Текст книги "Сюрприз в сугробе. Замуж за Морозко (СИ)"

Автор книги: Ника Мур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

Глава 5

(от лица Настеньки)

Тень сестры и свекольный демакияж

Я сидела за печкой, стараясь дышать через раз, чтобы не выдать своего присутствия даже шорохом подола. В горнице было непривычно. Обычно к этому часу изба пахла кислым тестом, застоявшимся дымом и сердитым сопением матушки, но нынешний вечер выдался… иным. В воздухе плавал едкий, щиплющий ноздри дух щелока, мокрой древесины и чего-то еще – тонкого, сладкого, пугающего, что исходило от ледяного сундука посреди комнаты.

Марфуша спала. Она лежала прямо на этом холодном страшилище, закинув руку за голову, и в отсветах затухающей лампады её лицо казалось чужим. С него исчезла привычная капризная гримаса, губы больше не кривились в готовности выплюнуть обидное слово. Она не храпела на весь дом, как бывало прежде, а дышала ровно и глубоко, словно сытая кошка.

«Подменили, – в сотый раз подумала я, прижимая ладони к груди. – В лесу Морозко её подменил. Настоящую Марфушу в ледяной столб превратил, а нам прислал лешачиху в её обличье. Иначе отчего она заставила меня столы песком драить?»

Я посмотрела на свои руки. Пальцы ныли, кожа на ладонях горела, содранная жесткой мочалкой. Матушка от одного вида чистого стола чуть в обморок не упала, всё причитала, что «грязь – она для тепла, а в чистоте только покойники лежат». Но стоило Марфуше просто поглядеть на неё – холодно так, сверху вниз, – и матушка притихла. Схватила тряпку и давай углы выметать, будто её домовой укусил.

Страшно мне было. Старая Марфуша – она понятная. За волосы оттаскает, валенком запустит, велит косу расчесывать, пока руки не отвалятся – это привычно. От этого убежать можно, спрятаться. А от этой – новой – куда денешься? Она не кричит. Она… приказывает.

Ночь прошла в тревоге. Мне всё чудилось, что сундук сейчас раскроется и оттуда полезут синие ледяные руки, чтобы утащить нас всех в лесную чащу. Но сундук лишь тихонько гудел, словно шмель в цветке, и пах земляникой. Посреди зимы! Это ли не колдовство?

Рассвет едва коснулся слюдяных окошек, когда Марфуша вдруг вскочила. Не потянулась сладко, не заныла, требуя горячего сбитня в постель, а вскочила на ноги разом, будто её пружиной подбросило.

Я замерла в своем углу, превратившись в тень.

Марфуша подошла к лохани с водой, которую я натаскала еще с вечера. Она зачерпнула ковш и… охнула.

– Ледяная. Прекрасно. Шоковая терапия для эпидермиса, – пробормотала она слова, от которых у меня мороз по коже пробежал. – Так, Мария, соберись. Лицо – это витрина бизнеса.

Она принялась умываться. Но как! Она не просто плеснула водой, она терла кожу ладонями так неистово, будто хотела её вовсе стереть. А потом началось самое страшное. Марфуша достала мешочек с мелкой золой и песком, зачерпнула горсть и принялась возить этим по своим щекам, на которых еще алели остатки вчерашней свеклы.

– Ой… – не выдержала я и пискнула, прикрыв рот рукой.

Она замерла. Обернулась. Щеки у неё были пунцовые – не от краски, а от того, что она их едва не до мяса растерла. Глаза блестели остро, как сосульки на солнце.

– Настенька? Ты чего там за печкой застряла? – голос её был бодрым, звенящим. – Выходи. Хватит в партизан играть.

Я вышла, пошатываясь от страха. Юбку теребила в пальцах, голову опустила.

– Прости, сестрица… я не хотела мешать…

Марфуша – нет, я не могла называть её так в мыслях, это была какая-то другая женщина в Марфушином тулупе – подошла ко мне. Я ждала удара. Инстинктивно плечи втянула, глаза зажмурила.

Но вместо удара почувствовала, как её теплая рука коснулась моего плеча. Не толкнула, а просто легла сверху.

– Ты чего дрожишь, как осиновый лист? – спросила она. Голос у неё стал мягче, но в нем слышалась такая сила, что у меня коленки подогнулись. – Я тебя вчера обидела?

