Текст книги "Империя превыше всего. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Ник Перумов

* * *

Само собой, я никому не сказал «до свидания». Дезертиры не прощаются. Я не стал ничего брать с собой. Дезертирам будут нужны совершенно другие вещи. У меня, само собой, была подписанная Валленштейном и начштаба полка командировка, продаттестат и тому подобные бумаги – некое оправдание перед охранкой, если я решу возвращаться.

«Танненберг» выводили с планеты. Иволга оставалась во власти врага. Что творилось сейчас там, внизу, оставалось только догадываться. Такой системе дай один раз волю – она пожрёт всю эндемичную биосферу. Вместо морей и океанов останется только протухшая слизь, в которой будут плавать, дожидаясь своего часа, часа трансформы, миллиарды миллиардов зародышей. И время от времени новые «матки» будут неведомым образом отрываться от её поверхности, уходя в небеса…

Стоп, сказал я себе. Это единственное, что нельзя объяснить в рамках «биологической» теории. Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Живые реактивные двигатели ещё не придуманы, да они и невозможны. Можно вырастить костяную броню, но не высоколегированную сталь дюзы. Да и не похоже было, судя по взлёту с Омеги-восемь, что они использовали хоть что-то, кроме мистической «антигравитации». Вот откуда она, эта антигравитация, – я понять не мог. На ум приходило только одно, достаточно нелепое объяснение – кто-то должен был подбросить соответствующий «девайс». Причём «девайс» явно неземного происхождения. Вопрос – одноразовая ли эта штука и что с ним случилось после того, как наша артиллерия и авиация в атомы разнесли девять севших на Иволгу «маток»? Или он способен к самоподзарядке? Или у него, к примеру, независимый, почти что вечный источник питания? Ох, о таком лучше и не думать…

…От обречённой Иволги, над которой стервятниками кружили крейсеры флота, мы уходили на Каппу. Каппа-один и Каппа-два, планеты-близнецы у недалёкой (относительно) звезды нашего сектора. Чуть меньше Земли и Нового Крыма. Не слишком благоприятная экосфера, ну да выбирать не приходилось. Нас, правда, посадили на главной планете скопления, Каппе-четыре, ещё одной «сестре Земли». Здесь уже успели справиться со всяким агрессивным зверьём – и крупным, и микроскопическим. В отличие от Капп-один и два, здесь можно было ходить без дыхательных масок и без биофильтров.

Как и сказал Валленштейн, отсюда до сих пор на Новый Крым ходили рейсовые грузопассажирские рефрижераторы. Мне пора было прятать очень-очень глубоко своё командировочное предписание и влезать в дезертирскую шкуру.

Каппа-четыре сейчас гудела. Один за другим падали с неба челноки, словно подбитые птицы. Не хватало мест во флотских орбитальных госпиталях, слишком много раненых и слишком много тяжёлых. Здесь скапливалась уцелевшая техника (слишком мало), уцелевшие полки преобразовывались хорошо если в батальоны, да что там полки! От дивизии «Зейдлиц» осталось триста человек, от «Флориана Гейера» – пятьсот. Потеряв всю артиллерию, всё тяжёлое вооружение, рассеявшись по непроходимым дебрям, они поодиночке выбирались с Иволги, и я не знал, сколько времени дано было поисковым партиям, чтобы подобрать последних. И скольким придётся разделить судьбу самой Иволги…

Не стоило большого труда затеряться в обозлённой толпе. Патрули на улицах припортового квартала (где по военному времени оказались закрыты все питейные и увеселительные заведения) несколько раз проверили меня, невзирая на лейтенантские погоны, однако ничего, не придрались.

…Я шагал между пакгаузов и складов. Стандартные имперские изделия, гофрированный алюминий, непременная колючая проволока и редкие, покачивающиеся на ветру фонари. Крайне подозрительное место. Тем не менее именно здесь помещался пропускник на гражданское взлётное поле. Империя жёстко контролировала перемещения, и, само собой, покупать билет я не стал. Мне предстояло найти шкипера или суперкарго и уговорить их взять меня с собой. Нелегально.

