзоду прямо в бездушные глаза и говорящую: "Это тебе за мою семью, кровожадная пиявка!"
Эйла оглядела толпу, чувствуя себя ужасно маленькой и беззащитной, мышкой в окружении кошек. Автомы были столь же похожи на людей, как и статуи – издалека можно спутать, но если подойти поближе, то увидишь все различия. Большинство пиявок были под 180 см ростом, некоторые даже выше, а их тела, независимо от формы или размера, были изящны и мускулисты, лица угловаты, черты резки. Каждый автом появлялся в Акушерне, в их проектирование закладывались требования красоты, но это была пугающая красота, какое-то нездоровое тщеславие: Насколько большими можно сделать ей глаза? Насколько острыми скулы? Насколько идеально симметричными можно сделать ей черты лица?
Было также что-то странное во внешнем виде кожи пиявок. Конечно же, она была безупречна – ни пор, ни персикового пушка, ни веснушек, ни солнечных ожогов, ни шрамов, просто гладкая, эластичная кожа. Но помимо этого автомы выглядели высеченными из камня, несокрушимыми. Их кожа как бы натягивалась на созданные вручную мышцы и кости, будто удерживала чудовище внутри.
Пиявки уже забыли, что созданы теми же людьми, с которыми сами теперь обращались хуже, чем с собаками. За 48 лет, прошедших с момента их прихода к власти, они благополучно стёрли из своей памяти прошлое – забыли, что когда-то тоже были всего лишь домашними животными и игрушками для человеческой знати.
Также и Эйла не позволяла себе вспоминать своё прошлое: пожар, страх, потерю, которая жила в груди и грызла её изнутри. С такими воспоминаниями долго не прожить.
Они с Бенджи закрыли торговлю ещё до захода солнца, намереваясь уйти задолго до того, как на Калла-ден опустится темнота. Когда они с корзинами непроданных морских цветов на спине срезали путь по сырому переулку, кто-то последовал за ними. Эйла оглянулась и, увидев Роуэн, невольно чуть не улыбнулась.
Роуэн была швеёй, которая жила и работала в Калла-дене. По крайней мере, так о ней было известно.
Для таких, как Эйла, она была совершенно другой: наставницей, защитницей, матерью для потерянных, избитых и голодных. Она давала им убежище. И учила сопротивляться.
По её внешности такого не скажешь. У неё было одно из тех лиц, по которому невозможно точно определить, сколько ей лет – единственными признаками возраста были серебристые волосы и лёгкие морщинки в уголках глаз. Она была невысокой, даже ниже Эйлы, и похожа на маленького пухленького воробышка, прыгающего вокруг и ерошащего пёрышки. Милая и безобидная.
Как и многое другое, это была тщательно созданная маска. Роуэн была не воробышком, а хищницей.
Семь лет назад она спасла Эйле жизнь.
* * *
Ей было так холодно, что она уже не чувствовала холода. Она даже не горела. Она едва замечала зимний воздух, снег, насквозь пропитавший ей поношенные ботинки, кристаллики льда, от которых лицо всё краснело и горело. Она продрогла насквозь, холод пульсировал с каждым слабым биением сердца. Смутно она понимала, что именно так чувствуешь себя перед смертью.
Это успокаивало.
Ей было холодно, и она устала от одиночества и боли. Последнее, что она ела, был кусок полусгнившего мяса три дня назад. Может быть, четыре. Время расплывалось, переворачивалось брюхом вверх, как мёртвое животное. Эйла больше не испытывала голода. Желудок перестал урчать и стал незаметно разъедать те немногие мышцы, которые у неё ещё оставались.
Впереди виднелось тёмное пятно – значит, там нет снега. Эйла, спотыкаясь, двинулась вперёд, земля странным образом качалась у неё под ногами. Глаза продолжали закрываться сами собой. Она заставила себя открыть их снова, в голове стучало, зрение сузилось до светлой точки в конце длинного-предлинного туннеля. Темнота – там. Она близко. Серая стена. Тёмно-коричневая каменная кладка.
Это был крошечный просвет между двумя зданиями. Наклонная крыша защищала землю от снега. Эйла выбралась на тёмное пространство без снега – и колени сами подкосились. Она ударилась о стену боком и тяжело упала, раскроив череп о каменную кладку, да так и осталась лежать.