– Нет, сестрица… что ты…

– Значит, слушай. У нас сегодня план – громадьё. Нужно инвентаризацию провести, понять, сколько у нас активов, а сколько пассивов. А для этого мне нужен помощник.

Я подняла глаза. Марфуша… она была чистой. Совсем. Свекла исчезла, оставив лишь здоровый румянец. Черные брови-гусеницы, которые она вчера так старательно вырисовывала сажей, смылись, и под ними оказались её собственные – светлые, аккуратные. Лицо её стало… обычным. Но глаза! В них больше не было ленивой мути. В них горел огонь, да такой холодный и расчетливый, что мне стало еще страшнее.

– Настенька, – повторила она, и моё имя в её устах прозвучало как заклинание. Раньше она звала меня «Эй, образина!» или «Поди сюда, дрянь!». А тут – Настенька. – Сядь.

Она указала на лавку, которую я вчера выскоблила до белизны.

– Как… сестрица? – я икнула от неожиданности. – Садиться? Мне же… мне же печь топить, корову доить, снег грести…

– Печь подождет. Корова тоже не убежит. Сядь, говорю. У тебя вид такой, будто ты марафон по сугробам бежала. На износ работаешь, милая. А мне нужен эффективный сотрудник, а не заезженная лошадь.

Я присела на самый краешек лавки, готовая сорваться в любой миг. Сердце колотилось в горле. «Точно откармливает, – мелькнула шальная мысль. – Или проверяет, много ли во мне сил осталось, прежде чем в печь засунуть или в лесу бросить».

Марфуша тем временем подошла к зеркальцу, которое я еще не успела выкинуть по её вчерашнему приказу. Посмотрела в него, поморщилась.

– М-да. Тургор, конечно, так себе, но исходный материал здоровый. Широкая кость, хороший метаболизм. Будем лепить из того, что есть.

Она обернулась ко мне и вдруг улыбнулась. От этой улыбки у меня мороз по коже пробежал – зубы белые, глаза острые.

– Ты завтракала?

– Я… я после вас, сестрица… остатки подберу…

– Отставить остатки! – гаркнула она так, что я чуть с лавки не свалилась. – Мы теперь – одна команда. Один агрохолдинг, понимаешь? Раздельное питание отменим. Будем есть все вместе. Жиры, белки, углеводы – всё в дело.

В этот момент за занавеской послышался стон, перешедший в натужный кашель. Матушка проснулась. Она выплыла в горницу, почесывая бока и зевая во весь рот, но стоило ей увидеть Марфушу, как зевок застрял у неё в горле.

– Ой… – матушка попятилась, едва не запутавшись в собственных пятках. – Ой, батюшки… Доченька? Марфушенька? Это ты ли?

– Я, маманя, я. Кто же еще? – Марфуша деловито поправляла платок на голове.

– А лицо-то… лицо-то где⁈ – взвыла матушка, подлетая к ней и ощупывая воздух перед Марфушиным носом. – Обобрали! Обокрали! Красоту-то лесной дед отобрал! Где румянец ядреный? Где бровки соболиные? Ой, страсть-то какая… бледная, как поганка! Кто ж тебя замуж-то возьмет теперь, облезлую такую?

Матушка замахнулась на меня, привычно ища виноватую:

– Это ты, змея подколодная, воду подменила! Сглазила сестру!

Я сжалась, ожидая привычного удара, но Марфуша… она просто выставила руку вперед. Спокойно так, но матушка замерла, будто на стену наткнулась.

– Маманя, – голос Марфуши был тихим, но в нем звенел металл. – Хватит кудахтать. Яйценоскость от ваших криков не повысится. Моя внешность теперь – это часть новой имиджевой политики. Натуральность. Естественность. Понятно?

Матушка моргнула один раз, другой. Лицо её вытянулось.

– Ими… чего? Доченька, ты чего говоришь-то? Точно леший язык подменил…

– Я говорю: свеклу оставить для борща. Нам нужно экономить ресурсы. Мы входим в режим жесткой экономии и оптимизации. А теперь – накрывайте на стол. Настенька, доставай творог. Маманя, режьте сало. Будем проводить планерку за завтраком.