На мне уже не было формы с черепом на рукаве. Старая, заношенная солдатская куртка – её носило почти всё дно. Удобная, прочная, и на чёрном рынке их хватало – господа интенданты, несмотря ни на какие кары и угрозы, приторговывали имуществом военного ведомства. Это тоже не менялось ни в какие времена.

Здесь, на относительно тесном запасном поле, плотно стояли корабли. Они, само собой, охранялись, но не слишком усердно – кому понадобится их взрывать? Даже интербригадам это ни к чему. Здесь, в здании грузового терминала, нашёлся, несмотря на ночную пору, открытый бар. Меня о нём предупреждали. Шкипера, высматривающего поживу, следовало искать именно там.

Мельком я подумал, что охранка, если захочет, прикроет эту лавочку очень даже быстро. Если не прикрывали – значит, нуждались в ней. Иллюзия свободы, наверное. Длинный поводок для свирепого пса.

Тем не менее я неторопливо подошёл к стойке. Сделана она была тут, как и положено, из распиленных пополам здоровенных дубовых бочек, словно из коньячных подвалов. Нельзя сказать, что на меня стали коситься, – так, поглядывали с известной настороженностью. У собиравшихся здесь наверняка имелись причины не любить имперских соглядатаев.

Нужного мне человека я заметил сразу, да и трудно было не заметить. Внешность он имел прямо-таки вызывающую, мечту оперативника, поскольку графы «особые приметы» для описания имеющихся явно бы не хватило.

Левый глаз человека закрывала самая настоящая чёрная пиратская повязка, от левого виска к губе тянулся уродливый неровный шрам, нанесённый явно не благородным эстоком или клэймором. Низ лица скрывала рыжая клочковатая борода. Всё в этой внешности казалось несколько «чересчур» – слишком уродливый шрам, слишком бросающаяся в глаза повязка, слишком яркая борода.

 
Я заказал два пива и, не спрашивая разрешения, подсел к пирату.
 

– Привет от Хьюго, – сказал я, глядя в единственный глаз собеседника.

– Привет, привет, – проворчал он, цепко оглядывая меня с головы до ног. – Хьюго предупреждал. Чернь принёс?

– Принёс, – кивнул я и аккуратно пододвинул принесённую с собой сумку к ножке стула. «Пират» не пошевелился, слегка поднял бровь, и сумку подхватил вывернувшийся из какого-то тёмного угла мальчишка. Несколько мгновений продолжалась игра в переглядушки – потом «пирату», похоже, сообщили что-то по микропередатчику. Само собой, деньги, которые я принёс, были настоящими. В мелких купюрах, разных серий и немеченые.

– Всё в порядке, – холодно проговорил мой собеседник. – Куда тебя, мил человек?

– Новый Крым, – коротко ответил я.

– Будешь там, – последовал столь же лаконичный ответ. – Завтра лайба туда пойдёт. Рон тебя проведёт. Ночь здесь перекантуешься. Мы за тобой присмотрим.

 
Я пожал плечами.
 

– Как скажете.

– Скажем, скажем… а вот только интерественно было б мне знать, откуда ты, милок, Хьюго знаешь?

– Встречались раньше. – Я слегка приподнял бровь, как бы в знак лёгкого своего недоумения.

– Когда, где, при каких обстоятельствах? – продолжался допрос.

– На Иволге. До… заварушки. Мы ползунов везли. Незадекларированных. Хьюго… помог.

(Этот самый Хьюго был прикормленным осведомителем на местной таможне. Откуда его знал Валленштейн и чем сумел запугать – я так и не узнал.)

– Ага, – прокряхтел «пират». – Уже что-то. Дату помнишь?

 
Я назвал. Пока всё развивалось точно по шпаргалке Валленштейна.
 

– Спасибо, мил человек. – Мой собеседник поднялся. – Рон! Проводи человечка. Завтра увидимся. На рассвете. Отваливаем в семь ноль-ноль. Пока, гость дорогой.

Ночь я провёл в какой-то жуткой дыре, в щели между двумя старыми проржавевшими контейнерами, забитой полусгнившей промасленной ветошью. Тем не менее я заставил себя уснуть. Меня будут проверять, само собой. Документов тут спрашивать не принято, у дна свои законы, свои методы и свои понятия.