– Эй!
Глаза не открывались.
– Эй! Очнись!
Нет. Наконец-то ей стало тепло.
– Очнись, дура!
Звук, похожий на удар устричной раковины о камень; резкое, жгучее прикосновение к щеке. На мгновение становится жарко. Возможно, кто-то говорил с ней, но очень далеко, и Эйла не могла разобрать слов. Усталость захлестнула её с головой, как вода, и она расслабилась.
* * *
Только позже она узнала, что Роуэн затащила её в тепло и вылечила.
Тогда волосы у Роуэн были каштановыми, с седоватыми прожилками только на висках. Но глаза у неё были те же, глубокие и спокойные.
– Ты чуть не замёрзла, – сказала она.
Эйла не ответила.
– Не знаю, что с тобой случилось, – сказала Роуэн, – но знаю, что ты одна. Знаю, что тебя бросили умирать в снегу, как животное, – она потянулась и взяла Эйлу за руки, будто баюкала в своих объятиях. – Ты больше не одна. Дитя моё, я могу дать тебе то, за что стоит бороться, – цель.
– Цель? – спросила Эйла. Её голос был слаб и надтреснут.
– Справедливость, – сказала Роуэн и сжала ей руки.
* * *
– Сейчас полная луна, – Роуэн смотрела вперёд и говорила приглушённым, таинственным голосом, который Эйла так хорошо знала.
Они втроём легко продвигались сквозь толпу людей, привычно уворачиваясь от прохожих, повозок и бродячих собак. Хаос на улицах Калла-дена был странным благословением: тысячи человеческих голосов, кричащих одновременно, обеспечивали идеальное место для разговоров, которые нежелательно, чтобы ещё кто-нибудь подслушал.
– В последнее время небо прояснилось, – хором сказали Эйла и Бенджи. Новостей нет.
Конечно, именно Роуэн научила их языку восстания. Веточка розмарина, передаваемая из рук в руки на людной улице, гирлянды, сплетённые из цветов с символическим значением, зашифрованные послания, спрятанные в буханках хлеба, сказочные истории или старые народные песни, используемые в качестве паролей, чтобы найти тех, кому можно доверять. Роуэн научила их всему. Сначала она спасла Эйлу, а несколько месяцев спустя – Бенджи: приютила их, одела, научила просить милостыню, а затем – находить работу, накормила, но также привила другой голод: справедливость.
Потому что они вообще не должны просить милостыню.
– Какие новости? – спросил Бенджи.
– Комета летит по южному небу, – сказала Роуэн с улыбкой. – Через неделю будет прекрасная ночь.
Бенджи взял Эйлу за руку и сжал. Она не ответила, потому что знала, что означает этот кодовый знак: восстание на Юге. Ещё одно. Внутри поселились подозрение и страх.
Они свернули на более широкую улицу, толпа немного поредела. Теперь они говорили тише.
– Комета летит на юг, – повторила Эйла. У неё упало сердце. – А сколько звёзд будет на южном небе?
Роуэн не уловила её скептицизма:
– О, я слышала около двухсот.
– Двести, – повторил Бенджи, сверкая глазами.
Двести человек-повстанцев собираются на Юге.
– Самое время, дорогие.
Роуэн исчезла так же быстро, как и появилась, оставив в руках Бенджи только скомканную листовку – религиозную брошюру, что-то о богах и верующих. Эйла знала, что это зашифрованное послание, понятное только членам Сопротивления.
Отчасти Эйла беспокоилась, что Роуэн продолжает лелеять надежду на эти восстания, на то, что она называла “справедливостью", из-за своего горя по Люне и сестре Люны, Фэй. В конце концов, Роуэн когда-то спасла их так же, как Эйлу и Бенджи. В деревне было известно, что любой ребёнок-сирота может найти еду и утешение у Роуэн. Эйла вспомнила, как Фэй и Люна пришли к Роуэн после смерти матери. Эйле сразу понравилась Люна, девочка с застенчивой улыбкой и милыми вопросами. Фэй была более колючей, недоверчивой, слишком похожей на Эйлу, чтобы они могли поладить. Но, тем не менее, они выросли вместе. И Эйла знала, что мягкое сердце Роуэн скорбит о сёстрах – о тех двух девочках, которых она пыталась спасти.
И не спасла.