Я смотрела, как матушка – великая и ужасная матушка! – послушно побрела к кадушке с салом, что-то бормоча под нос. Она боялась. Она боялась собственного ребенка так же, как я.

Марфуша подошла к окну, протерла чистое стекло пальцем и посмотрела вдаль, на заснеженные поля. В её профиле было что-то такое… властное. Словно она уже видела на этих пустых белых просторах что-то свое, невидимое нам.

«Лучше бы она валенком кидалась, – подумала я, доставая плошки. – С валенком-то понятно: увернулась – и живи дальше. А с этой новой Марфушей… с ней же придется по совести жить. По правилам каким-то».

Я ставила на стол миски, а руки все равно дрожали. Марфуша обернулась, поймала мой взгляд и подмигнула.

– Не бойся, Настя. Мы из этого болота сделаем образцово-показательное хозяйство. Главное – дисциплина и правильный севооборот.

Я не знала, что такое «севооборот», но почему-то поверила: если она скажет снегу зацвести – он зацветет. Просто побоится ослушаться. И я теперь знала точно: старая Марфуша была просто злой девчонкой. А эта… эта – настоящая Хозяйка. И неизвестно еще, что для нас страшнее.

– Кушать подано, сестрица, – прошептала я, склоняя голову.

Она кивнула, уселась во главе стола и первым делом пододвинула миску с творогом мне.

– Ешь. Кальций – это фундамент скелета. Нам еще забор чинить.

Матушка только икнула и молча вгрызлась в кусок хлеба. В избе воцарилась тишина, нарушаемая только скрипом снега за окном и странным, довольным гудением сундука в углу. Сказка стала превращаться в деловой отчет, и я чувствовала: это только начало.

Глава 6

Кадры решают всё, или эффективный менеджмент в условиях крепостного права

Ложка замерла в сантиметре от моего рта. Я подозрительно прищурилась, изучая содержимое глубокой деревянной миски. В мутном бульоне, щедро сдобренном плавающими кружочками жира, сиротливо дрейфовал кусок разваренной репы и нечто, отдаленно напоминающее волокнистое мясо. Запах… ну, скажем так, в моем прошлом мире за такой «аромат» ресторан бы закрыли ещё до того, как повар успел бы сказать «комплимент от шефа».

– Марфушенька, деточка, чего не ешь? – Маманя нависла надо мной, преданно заглядывая в глаза. Её руки, пахнущие кислым тестом и хозяйственным мылом, нервно теребили край засаленного фартука. – Сальца-то, сальца возьми! Сама солила, в погребе выдерживала, как ты любишь – шкурка мягкая, как пух лебяжий!

Я перевела взгляд на шмат сала, лежащий на доске. Оно было таким толстым, что, казалось, само могло бы выиграть чемпионат по бодибилдингу в тяжелом весе.

– Маманя, – я аккуратно положила ложку на стол. Звук получился весомым. – Мы вступаем в новую эру. Эру оптимизации ресурсов. Это варево – не еда, это холестериновая бомба замедленного действия. С таким топливом наш «двигатель» заглохнет через пару лет от закупорки сосудов.

Маманя моргнула. Настенька, сидевшая на краю лавки и скромно жевавшая корочку хлеба (кальций в виде творога она уже усвоила под моим жестким контролем), замерла, боясь даже крошкой хрустнуть.

– Чего заглохнет, ягодка? – пролепетала мать.

– Организм, маманя. Нам нужны белки, сложные углеводы и клетчатка. А не вот этот бульонный набор для вызова изжоги. – Я отодвинула миску. – Завтрак окончен. Переходим к производственному совещанию. Настя, запиши… а, черт, писать-то тут только углём на заборе можно. Просто запоминай. С этого дня мы – агрохолдинг «Снежная Клубника». Я – генеральный директор. Вы – мой производственный департамент.

Я встала, чувствуя, как тяжелые юбки Марфушиного тела пытаются утянуть меня обратно в лень и созерцание потолка. Но дух Марии Викторовны, пережившей три налоговых проверки и один рейдерский захват, был непоколебим.

Первым делом я отправилась на «обход объекта». Горница, которую мы вчера так героически драили, теперь выглядела прилично, но дьявол крылся в деталях. Я подошла к печи и приложила ладонь к боковой кладке.