…На рассвете за мной пришёл мальчишка Рон – угрюмый и насупленный, словно волчонок. Вопросов он не задавал и вообще слов зря не тратил – просто потряс меня за плечо и выразительно мотнул головой.

«Пират» встретил меня у выхода из ангара. Мрачный громила за его спиной молча швырнул мне ком одежды – форменный комбинезон команды техобслуживания. К ткани уже была приколота идентификационная карточка, и я поразился качеству работы – все печати воспроизведены с факсимильной точностью.

– Всё, что внутри, тоже в порядке, – заверил меня «пират». – К лайбе сейчас пойдёт техлетучка. Ты – с ними. Поднимешься на борт. А уж дальше – сам разберёшься.

– Спасибо, – искренне сказал я.

– Не за что, мил человек. Не так много желающих на этот самый Крым лететь сейчас. Того и гляди чёрные туда полезут, в порошок всё сотрут…

– Увидим, – я прищурился.

– Увидим, – легко согласился контрабандист. – Я-то увижу, мил человек, пусть даже и на экране; а вот ты, боюсь, увидишь в натуре. Как бы не пожалел потом, что за те же денежки не отправился куда-нибудь в другое место. Я бы это мог обтяпать.

 
Я покачал головой.
 

– Дело твоё. Но я капитана всё-таки предупрежу. Мне такие, как ты, деловые да спокойные, очень даже могут понадобиться. Надумаешь – вертайся. Найдётся… для тебя и тут работёнка.

– Благодарю, – сказал я. – Я подумаю.

– Подумай, мил человек, подумай… Вот твоя летучка уже сигналит. Давай, ни пуха тебе.

– К чёрту, – бросил я на прощание.

* * *

Мы с поразительной лёгкостью прошли предполётный контроль. Летучка, старый, видавший виды грузовик-мастерская, лихо подкатила под самое брюхо челнока. Мы в последний раз сунули наши карточки в сканер – невыбритый охранник мутным взглядом равнодушно следил за мелькавшими на дисплее символами.

Беспредел, подумал я. Тут не одного дезертира – целую роту вывезти можно, и никто даже не почешется. Или все просто делают свой маленький гешефт, упорно надеясь, что до них-то вот война и не докатится?

Команда расходилась по местам, не глядя на меня. Только один человек, с нашивками боцмана, сквозь зубы посоветовал мне «убраться за кожух и пристегнуться». Я не счёл разумным вступать с ним в пререкания.

…И когда уже челнок пристыковался к ожидавшему на орбите небольшому грузовику-рефрижератору, я всё ещё не мог поверить в свою удачу. Каппа-четыре осталась позади. Наводнённая войсками и полицией Каппа, где введено чрезвычайное положение!.. Либо Валленштейн постарался и здесь, либо Господь на самом деле услышал мои молитвы.

Дорогу до Нового Крыма я описывать не буду. Каким-то образом у старой рефрижераторной «лайбы» оказались в порядке все пароли и допуски. Не знаю, как навигаторы объяснялись с полётным контролем, думаю, они тоже были на содержании у одноглазого разбойника.

…Дни пути тянулись в томительном ничегонеделании. Команда меня сторонилась. Я числился каким-то старшим помощником младшего дворника или там маслосменщика – так меня занесли в судовую роль. Билет у меня, однако, оказался «с проживанием, но без питания» – приходилось грызть плитки концентратов. Тем не менее без всяких приключений мы в расчётный срок достигли Нового Крыма.

Формально Империя объявила о блокаде мятежных планет, но ни сил, ни средств осуществить это не имела. Корабли до сих пор крутились над Омегой-восемь и Иволгой, в ожидании новых «маток». Новые эскадры Флота Открытого Пространства ещё не подошли от метрополии, то есть от Внутренних Планет, включая Землю. Никто и не подумал нас остановить или проверить. Без всяких происшествий, рутинно запросив допуск для посадки челноков, наша «лайба» отстрелила четыре шаттла. На одном из них оказался и я.