И с этим горем Роуэн была готова спасти ещё больше невинных, чтобы найти свою “справедливость".
За прошедшие годы они получили известие о нескольких восстаниях здесь, в Рабу, но каждое из них быстро топили в крови. Суверенное государство Рабу управлялось правителем Эзодом. Его правление простиралось по всей Зулле, за исключением королевства Варн. Хотя он вечно утверждал, что не обладает всей полнотой власти над Рабу, поскольку приходится делить её с Красным Советом, группой автомов-аристократов, Эйла ему не верила. Эзод был невероятно богат и влиятелен. Он также жаждал власти. Именно его отец возглавлял отряды автомов в Войне Видов. Именно он первым заявил, что людей нужно разлучить с их семьями. И именно на его личной земле, обширной территории его приморского дворца, жили и работали Эйла, Бенджи и четыреста других слуг-людей.
Красный Совет был жесток, безжалостен и, что хуже всего, изобретателен. Именно поэтому Революция продвигалась так медленно – люди были просто в ужасе от Совета и его всё более и более жестоких законов. Даже Эйле пришлось признать, что их опасения вполне обоснованы. Люна и её рваное платье служили тому наглядным доказательством.
Бенджи смотрел на Эйлу, когда они поднимались по круто идущей ко дворцу тропинке, глазами, полными надежды и волнения. Тут не нужно гадать: он хотел присоединиться к восставшим. Даже после катастроф прошлого года.
Она помотала головой. Нет. Он всё понял. Он знал, что она не может уйти сейчас, этим вечером. Не тогда, когда ей почти удалось пробраться во дворец. К Крайер.
– Эйла! – улыбка исчезла с лица Бенджи.
– Нет, – сказала она. – Я не пойду.
Хочет ли она того же, что и он? Хочет ли она смерти пиявкам? Конечно, хочет, но не такой. Это не должен быть лишь след из человеческой крови, обречённой на провал попыткой. Она не готова потерять кого-то ещё. В последний раз, когда на Юге было восстание, его подавили почти сразу – и это восстание было массовым, когда почти две тысячи человек прошли маршем по улицам города Брэм, вооружённые факелами и селитрой, в попытке захватить сердце города, где жили самые могущественные автомы. Восставших разбили за одну ночь. Автома, возглавившего контратаку и уничтожившего их, наградили как героя войны. Обычное имя, обычный монстр. Кинок.
Бенджи замолчал, но Эйла наконец почувствовала его гнев – поняла, что теперь он направлен на неё. Когда они достигли узкой тропинки, которая изгибалась вверх, к дворцу, его шаги стали широкими и решительными. Теперь вдалеке уже виднелись островерхие крыши дворцовых башен.
Она поспешила догнать его, задыхаясь от жары. К тому толпа была уже далеко. Она схватила его за плечо, и он остановился так внезапно, что она чуть не врезалась в него.
– Я знаю, что ты собираешься сказать, – процедил он сквозь стиснутые зубы.
Эйла с трудом перевела дыхание:
– Ты всегда можешь... понаблюдать за кометой без меня, – слова застряли у неё в горле, будто в рот насыпали соли.
Его тёмно-карие глаза встретились с её. Ветерок играл в его растрёпанных волосах. Он стал выше неё и шире в плечах. Она выдержала его взгляд.
Целую минуту он молчал. Они просто стояли, тяжело дыша и глядя друг на друга, но думали о том же: слишком рано.
Эйле хотелось сказать: "Не бросай меня".
Но следовало сказать: "Оставь меня". Потому что, может быть, так будет лучше.
Гнев Бенджи, казалось, сменился печалью, его губы приоткрылись. Наконец он сказал:
– Я не уйду без тебя, и ты это знаешь.
Да, она это знала. И это напугало её больше всего на свете. Он не бросит её. От этой мысли внутри всё перевернулось. "Уходи! – едва не крикнула она. – Не оставайся ради меня".
Но затем другой голос, скрывающийся очень глубоко, подсказал, что у неё ничего не выйдет – ничего из её планов мести – без него.
Его губы по-прежнему были слегка приоткрыты, как будто Бенджи хотел сказать что-то ещё. Она знала, насколько его захлестнуло этим стремлением. Революция. Кровь. Перемены. Она ждала, что он продолжит, снова попытается убедить её. Но он также знал, как сильно она хочет мести: обагрить руки кровью леди Крайер.