– Так, – я нахмурилась. – Теплопотери критические. Маманя, почему у нас печь греет не дом, а мировое пространство? Я чувствую, как наши дрова, в которые вложен человеческий ресурс, вылетают в трубу в буквальном смысле.

– Так… зима же, Марфушенька, – растерянно отозвалась мать, семеня за мной. – Испокон веков так… Подтапливаем помаленьку.

– «Испокон веков» – это не аргумент для бизнеса, это оправдание лени. Нам нужна перекладка свода и нормальная заслонка. Мы отапливаем стратосферу за свой счет, а это нецелевое использование бюджета. Настя, пометь себе: найти толкового печника. Желательно непьющего, хотя я понимаю, что в этой сказке это звучит как запрос на единорога.

Я двинулась дальше. В углу, за занавеской, обнаружился «склад индивидуального пользования» моей предшественницы. Я откинула полог и узрела залежи: сушеные пряники, калачи, пучки разноцветных лент и какие-то бусы из крашеного стекла.

– Экспроприация, – коротко бросила я, сгребая ленты в охапку.

– Ой! – пискнула Маманя. – Доченька, так это ж твоё любимое! Сама же у батюшки выпросила на ярмарке!

– Это избыточные активы, – отрезала я. – В условиях дефицита ликвидности мы не можем позволить себе хранить мертвый капитал. Ленты пойдут на маркировку… ну, скажем, садового инвентаря. Или как премиальный фонд для отличившихся сотрудников.

Я вышла в сени. Морозный воздух немедленно куснул за нос, напоминая, что климат здесь – суровый инвестор, не прощающий ошибок. Я распахнула тяжелую дубовую дверь и вышла на крыльцо.

Первое, что бросилось в глаза – это отсутствие калитки. То есть абсолютно. Там, где вчера ещё были ворота, теперь сиял девственно чистый проем, обрамленный щепками. Турбина, моя «волшебная» свинья, поработала на совесть. Она не просто съела калитку, она демонтировала её до основания.

– Прекрасно, – я оценила масштаб разрушений. – Концепция «open space» в действии. Заходи кто хочешь, бери что видишь. Безопасность периметра – нулевая.

Деревня просыпалась. Воздух был густым от дыма из печных труб, пахло березовыми дровами и замерзшей хвоей. Снег под ногами не просто скрипел – он визжал, как недовольный аудитор. Где-то вдалеке прокричал петух, но сделал это как-то неуверенно, словно сам сомневался, стоит ли будить этот мир.

– Настя, за мной! – скомандовала я. – Идем инспектировать основные фонды.

Мы направились к сараю. По пути я отмечала: забор завалился набок под углом в сорок пять градусов, колодец обледенел так, что превратился в ледяную скульптуру «Скорбь ведра», а куры в загончике выглядели так, будто собираются подать коллективную жалобу в международный суд по правам птиц.

В сарае было темно и пахло… скажем так, естественной средой обитания.

– Знакомься, сестрица, – прошептала Настя, пропуская меня вперед. – Зорька наша.

В углу, на подстилке из сомнительной чистоты соломы, стояла корова. Если бы я увидела такое животное на своей ферме, я бы немедленно вызвала ветеринара, священника и налоговую полицию, чтобы зафиксировать убытки.

– Боже мой, – я подошла ближе. Зорька повернула ко мне голову. В её глазах отражалась вся скорбь мира и легкое недоумение по поводу моего отсутствия свеклы на щеках. – Это не корова. Это дебиторская задолженность на четырех ножках.

Я провела рукой по её боку. Ребра можно было пересчитать, даже не прикасаясь к шкуре. Вымя выглядело так, будто из него пытались добыть нефть, а не молоко.

– Экстерьер – неудовлетворительный. Индекс упитанности – ниже плинтуса. Настя, сколько она дает молока?

– Так… полкрынки утром, полкрынки вечером, – Настя виновато опустила голову. – Матушка говорит – сглазили её.

– Не сглазили, а недокормили, – я вздохнула. – Нарушение рациона и условий содержания. Корова – это наш основной оборотный актив, а она у нас на грани банкротства. Значит так: увеличить норму сена, добавить теплой воды и… есть у нас тут какой-нибудь овес? Или хоть отруби?