Новый Крым встретил меня привычно ласковым ветром и глубоким синим небом. Скользили белые пушистые звери облаков, и трепетал на высоком флагштоке бело-сине-красный триколор. С соседнего шеста исчезло имперское полотнище, и вместо него я увидел странное знамя: жёлтый круг на небесно-голубом фоне, и на круге – чёрный силуэт летящего журавля. Очевидно, флаг новой федерации…

Челноки замерли. Настала пора выходить. Боцман, тот самый, что велел мне пристегнуться в самом начале полёта, вновь оказался рядом.

– Сейчас большой шмон будет, – негромко и зло проговорил он. – Ежели что, молчи и рта не раскрывай. Я говорить буду, понятно? Тут теперь эти интербригадовцы, у них крышу совсем сорвало… – Он махнул рукой, не желая вдаваться в дальнейшие подобности.

Шмон действительно имел место. Место имперской транспортной полиции и таможни заняли молодые крепкие ребята в наспех пошитой полувоенной форме с малиновыми петлицами на воротниках. Нас всех загнали в накопитель; за прозрачными раздвигающимися дверями четверо парней колдовали за большим стационарным сканером.

Я с некоторой тревогой вгляделся в их лица – нет, никого не знаю. И хвала небесам. Не хватало ещё только быть повешенным на собственной родине по обвинению в шпионаже.

Здесь в глаза смотрели долго, пристально и волками. Карточку совали в сканер раз, наверное, триста. Вертели так и сяк, смотрели на свет, облучали ультрафиолетом и так далее и тому подобное.