Так что в конце концов Бенджи просто вздохнул. Всё больше и больше слуг ходило мимо них по узкой тропинке, и Эйла отошла на несколько шагов от Бенджи, не сводя глаз с истоптанной тропинки, пока они молча шли обратно в свои комнаты, а прошлое шлёпалось в её мысли, как комья грязи.
После того, что Эйла привыкла считать тем днём, который все изменил, точкой разлома в её сознании, тем, что раскололо её жизнь на до и после, кошмарным сном наяву, кровавым пятном, раздробленной костью, которая не заживала, в тот день Эйла позволила себе неделю погоревать.
Даже в 9 лет она знала, что слишком легко утонуть в горе – уйти на дно и никогда не всплыть. Одна неделя, сказала она себе. Одна неделя.
Одна неделя, чтобы оплакать смерть своей семьи.
Mама. Папа. Её брат-близнец, Сторми, который любил Эйлу больше всего на свете. Которого оторвали от неё при попытке защитить её от них. Сторми, который, судя по оборвавшимся звукам его криков, встретил смерть прямо там, за стенами того, что когда-то было их домом.
В этом мире мало что есть определённого, но можно сказать точно: любовь не приносит ничего, кроме смерти. Там, где есть любовь, смерть ходит за ней, как волк за раненым оленем. В воздухе витал запах крови. Эйла познала это на собственном горьком опыте.
Теперь ей было 16, и всё, чего она хотела, находилось всего в нескольких дюймах от её пальцев.
Когда Роуэн спасла её, у Эйлы были только боль и гнев.
Но однажды, примерно через месяц после знакомства с Роуэн, в город пришла группа людей-кочевников. Роуэн предоставила Эйле выбор: уехать со странниками, оставить свою боль и воспоминания позади и начать всё заново, или остаться под крылом Роуэн. Роуэн будет заботиться о ней, пока она не найдёт работу. И Эйла научится сражаться, жить и строить планы во имя справедливости.
Эйла выбрала последнее. И Роуэн, сдержав обещание, нашла Эйле работу дворцовой служанки.
Эзод. Пиявка, по приказу которого вырезали деревню Эйлы.
Именно люди Эзода ворвались в дом Эйлы и убили её семью только потому, что могли.
Эзод гордился тем, что распространял Традиционализм по всему Рабу – веру автомов в моделирование общества по образцу человеческого поведения, как будто люди были давно исчезнувшей цивилизацией, у которой они могли выбрать лучшие атрибуты для имитации. Правитель Эзод всячески поддерживал семейные ценности, по крайней мере, так утверждали он и его Совет. Ирония не ускользнула от Эйлы.
И теперь она работает на него. Каждая секунда этой работы вызывала у неё отвращение, но только там можно подобраться к Эзоду. Она зашла слишком далеко. Она не собирается отказываться от всего этого ради какой-то обречённой мечты о Революции.
Роуэн всегда говорила ей, что нужно добиваться справедливости. И долгое время Эйла верила ей. Она верила, что Революция возможна, что если люди будут продолжать восставать, отказываясь подчиняться, то смогут всё изменить. Но теперь у Эйлы открылись глаза. За прошедшие годы она убедилась, насколько безнадёжны мечты Роуэн. Каждое восстание проваливалось; каждый блестящий план проваливался; каждый новый манёвр приводил только к новым человеческим жертвам.
Справедливость – это бог, а Эйла больше не верит в такие детские штучки.
Она верит только в кровь.
3
Когда Крайер появилась утром в новое платье, Эзод и Кинок уже сидели в большом зале за завтраком. Они тихо что-то обсуждали, но тут явилась она.
На мгновение Крайер уставилась на отца – того, кто её заказал. Эзод был шедевром проектирования. Его создали могущественным, влиятельным, блестящим даже для автома, уважаемым всеми в Зулле. Когда он говорил, все слушали.
Что он скажет о предательстве акушерки Торрас?
Она ещё не говорила с ним об этом.
На самом деле она боялась.
Кинок рассказал об этой диверсии неделю назад, во время охоты, и всё же она ни с кем не обсуждала это происшествие.