– Овес-то есть… – Настя замялась. – Да матушка бережет его. Сказала – продадим весной, тебе на новый сарафан.

– Сарафаны отменяются. Самый лучший сарафан – это полные бидоны молока. Овес – Зорьке. Нам нужно повышать капитализацию активов, а не тряпки копить.

Я вышла из сарая, чувствуя, как внутри закипает энергия. Работы было непочатый край, но структура уже начала прорисовываться в голове. Нужно было только найти… исполнителей.

И «исполнитель» не заставил себя ждать.

У дыры в заборе, там, где раньше была калитка, стоял молодой парень. На вид лет двадцать, шапка набекрень, тулуп распахнут, демонстрируя молодецкую удаль и полное отсутствие инстинкта самосохранения в тридцатиградусный мороз. Глаза синие, наглые, а на лице – такая ухмылка, что мне сразу захотелось выдать ему выговор с занесением в личное дело.

Это был Иван. Местная звезда, Альфа-самец всея деревни и, по совместительству, объект томных вздохов прежней Марфуши.

– Опача! – выдал он, оглядывая меня с ног до головы. – Марфутка! Ты ли это? А где ж красота-то твоя делась? Неужто в лесу растеряла? Рожа-то чистая, как у Настьки, прям смотреть непривычно. Болешь, что ль?

Я медленно подошла к нему, сложив руки на груди. Настенька за моей спиной немедленно превратилась в прозрачную вуаль.

– Иван, – я посмотрела на него так, как обычно смотрела на подрядчиков, сорвавших сроки поставки труб. – Я вижу, у тебя много свободного времени. Избыток нерастраченной энергии налицо. Это плохо. Неиспользуемый ресурс деградирует.

Иван моргнул. Ухмылка чуть сползла, но он попытался удержать марку.

– Чего? Какой сурс? Ты чего несешь-то, Марфуш? Ты это… свеклы поешь, а то бледная какая-то. И свиней своих покажи! Вся деревня гудит – приехала на хрюшках, сундук ледяной притащила. Где золото-то?

– Свиньи прошли процедуру дематериализации в связи с окончанием срока аренды, – сухо ответила я. – А золото… золото любит тишину и эффективное управление. Кстати, о ресурсах. – Я указала пальцем на проем в заборе. – Видишь?

– Дыру? – Иван хохотнул. – Вижу. Сильно твои хрюшки забор-то подрихтовали.

– Это не дыра. Это твоё сегодняшнее рабочее место. У тебя в руках топор, я вижу. Значит, квалификация минимальная имеется. У нас в хозяйстве острая нехватка мужской тягловой силы. Забор завалился, калитка отсутствует. – Я подошла к нему вплотную. – Если за три часа здесь не будет стоять новая калитка, я сочту твой потенциал нулевым и внесу в черный список нашего холдинга.

Иван опешил. Он привык, что Марфуша либо вешается ему на шею, размазывая свеклу по его тулупу, либо визжит, требуя внимания. А тут… холодный, деловой тон и постановка задачи.

– Ты чего… – он попятился. – Командовать вздумала? Да я первый парень! Я девкам на гулянках на гармошке играю!

– Гармошка – это развлекательный сектор – отрезала я. – Нам нужен строительный департамент. Значит так, Иван. Вариант первый: ты чинишь калитку, и я, так и быть, выделю тебе из премиального фонда… – Я вспомнила про «экспроприированные» ленты. – … набор аксессуаров для твоей гармошки. Вариант второй: я объявляю тебя профнепригодным, и больше ты в наш двор даже за водой не зайдешь. Выбирай. Время пошло.

Я развернулась и пошла к дому, не оборачиваясь.

– Настя! – бросила я через плечо. – Проследи за подрядчиком. Если будет халтурить – доложишь.

– Марфушенька… – прошептала Настя, семеня следом. – Он же… он же Ваня. Он никогда не работал. Он только… красуется.

– Красуется он в инстаграме… которого тут нет, – буркнула я. – А здесь он будет работать. Либо он встроится в систему, либо система его пережует.

Я поднялась на крыльцо и на секунду замерла, взглянув в окно горницы. Там, в полумраке, стоял сундук Морозко.

И вдруг мне показалось, что он дрогнул. Легкая, едва заметная вибрация прошла по стеклу. Как будто сундук… смеялся. Или аплодировал моему первому управленческому решению.