 
Потом наконец пропустили. И я оказался дома.
…Дома.
Как же я отвык от этого воздуха, от запаха моря, от полощущихся на морском ветру листьев, от гудков с натугой тянущих сети маленьких сейнеров, до сих пор промышляющих «диким ловом»; я забыл, что такое шагать по улицам Нового Севастополя без мышино-серой парадной формы или боевого камуфляжа и нагло пялиться на девчоночьи коленки – ведь я сейчас не какой-нибудь там «защитник Империи». Сейчас я просто человек. Вынырнувший в прямом и переносном смысле из смрадного болота и вернувшийся домой .
Среди немногих остававшихся у меня вещей была крошечная кожаная ладанка, которую я носил на шее, рядом с нательным крестом. Точнее, это был просто наглухо зашитый кожаный футляр с ключом. Простым металлическим ключом. Старомодным, такие почти всюду и давно вышли из употребления, уступив место магнитным или чиповым карточкам.
Идти мне предстояло недалеко. До ближайшей камеры хранения, где гражданам сдавались, в зависимости от потребности, «места» – от небольшого сейфа до целого ангара, если потребуется.
Я отпер ключом входную дверь. Отыскал нужную ячейку.
Конечно, цифровые замки и коды были б надежнее, но… наверное, мы тут немного старомодны, даже когда быть старомодным никак не рекомендуется.
Замок отпирался тем же ключом, что и вход. Разумеется, другие ячейки отомкнуть им я не мог.
Снятая незадолго до моей вербовки ячейка была почти пуста. Там лежал только один простой, дешёвый мобильник.
Я быстро набрал номер. Выждал пять гудков. Дал отбой. Позвонил снова. Ещё пять гудков. И вновь разорвал связь.
Всё.
Дело сделано.
Я не собирался искушать судьбу и таскаться по главным улицам и площадям города. Всё-таки слишком многие тут должны были помнить вступление Руслана Фатеева в ряды доблестных Вооружённых сил. Я шёл всё дальше и дальше, от центра к предместьям, не чувствуя усталости, не замечая ни голода, ни жажды, и смотрел, смотрел, смотрел…
Город изменился. Словно бы расправил плечи, сбросив постылую давящую тяжесть. Нигде не осталось даже и следа Орла-с-Венком-и-Солнцем. Я нарочно сделал крюк, чтобы зайти на Соборную площадь, к приснопамятному «Штабу гарнизона Вооружённых сил Империи, планета Новый Крым» – меня влекло туда, как в старых сказаниях злодея неудержимо тянет на место преступления.
Над мрачным зданием красноватого гранита больше не вилось красно-чёрное знамя с белым кругом посредине. Не расправлял наглые крылья заносчивый орел, позаимствованный у римских легионеров. На фасаде, над узкими щелями окон-бойниц виднелись не до конца ещё отчищенные следы копоти – здание горело, но, похоже, не слишком пострадало. У входа на ступеньках лениво устроилось трое патрульных – совсем молодые мальчишки, почти что подростки, лет по пятнадцать-шестнадцать, не больше. Видно было, что они донельзя гордились полученными карабинами. Хорошо ещё, подумал я, если из этих музейных экспонатов на самом деле можно стрелять и у них не пропилены стволы.
В самом здании, похоже, шёл ремонт. Я постоял некоторое время, понаблюдал за неспешной суетой пожилых рабочих (все как один носили на левом рукаве бело-сине-красную повязку), привычно перекрестился на золотые купола собора и…
И совсем уже собрался идти, когда вдруг подумал – а что сделалось с той блондинкой-вербовщицей? Выжила? Или нет? Сдалась ли она на милость победителей, просила ли пощады – или молча и ожесточённо отстреливалась до последнего патрона, хладнокровно послав последнюю пулю себе в висок?..
Я шагал дальше и отчего-то думал о ней. И о других, оставшихся на планете, после того как «Танненберг» ушёл с неё в дальний бросок к Омеге-восемь. Наши новокрымчане ни за что не тронули бы офицерских жён и детей, оставшихся на планете, но вот за госпожу Дариану Дарк я бы не поручился.
Сам Новый Севастополь казался праздничным и чуть ли не беззаботным. Однако среди прохожих преобладали пожилые, очень многие в полувоенном, с трёхцветными повязками на рукавах. Многие магазины, особенно торговавшие дорогой мебелью или престижными машинами, катерами и прочей техникой для богатых, закрылись. У продуктовых лавочек, так до конца и не уступивших натиску универсальных магазинов, я с удивлением увидел очереди – молчаливые очереди женщин. Ничего подобного на Новом Крыму я не помнил – и не только я. Не помнили даже неофициальные, наиболее правдивые и неангажированные «Хроники Новой России».
Я заметил, что на меня начинают коситься. Само собой – здоровый молодой парень, а без трёхцветной повязки. Что, он, значит, вроде как не с нами?..
Я поспешил убраться с центральных улиц.
…Ночь я встретил за городом. У меня хватало денег, имперских марок, однако первые же наблюдения около магазинов Нового Севастополя дали мне понять, что использовать это богатство тут нельзя. Госпожа Дариана Дарк успела ввести в обращение новую валюту.
Ну что ж, не станем искушать судьбу.
Я шагал и шагал. Остров, на котором стоит Новый Севастополь, относительно невелик: на хорошей машине за два дня замкнёшь круг по Прибрежному шоссе. Чуть в глубине от берега, в лесистых предгорьях, стоял наш дом. Час скоростной магистралью до столицы. Мама никогда не любила «шум большого города», многие богатые люди селились далеко за пределами Нового Севастополя. Я знал почти наверняка, что отец сейчас там.
Девяносто километров по родным местам, где знаешь каждую тропку, – пустяк для тренированного человека. Я одолел это расстояние за три дня. Шёл ровным, сберегающим силы шагом. Не надрывался. На четвёртый день, к вечеру (это была по местному календарю пятница) – я вышел к ограде нашей усадьбы.
Я не был тут больше двух лет. На первый взгляд – ничего не изменилось. Ухоженные газоны и альпийские горки, ровные, посыпанные жёлтым песком дорожки. Причудливые башенки и эркеры, крытые террасы – даже громадный самовар, вокруг которого собиралась вся семья в прежние счастливые времена, всё так же сверкал в лучах заходящего светила начищенными до нестерпимого блеска крутыми медными боками.
Я долго стоял, притаившись в тени кустов сирени. По усадьбе лениво бродили псы. Я узнал почти всех – за исключением одного, совсем ещё молодого. Время от времени собаки косились в мою сторону, но, само собой, не подавали голоса – ведь я же был хозяином .
Стемнело. Ночи на Новом Крыму всегда ласковые и тёплые, с недальнего моря тянет лёгким ветерком, издалека доносятся гудки громадных контейнеровозов, швартующихся в порту. Они подошли от дальних островов, привезли мороженых и живых ползунов – раз на планету до сих пор ходят «лайбы», они должны и что-то увозить обратно. Полагаю, мой одноглазый знакомый делает сейчас неплохие деньги на контрабандных ползунах, а в лучших ресторанах Берлина невозмутимые метрдотели хладнокровно отвечают завсегдатаям, высокопоставленным имперским чиновникам и придворной аристократии, что у них ничего никогда не переводится, несмотря ни на какие неожиданности.
В окнах дома не зажигался свет.
Я взглянул на часы. Пора.
…Псы радостно бросились ко мне. Завизжали, крутясь у ног и норовя лизнуть в лицо. Я позволил им это – никогда не понимал, почему люди брезгуют? Для преданного тебе существа – это едва ли не единственный способ выразить свою бессловесную любовь.
Дверь не заперта. Я одним духом взлетел на второй этаж, стараясь не смотреть по сторонам – слишком много воспоминаний бы нахлынуло тотчас.
В кабинете отца окна были плотно зашторены.
 