Крайер села за стол напротив Кинока. Большой зал в восточном крыле дворца легко мог вместить 50 человек – он был огромным, просторным, с высоким сводчатым потолком и массивным банкетным столом, сделанным из хорошо отполированной сосны. Но несмотря на его вместимость, здесь бывали только Крайер, Эзод и горстка слуг. И, в последние месяцы его ухаживаний, Кинок.
– Доброе утро, миледи, – поздоровался Кинок.
Крайер кивнула в знак приветствия, стараясь не встречаться с ним взглядом.
– Дочь моя, – сказал Эзод, и Крайер заглянула ему в глаза.
– Отец, – прошептала она.
Вошёл мальчик-слуга с золотым блюдом, а на нём – жидкий камень-сердечник.
Добываемый из-под земли драгоценный камень был источником силы автомов. Он тёк по их жилам и внутренним системам, не как человеческая кровь, а как ихор, кровь древних богов из человеческих книг. Что-то ближе к магии и алхимии, чем к природе.
Крайер выпрямилась в кресле.
Жидкий камень-сердечник подавался в чайнике в форме птичьего черепа с длинной ручкой, вырезанной из самого сердечника. Из глазниц птицы выходил пар. Крайер старалась не выглядеть нетерпеливой, когда подставляла чашку.
Ей это было нужно. Особенно после того, что Кинок рассказал ей на прошлой неделе: о скандале с акушеркой, о том, что чей-то Проект подделали. От мысли, что существовал хотя бы малейший риск подделки и её Проекта, у нее внутри всё сжималось. С тех пор она не спала.
Автомам не требовалось ночного отдыха, как людям, но рекомендовалось, чтобы они спали не менее 6 часов каждые 3 дня. Сон позволяет органам замедлиться и перезагрузиться, а телам восстановить любые внутренние или внешние повреждения. Обычно Крайер очень старательно высыпалась – ей было почти приятно свернуться калачиком под мягкими одеялами и наблюдать за восходом луны за окном, позволяя мыслям утекать, как вода в ванне.
Это было похоже на игру в человека.
Но с тех пор, как Кинок вернулся во дворец, Крайер становилось всё труднее и труднее отпускать мысли, чтобы заснуть.
Мальчик-слуга наполнил чашку Крайер последней. Жидкость, которую он налил, была тёмно-красной, цвета каменной пыли, разведённой в воде. В таком виде камень был менее концентрированным, но его было легче употреблять, и кроме того Эзоду доставляло удовольствие подражать человеческим обычаям, таким как утреннее чаепитие. В отличие от некоторых других членов Красного Совета, он считал, что автомы могут учиться у людей. Человеческая культура была, в конце концов, основой стабильности в Рабу: организация, система, семья. Основные ценности Эзода. Мы никогда не должны забывать, говорил он, что на протяжении тысячелетий все короли этой страны были людьми. А короли-люди начинали день с чаепития.
Крайер потянулась за чашкой, но в спешке её рука дрогнула. Жидкость расплескалась.
– Прошу прощения… – пробормотала она, беря салфетку, чтобы вытереть пятно.
Эзод остановил её рукой:
– Не надо. Для этого есть другие.
Он щёлкнул пальцами, подзывая мальчика-слугу.
Крайер опустила глаза.
Когда тот закончил убирать, она снова взяла чашку, стараясь крепко её держать. Один глоток жидкого камня-сердечника, и Крайер почувствовала, как внутри разливается сила. Будто она вышла на солнечный луч или погрузилась в горячую ванну – медленное, приятное ощущение, согревающее с головы до ног. Все негативные побочные эффекты от недостатка сна прошли. Крайер почувствовала себя настолько сильной, будто способна добежать без остановки из большого зала до самых гор Адерос, находящихся в пятистах лигах отсюда. Даже мозг стал работать чётче, увереннее. Она спрятала довольную улыбку за чашкой чая.
– Вы что-то находите забавным, леди Крайер? – спросил Кинок, с любопытством глядя на неё.
Конечно, Кинок заметил. Он подмечал всё. Теперь он смотрит на неё поверх своей чашки, а его губы слегка окрашены в красный цвет.
– Это не важно, – сказала Крайер, немного взволнованная непоколебимым взглядом Кинока. – Я просто вспомнила книгу, которую читала вчера вечером.
– Какую книгу?
– Сборник очерков об структуре экономики, – сказала она. – В частности, зависимость структуры рынка от физической или географической среды.