– Ну что, Морозко, – прошептала я, чувствуя, как мороз крепчает, – смотри. Мы только начали. Через месяц у меня тут будет образцовое хозяйство, а ты… ты еще сам придешь ко мне за консультацией по повышению урожайности снежинок.

Я зашла в дом, хлопнув дверью. Впереди была инвентаризация погреба, и я чувствовала: там меня ждет еще больше сюрпризов, чем в Зорькиных глазах. Но азарт уже кипел в жилах. Сказка сказкой, а дебет с кредитом должны сойтись.

Глава 7

Вечерний совет и планы на экспансию

Я вышла на крыльцо, когда небо над деревней уже затянуло густыми чернилами с фиолетовым отливом. Мороз крепчал, превращая выдох в плотные облака пара, которые мгновенно кристаллизовались и оседали на воротнике колючей инеистой пылью. Снег под валенками не просто хрустел – он издавал звук, похожий на вопль возмущенного бухгалтера, которому принесли отчетность на салфетке.

У пролома в заборе, там, где раньше красовалась съеденная Турбиной калитка, копошилась темная фигура. Слышались глухие удары молотка и сопение, полное праведного негодования.

– Ну, как продвигается внедрение систем контроля доступа? – бодро поинтересовалась я, спускаясь со ступенек.

Иван вздрогнул, едва не прищемив палец новой доской. Он обернулся, и в свете вынесенного мною фонаря его лицо выглядело так, будто его только что заставили читать годовой отчет агрохолдинга на старославянском. Шапка сбилась на затылок, лоб блестел от пота, несмотря на минус двадцать пять.

– Сделал я, – буркнул он, отступая на шаг и демонстрируя плод своих трудов. – Вишь, стоит. Даже не скрипит почти.

Я подошла ближе, деловито подергала калитку. Петли были старые, явно снятые с какого-то сарая, но сидели крепко. Доски подогнаны не идеально, но для первого раза пойдет.

– Эстетика, конечно, уровня «поздний палеолит», – вынесла я вердикт, покачав калитку. – Ни доводчика, ни магнитного замка, ни системы распознавания лиц. Про безопасность периметра я вообще молчу. Любой бродячий кот может провести несанкционированное вторжение, просто просунув лапу в щель.

– Чего? – Иван вытаращился на меня. – Марфуша, ты опять за своё? Какая музыка… магнитная? Какие лица? Закрывается же!

– Закрывается – это минимальное техническое требование, Иван. Но за скорость и отсутствие саботажа – хвалю. – Я полезла в карман и торжественно извлекла ярко-красную атласную ленту, вчера изъятую из закромов прежней Марфуши. – Держи гонорар. Премиальный фонд в действии.

Иван осторожно взял ленту двумя пальцами, словно это была ядовитая змея.

– Ленточка? – в его голосе прозвучало разочарование, смешанное с подозрением. – На кой она мне? Я что, девка, в косу вплетать?

– Это не просто ленточка, это символ твоей первой трудовой победы и пропуск в высшую лигу нашего кооператива, – отрезала я. – Повяжи на гармошку. Пусть все видят, что ты – ценный ресурс, а не просто украшение забора. Завтра в девять ноль-ноль жду на планерку. Будем проводить клининговые работы по расчистке прилегающей территории. Снега навалило столько, что логистика парализована.

– В девять? – Иван поперхнулся воздухом. – Так петухи только проснутся!

– Вот и ты вместе с ними. Петухи кстати в 5 утра просыпаются… Жду завтра в 9.Опоздание – штраф. А теперь – свободен. У нас начинается этап стратегического планирования.

Иван ушел в темноту, поминутно оборачиваясь и разглядывая ленту в свете луны. Кажется, его самооценка только что столкнулась с суровой реальностью рынка труда, и результат ему не очень понравился.

Я зашла в избу. В горнице пахло чистотой, мокрым деревом и легким, едва уловимым ароматом земляники, который исходил от сундука. Маманя и Настя сидели у печи. Настя штопала какой-то лоскут, а Маманя задумчиво жевала сушку, глядя на подарок Морозко с выражением лица человека, который видит перед собой закрытый сейф с миллионом долларов.