– Здравствуй, – сказал я, входя.

Он повернулся. Отец ждал меня в большом своём вращающемся кресле, как всегда, словно ничего не случилось.

– Здравствуй, сын, – негромко ответил он. Щелчок, вспыхнула старомодная настольная лампа, и только сейчас я увидел, как постарел за эти два года отец. Когда я уходил, он вполне мог бы сойти за моего старшего брата; сейчас, сорокасемилетний, он выглядел на все шестьдесят. – Добро пожаловать домой. Садись. Поешь? На голодный желудок говорить не пристало.

– Папа…

– Я догадывался, – печально сказал он. Потянулся в ящик, достал старую трубку, табакерку, принялся набивать, словно священнодействуя. – Тебя таки раскрыли. Попытались перевербовать. Думаю, ты согласился. Тебя послали на Новый Крым, для вида объявив дезертиром. Я прав, сын?

– Почти, папа.

– В чём же я ошибся? – Щёлкнула древняя зажигалка, сделанная из гильзы двадцатитрёхмиллиметрового снаряда авиапушки.

– Меня не раскрыли. Это личная инициатива Валленштейна.

 
Брови отца поползли вверх.
 

– Ты меня удивил, сын. Наверное, второй раз в жизни.

– А первый когда же?

– Когда ты согласился с моей идеей. И написал сценарий для того приснопамятного семейного обеда… – Отец вздрогнул.

– Но ведь всё прошло хорошо, папа. Никто не усомнился. И мама не подкачала.

– А теперь получается, что всё зря? – возразил отец. – Ох… прости меня, Рус. Я не должен встревать. Рассказывай. С самого начала.

 
Он слушал меня очень внимательно, не давая воли чувствам. Я тоже не давал. Всё-таки что-то выросло между нами после того «семейного совета», слова были сказаны, пусть даже их придумал я сам. И я, и отец – мы оба делали сейчас вид, что целиком и полностью поглощены нашим делом .
Я рассказывал отцу о Зете-пять и детях-перевёртышах. О миллионах лемуров, что бестрепетно шли на стену нашего огня и гибли – бездарно, бессмысленно, бесцельно…
 

– Не бесцельно, – хмурясь, прервал меня отец. – Они тоже учились. Пробовали разную тактику. Лемуры – существа общественные, к сожалению, легко поддающиеся действию достаточно элементарных психотропных средств. А потом вводится внешнее управление… – Он сухо засмеялся. – Полагаю, та тварь с антеннами… Вообще же, – по лицу отца пробежала тень, – я вижу, мне придётся тебе многое рассказать… очень многое.

– Я чего-то не знал, отец? – резко спросил я. – Ты отправил меня на это дело, не сказав всего?

– Да, сын, – отец пыхнул трубкой, расцвёл тёмно-алый бутон слабого огонька. – Я тебе всего не сказал. Я надеялся… по нашей русской привычке… что пронесёт, что кривая вывезет. Ан нет, не вывезла. – Он сердито пристукнул рукой по полированной столешнице.