– Понятно… – Кинок поднял брови и обратился к Эзоду: – Такая прирождённая любознательность! Возможно, это к лучшему, что она ещё не присутствовала на заседании Совета. Придёт час – и она вступит в должность главы.
Крайер расцвела, но одновременно заметила, как Эзод сжал челюсти.
– Согласен, – сказал он. – Считаю, что посещение заседания на следующей неделе станет для неё бесценным опытом. Возможно, после этого она сначала подумает в следующий раз, когда у неё возникнет искушение высказать своё мнение о том, как управлять страной.
Крайер взглянула на Кинока. Тот криво улыбнулся ей:
– Для меня будет честью видеть её там.
Что означало, что он тоже будет присутствовать.
Она вспомнила, что сказал ей отец: Кинок не представляет угрозы его власти над Рабу и другими территориями. Особенно если он присоединится к семье. Особенно если он перейдёт в Традиционализм.
Похоже, Эзод доверяет ему настолько, что теперь подключил к делам Красного Совета.
В течение почти 50 лет, прошедших после Войны Видов, отец Крайер прилагал огромные усилия, чтобы мирно сосуществовать с людьми Зуллы. С образованием Красного Совета он успешно установил контроль над всеми человеческими поселениями не только в Рабу, главной территории Зуллы, где они жили, но даже в самых крошечных рыбацких деревушках, разбросанных по побережью Таррина.
Зулла подобна сердцу автома, как он однажды объяснил ей – в ней четыре слоя, точно так же, как у автомов четыре Столпа: Разум, Расчёт, Органика и Интеллект. В Зулле слои располагаются с севера на юг: Крайний Север, Рабу, Варн и Таррин. Вдоль западного побережья Рабу и извилисто поднимаясь на север, возвышались горы Адерос, среди зазубренных вершин которых скрывалось Железное Сердце. В нескольких лигах от восточного побережья: Золотые острова, нейтральная территория, населённая в основном морскими птицами и дикими кабанами.
Королевство Варн лежало между Рабу на севере и Таррином на юге. В результате Таррин был известен как дикая местность, лишённая какого-либо порядка и цивилизации, нежели Рабу. Попытки Эзода контролировать его, управлять его народом и использовать его немногочисленные ресурсы были одной из величайших проблем, с которыми он сталкивался при жизни Крайер.
Даже в диком Таррине Эзод пытался сохранить человеческий образ жизни везде, где это было возможно. Он воспитал в себе искреннюю признательность к их еде, музыке, странным церемониям; он находил всё это очень занимательным, а Эзод любил, когда его развлекали. Его преданность делу была достойна восхищения – особенно потому, что многие другие автомы, включая Кинока, не относились к человеческой культуре столь же непредвзято. Хотя, возможно, Кинок был более ярым противником совместного проживания людей и автомов, чем большинство, потому что, помимо того, что он был бывшим Хранителем Железного Сердца, он был и скиром: частью элиты, которая изучала Четыре Столпа с целью дальнейшего развития автомов.
Крайер старалась смотреть на свои руки, колени, пустую чайную чашку с красной каёмкой, но не смогла удержаться, чтобы ещё раз украдкой не взглянуть на того, кому предстояло стать её мужем.
Кинок был её будущим, и это будущее было облачено в прекрасную чёрную парчу. Герб Железного Сердца сверкал у него на шее, напоминая о прежнем статусе Хранителя. Напоминание о том, что он был загадкой.
По окончании ужина Кинок догнал Крайер по пути в библиотеку на её первый урок. Его шаги по каменным плитам были такими бесшумными, что она не слышала его приближения, пока он не коснулся её плеча.
– Скир? – сказала она. Он предпочитал, чтобы его называли именно так.
– Оставьте нас, – сказал он гвардейцам, стоявшим в конце коридора.
Те посмотрели на Крайер в ожидании одобрения, и она в замешательстве кивнула. Кинок подождал, пока их шаги стихнут, а потом заговорил, наклонившись к ней поближе.
– Миледи, – сказал он и достал из чёрного парчового плаща свиток пожелтевшего пергамента, перевязанный бечёвкой. – Вам, должно быть, не терпится побольше узнать об акушерке Торрас, поэтому надеюсь, что вы не сочтёте мои действия оскорбительными. Но благодаря личным связям я смог получить несколько её личных писем и Проектов.