– Хватит созерцать, – скомандовала я, беря со стола свечу в тяжелом медном подсвечнике. – Время большого аудита. Нам нужно спуститься в адскую бездну.

– Куда⁈ – охнула Маманя, едва не подавившись сушкой.

– В погреб, маманя. В святая святых наших складских помещений. Нам нужно понять, сколько у нас осталось оборотных средств, а сколько – безнадежных долгов перед желудком.

Спуск в погреб напоминал экспедицию в заброшенную шахту. Настя открыла тяжелый люк в полу, и оттуда пахнуло сыростью, прелой землей и тем особым ароматом «старой деревни», в котором смешались нотки кислой капусты, гнилого лука и безысходности.

– Фонари на полную, – буркнула я, осторожно нащупывая валенком скользкую ступеньку лестницы. – Соблюдаем дистанцию. Настя, фиксируй остатки в уме. Маманя, не мешай проходу.

Когда мы оказались внизу, я подняла свечу повыше. Свет выхватил из темноты ряды бочек, кучи овощей прямо на земляном полу и свисающие с потолка клочья плесени, похожие на бороды очень грустных леших.

– Так, – я обвела взглядом это «складское помещение категории D». – Логистика в зачаточном состоянии. Товарное соседство нарушено до неприличия. Почему свекла обнимается с картошкой? Они что, планируют совместный стартап? Овощи должны храниться раздельно, в проветриваемой таре, а не кучей «мала», где один гнилой элемент заражает весь коллектив.

Я подошла к горе картофеля. Нагнулась, ткнула пальцем в клубень. Тот поддался, превращаясь в склизкое пюре.

– Катастрофа, – констатировала я. – Процент брака превышает все допустимые нормы. Мусор, а не картофель. Настя, считай нормальные мешки.

Настя принялась деловито пересчитывать, а я двинулась дальше.

– Так, морковь… – Я вытянула из песка вялый, сморщенный корнеплод. – Выглядит как мотивация Ивана в понедельник утром. Никакого тургора. Содержание витаминов стремится к нулю. Это не еда, это гербарий.

– Да чего ты, Марфушенька? – Маманя подала голос из угла, где она пыталась спрятать какую-то корзину. – Хорошая ж морковка! В суп пойдет, зажарится – и не видать.

– В бизнесе «не видать» не работает, маманя. В бизнесе работает качество. – Я подошла к бочке, от которой исходил запах, способный сбить с ног летящего воробья. – А это что за химическое оружие?

Я заглянула внутрь. Там, в мутном рассоле, плавали неопознанные объекты сероватого цвета.

– Огурчики… – пискнула Маманя. – С того года еще… Подзакисли малёк, но если с лучком да с маслицем…

– Это не огурчики. Это биологическая угроза, – я решительно накрыла бочку крышкой. – Вскрывать только в костюме химзащиты. На утилизацию.

Чем дальше мы продвигались по погребу, тем мрачнее становилось моё настроение. Моя внутренняя Мария Викторовна уже рисовала график падения прибыли, и кривая уходила куда-то в центр Земли. Муки – два мешка, и те с жучками. Крупы – на донышке. Масла – один горшок.

– Итого, – я выпрямилась, отряхивая руки от пыли. – Входящие остатки на зимний период: критический дефицит базовых продуктов. Срок до кассового разрыва – то есть до того момента, когда нам придется грызть ножки стола – примерно три недели, если растягивать.

Маманя зашмыгала носом. Настя смотрела на меня с тихим ужасом.

– А теперь, – я прищурилась, глядя в самый темный угол, заваленный старыми рогожами. – Что там скрыто за этой декоративной инсталляцией? Маманя, отойдите.

– Ой, да там хлам один! – Маманя попыталась перегородить мне дорогу своими необъятными габаритами. – Железки старые, тряпье… Не ходи туда, доченька, там крысы злые!

– С крысами я договорюсь, я в прошлом мире с аудиторами работала, – я решительно отодвинула мать и сорвала рогожу.

Там стояли три крепких сундука, обитых железом. Но в отличие от подарка Морозко, эти были земными, дубовыми. Я дернула крышку одного из них.

Внутри, переложенные сухой лавандой, лежали горы ткани. Я выхватила первый попавшийся предмет. Это был кокошник, усыпанный фальшивым жемчугом размером с голубиное яйцо, и парчовый сарафан такого ярко-розового цвета, что у меня на секунду заболели глаза.