– Папа, – сказал я как можно спокойнее. – Будет, наверное, лучше, если ты расскажешь мне, в чём дело. В конце концов, я имею право знать…

Отец как-то странно взглянул на меня. Словно пытался понять, в чём тут подвох.

– Есть такие права… которыми лучше не пользоваться.

– Я рискну, – сказал я. Меня начинал злить этот словесный пинг-понг. Когда мы только задумывали дело , между нами всё обстояло совершенно по-другому. Тогда мы были друзьями, равными. А сейчас я понимал, что отец сам лишь приглядывается, присматривается ко мне, точно проверяет, что можно мне говорить, а что нельзя… да нет, глупости! Неужто он может думать, что меня перевербовали?

– Хорошо, – помолчав, сказал отец. – Я действительно надеялся, что это вылезет наружу… но раз так, то….

 
Он казался холодным как лёд.
 

– Папа, – попытался я вновь. – Пойми, что я…

Отец резко поднял голову. Я с удивлением заметил в его глазах чуть ли не враждебность.

– Хорошо, – отрывисто бросил он. – Слушай, как это было… Биоморфы – это…

– Прости, что?

– Биоморфы. Мы так называли их, когда случайно обнаружили на Новом Крыму, в Сибири…

 
Мне показалось, что пол проламывается у меня под ногами.
 

– Что?!

– Мы нашли то, что впоследствии было названо «биоморфами», – терпеливо повторил отец. – Мы были молоды, наивны, Новый Крым ещё только осваивался… Вроде бы и немного времени прошло, а смотри-ка, на всей планете свободого местечка нет. Мы стали экспериментировать. Очень скоро я, в частности, понял, какая это жуткая вещь. При большом старании, казалось мне, можно было б сделать и солдата… идеального солдата.

– Погоди, – я стиснул голову руками. Мысли скакали упившимися кроликами. – Когда вы это сделали? Когда нашли? Где исследовали? Как установили, что…

– Я расскажу, – прервал меня отец.

И рассказал. Короткими, чёткими фразами, словно выступая перед советом директоров или ежегодным собранием акционеров.

…Биоморфы нашла собака. Пёс моего отца по кличке Узнай. Серые шары, сваленные в глубокую яму, аккуратно прикрытую лапником. Не таинственный саркофаг, не храм Древних в глубине гор – самая обычная яма, судя по всему, не столь уж давно выкопанная. Лапник был сломан не больше трёх-четырёх дней назад, определили они. Дариана Дарк, тогда совсем молоденькая, начинающая террористка, первая настояла, чтобы заняться ими вплотную. Несколько лет втайне, под прикрытием совершенно других тем, в новокрымском и ещё ряде других университетов на удалённых планетах шли работы. И с самого первого дня исследователям улыбалась удача. Результаты экспериментов неизменно оказывались чёткими и однозначными, всё получалось, не было проблем ни с сиквенсом, ни с клонированием, ни с экспрессией, ни с тестированием белок-белковых взаимодействий. Словно кто-то очень хотел, чтобы у молодых исследователей всё получилось.

Это была заря нового Сопротивления, как пафосно говорили тогда. Оно создавалось тогда разом на многих пограничных планетах, ещё не утративших своих вольностей, ещё не подпавших под железную имперскую пяту, ещё не существовало тотального и всеобъемлющего контроля, ещё бороздили космос независимые торговцы; тогда на границах заселённого людьми пространства ещё допускались многие вольности.

Биоморфы удалось переправить в различные университеты. Исследования затянулись; однако Дариане Дарк удалось тогда практически невозможное – она обеспечила полную секретность всего этого дела. Мало кто понимал, над чем в реальности он работает.

 
Их было всего пятеро, кто понимал, что на самом деле они обнаружили. Дариана Дарк на этой операции завоевала себе изрядный авторитет. Дерзкая, смелая и решительная, она тем не менее после этого как будто бы отошла от «проблемы биоморфов», занялась открытым террором, стала кумиром множества юнцов и девчонок на «независимых» планетах, что одна за другой оказывались в те годы под имперским сапогом.
 