Крайер ждала, прекрасно осознавая, что они стоят вплотную друг к другу, судя по тому, как он наклонил голову, чтобы тихо говорить ей на ухо.
– Один из них был Проектом тебя, – продолжал он. – Миледи, он выполнен по поручению правителя.
– Проект меня? – она уставилась на свиток пергамента в его руке. – Это и есть Проект меня?
За неделю он навёл справки и получил Проект её. Она подумала о том, насколько обширны его связи по всей территории. Акушерня, где её произвели на свет, находилась почти в полном дне езды отсюда. И по соображениям конфиденциальности им, как правило, строго рекомендовали сохранять все Проекты в тайне.
– Да. Я подумал, что из-за скандала это может быть вам интересно.
– Скир Кинок, – выдохнула она. – Могу я...?
Но вместо того, чтобы вручить ей свиток, он взял её за руку.
– Крайер, – сказал он тихо и твёрдо. – Я даю это вам по другой причине. Мне… известно, что вы... неохотно принимали мои ухаживания в течение последнего года. Знаю, что у вас остались сомнения, хотя я и старался показать себя полезным для вашего дела и… амбиций. Надеюсь, что это послужит жестом моей преданности вам, если вы решите принять его.
Она посмотрела на него: точёное лицо, тёмные и непроницаемые глаза. Она не знала, что думать или сказать.
– Спасибо.
– Пожалуйста, – сказал он, вкладывая пергамент ей в руку. Его глаза не отрывались от её лица, почти обеспокоенные. – Помните, мне можно доверять. Мы на одной стороне.
А потом он ушёл.
* * *
Крайер быстро выбежала на улицу со свёрнутым Проектом в руке и помчалась через северо-восточные ворота в сады.
Сады отца были широкими и раскидистыми, они начинались у восточного крыла дворца и тянулись до края утёсов, где Стеорранское море всё покрыло коркой соли. Почти каждый вечер после учёбы – дни Крайер были заняты чередой репетиторов по истории, естественным наукам, экономике и высшей математике – она убегала в сады, на прохладный воздух к запахам растений. Она редко подходила близко к скалам, но ей хотелось просмотреть документы наедине. Что бы она там ни нашла, она хотела увидеть это одна.
Сады были тщательно разгорожены по видам и цветам: фруктовые и цветущие деревья – возле восточного крыла, так что из окна можно было любоваться сладкими солнечными яблоками и сочными спелыми сливами. За ними – лилейники, белые и бледно-жёлтые, а за ними – солёная лаванда и грецкий орех. Далее – дикие морские цветы, которые срывали и продавали в близлежащих деревнях. За ними – море.
Затем, если идти на грохот волн на юг, проплыть вдоль неровной и скалистой береговой линии, то придёшь в Варн – королевство, которым правит королева Джунн. Единственное место, до которого отец Крайер не мог дотянуться. О королеве ходило больше слухов, чем о Киноке и Хранителях Сердца, вместе взятых. На каждом совещании шептались: что королева Джунн сумасшедшая, что в Варне часто вспыхивают междоусобицы из-за её прогрессивной политики, что она настраивает Варн против остальной Зуллы, что она безжалостна и вероломна.
Но Крайер всегда считала, что история о Джунн – это история о власти и силе, о девушке, взошедшей на трон всего в 16 лет после убийства отца-короля.
Она поправила полоску красной ткани, повязанную вокруг предплечья, знак невесты, и продолжила свой путь через сады.
Повсюду работали садовники: удобряли, поливали, подстригали и приводили в порядок, срезая засохшие цветы, когда они сворачивались и темнели. В отличие от большинства других людей, садовники не шарахались в стороны при появлении Крайер. Они привыкли к её присутствию.
Крайер всегда восхищалась людьми: их горящими тёмными глазами и странными песнями, которые они пели по ночам, в садах, на полях и у чёрных берегов, где они ныряли за устрицами; их движениями, словно внутри них было что-то ещё, слишком большое и скрежещущее зубами, чтобы мягкая человеческая кожа могла это вместить. Однажды и только однажды она упомянула об своём восхищении отцу. Она рассказала ему о песнях, похожих на песни китов или несвязанную речь, и о том, что люди часто поют о любви, ненависти и расставании.