– Это что? – спросила я ледяным тоном.

– Красота… – выдохнула Маманя, и её глаза заблестели. – Для тебя же, ягодка! На лето припасла, чтоб бояре, как увидят тебя на гулянье, так и падали штабелями! Шелка индейские, жемчуга заморские! Всю выручку за прошлый год на них спустила!

Я медленно опустила сарафан обратно. В голове щелкнул калькулятор.

– Всю выручку? – переспросила я шепотом. – Вы потратили оборотные средства на наряды? Маманя, на эти деньги можно было купить две коровы! Или три тонны отборного сена! Или нанять бригаду для ремонта крыши! А вы купили… гламур?

– Так ведь девице без красы нельзя! – Маманя ударилась в слезы. – Настеньке-то обноски, а тебе – всё самое лучшее! Чтоб прынцессой была!

– Прынцесса – это социальный статус, а не количество бисера на голове! – я захлопнула сундук с таким грохотом, что сверху посыпалась земля. – Объявляю банкротство гламура. Эти сундуки – наш резервный фонд. Если прижмет, будем менять жемчуг на муку. А пока…

Я повернулась к Насте. Та стояла, прижав руки к груди.

– Настя, у нас есть план «Зорька один-ноль». Помнишь, я говорила про теплопотери в сарае?

– П-помню, сестрица.

– Завтра достаем старые, самые дырявые сарафаны из этих сундуков. Те, что не жалко. Будем перешивать их в попоны для коровы. Зорька теперь будет самой модной невестой в стаде, зато не замерзнет. Утепляем стойло парчой, если на мох денег нет. Тепло для коровы – это инвестиция в ликвидное молоко. Это понятно?

– Понятно, – прошептала Настя, и в её глазах мелькнула искорка смеха. – Зорька в жемчугах… Ох и смеху-то будет в деревне.

– Пусть смеются, – отрезала я, поднимаясь по лестнице обратно в тепло избы. – Смеется тот, у кого в марте будет сметана, а не пустые щи.

Поздно ночью, когда изба наполнилась мерным храпом Мамани и тихим дыханием Насти, я не могла заснуть. Тело ныло от непривычной нагрузки, а мысли роились, как пчелы в разоренном улье. Я сидела на лавке у окна, глядя на сундук Морозко.

В темноте он больше не казался просто куском кованого железа. От него исходило мягкое, пульсирующее голубое свечение. Оно не было холодным – скорее, загадочным.

Я подошла ближе. Сундук не гудел, как днем. Он… дышал. Мягко, ритмично.

Я осторожно положила ладонь на ледяную крышку. И замерла. Лед под моей рукой не обжигал холодом. Он был теплым. Живым. Словно под слоем вечной мерзлоты билось горячее сердце.

Вдруг из глубины сундука донесся звук. Тонкий, едва слышный треск. Так трескается лед на реке весной, или… так проклевывается семечко, разрывая плотную оболочку.

Я прижалась ухом к металлу.

Внутри сундука отчетливо слышался шорох растущей зелени. А потом… тонкий, нежный запах земляники снова заполнил горницу, вытесняя запах дыма и старой пыли.

Сундук мерцал в такт моему сердцу.

– Ты не просто холодильник, – прошептала я, чувствуя, как по коже бегут мурашки. – Ты – магический вегетарий. Ты – мой главный производственный цех.

Я посмотрела на свои руки в лунном свете. В этом мире не было электричества, не было интернета, не было удобрений «Агрикола». Но здесь была магия, которая откликалась на моё прикосновение. И здесь была я – женщина, которая знала, как заставить землю плодоносить.

– Ну, Морозко… – улыбнулась я, глядя на заиндевевшее окно. – Посмотрим, кто из нас лучший агроном.

В углу сундук выдал короткий, довольный вспых голубого света и затих. Но я уже знала: завтра утром всё изменится. Режим адаптации закончен. Начинается фаза активного роста.

Я легла на лавку, и впервые за долгое время мне было по-настоящему тепло. Сказка перестала быть враждебной средой. Она начала превращаться в мой личный бизнес-проект. И я была намерена сделать его прибыльным.