– Если б мы знали… – отец ударил себя кулаком в ладонь. – Сказать по чести, она обвела тогда вокруг пальца всех, даже меня. Никто не верил, что ей… и её фракции когда-нибудь могут понадобиться биоморфы. Исследования шли своим чередом; они всё быстрее переходили, так сказать, в общетеоретическую сферу: каково происхождение биоморфов, как они очутились на Новом Крыму, являются ли они артефактами природного или иноземельного происхождения, какие условия могли обеспечить их возникновение, и так далее и тому подобное. Ну, знаешь, обычные пиайские note 19Note19
  19


[Закрыть] разговоры…

 
Я знал.
 

– Дариана не устраивала, что называется, поножовщины. Она тихо и без лишнего шума заполучила нужное количество активного ингредиента, как мы тогда называли биоморфы. Она никого не убирала, она вообще изо всех сил делала вид, что ей нет никакого больше дела до нашей находки – мало ли артефактов, совершенно бесполезных для великого дела освобождения! Короче, она сделала всё, чтобы сбить нас со следа. И мы поддались. К тому же у нас хватало собственных проблем. Никто так и не научился штамповать из этого биороботов, покорных и бесстрашных, – отец тяжело усмехнулся. Рот его скривился в гримасе. Словно он сейчас ненавидел самого себя.

– Так, папа, это что же, Тучу и всяких прочих «маток» придумала тоже Дарк? – поразился я.

– Ты забыл, что ещё не успел рассказать мне об этом? Давай-ка, ты молодой, дай перекурить старику. Говори!

…Я рассказал. О степях и горах Омеги-восемь. О пещере и истоке. О Туче, гибнущих вертолётах, ответном ударе Тучи, о нашем бегстве. О плене (отец дёрнулся) и, наконец, – о реакторе.

Пальцы отца вцепились в подлокотники. Он чуть приподнялся, прямо-таки буравя меня взглядом.

А я, как говорят в романах, «словно вновь переживал те ужасные мгновения». Видел лицо Дальки, которую Дарк собиралась в тот миг «повязать кровью», слышал как со стороны свой собственный голос, слышал короткий свист воздуха в ушах, чувствовал липкую тёплую слизь, обхватившую тело…

– И они не тронули тебя… – мёртвым голосом проговорил отец.

– Не тронули. Только почему у тебя взгляд такой? Ты что-то знаешь? Папа!

…Наверное, он смог бы ещё долго отнекиваться и запираться. У меня ведь не было никаких доказательств, одни только подозрения. Смутные и нечёткие.

– Юра, скажи ему, – раздался у меня за спиной голос мамы. – Скажи, скажи. Он сильный и хороший мальчик. Он достоин.

– Мама?.. – пробормотал я. Уж её-то здесь никак не должно было быть!

– Я, пожалуй, сама скажу, – резко ответила она, шагнув ко мне. – Руслан, мы… я…

– Попытка создать идеального солдата была предпринята, – прошептал за спиной у меня отец. – Мы одни, кто понял, что нужен наш, человеческий, геном…

– Мы одни, кто случайно подобрал стимуляторы, – глядя прямо мне в глаза, проговорила мама. – Мы одни, кто понял – зародыш нуждается в материнской утробе, чтобы выжить. И мы…

– Создали тебя, – простонал отец. – Сперма… яйцеклетки…

– А потом я вынашивала тебя. Девять месяцев. И рожала. Как положено, в муках. Ты – человек, Руслан, ты мой сын. Но в тебе и плоть биоморфа.

…Наверное, так может говорить только мать. Она смотрела на меня, и я понимал – всё, сказанное здесь, сейчас, – чистая правда.

 
…Господи, да как же такое возможно?.. Беременность…
 

– Ты не забыл, что я по образованию ещё и неонатолог? – мама.

 
…Я не человек… я не человек…
 

– Ты человек! – хлестнул её голос.

…Я биоморф. «Амёба», каких мы жгли из огнемётов. Человеческий геном… как? Отчего? Нет…

 
Рванулся навстречу лицу спасительный пол.