Текст книги "Империя превыше всего. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Ник Перумов

* * *

Надо сказать, место, где стоял город, производило сильное впечатление. Нигде не осталось ничего. Просто ничего. Огненная волна снесла и дома, и деревья, и дороги – всё, до чего только смогла дотянуться. Похоже, пилоты бомбардировщика специально целились в наш «культурный центр», от которого осталось только озеро расплавившегося кирпича.

Армию лемуров словно корова языком слизнула. Хорошая такая корова, увесистая, на сто тысяч тонн тротилового эквивалента, с языком из чистого ядерного огня, от которого не убежишь и не скроешься.

Мы оставили пепелище позади, а вокруг уже разбивали кордоны отряды оцепления, уже спешили в горячую зону дезактиваторы в тяжёлых, проложенных со всех сторон свинцом скафандрах и забронированных на манер древних мониторов танках. Нам тут было делать нечего – соседние леса опустели, и никакая разведка не могла обнаружить ни одного лемура. Чудовища тоже куда-то все скрылись.

Пока мы сидели под развалинами, флот успел перебросить сюда чуть ли не целый армейский корпус. Три полнокровные свежие дивизии, два артполка, два сапёрных полка, специальный антирадиационный полк, строители, врачи, трапперы из местных ополченцев и так далее и тому подобное. «Танненберг» получил приказ «отбыть по месту постоянного базирования». Мятеж – если это на самом деле был мятеж – затих словно бы сам собой. Не столь уж большое число «граждан Империи», поселившихся на Зете-пять, полностью вывезено. Начато строительство военных городков. Отныне тут будет базироваться настоящий, большой гарнизон.

 
Разумеется, мы получили свою долю висюлек на мундиры.
…Батальон стоял в торжественном строю. Прямо за нашими спинами возвышались крашенные пожухлым кое-где маскировочным зелёным цветом боты. На орбите нас ждала «Мерона» и отдых.
Мы не сменили полевого камуфляжа на парадную форму. Мы только сняли броню.
При полном параде был только командир полка. Господин майор… нет, уже не майор – оберст-лейтенант Иоахим фон Валленштейн. Рядом с ним знамённая группа – вьётся на свежем ветру Зеты-пять красное знамя, в середине – белый круг, а в нём расправляет крылья Орёл-с-Венком-и– Солнцем.
Печатает шаг почётный караул, и идёт в окружении подтянутых офицеров свиты сам господин генерал-оберст Пауль Хауссер, командующий Вторым десантным корпусом, в который как раз и входили дивизии «Лейбштандарте», «Мёртвая голова» и «Дас Райх». Вместе с ним и командиры дивизий: «Лейбштандарте» – генерал-майор Висч, «Дас Райх» – генерал-лейтенант Крюгер и командир нашей собственной «Тотенкопф» бригадный генерал Присс.
Странно. Второй десантный корпус не высаживался на Зете-пять, как мы уже знали. Флот перебросил сюда Сорок восьмой моторизованный корпус под командованием генерал-оберста Отто фон Кнобельсдорфа, в составе 3-й и 11-й танковых дивизий плюс ещё панцергренадёрская дивизия «Гроссдойчланд», ну и ещё те полки, о которых я говорил выше. Та ещё группировка. Они собрались зачищать всю планету? Но для этого нужны настоящие охранные дивизии, как печально знаменитая «Галичина», а не армейские танкисты, которые, может, и умеют брать укреплённые мятежниками города, как тот же самый Утрехт, но совершенно беспомощны в лесной войне.
Впрочем, это уже не моё дело. Я что, сочувствую этим бандитам в Feldgrau? Чем больше их тут поляжет, тем лучше. Для Нового Крыма и вообще для всех, ещё мечтающих о свободе.
Нам скомандовали «Смирно!» и «Равнение на середину!». Генералы и их свита остановились напротив знамени «Танненберга», в свою очередь отсалютовали ему. Повернулись к нам.
Хауссер вышел вперёд. Поджарый, совершенно седой, лицо прорезано глубокими щелями морщин, словно противотанковыми рвами.
 

– Зольдатен! Доблестные воины «Танненберга»! Верные слуги Его Императорского Величества! Я хочу поблагодарить вас за службу. Вы столкнулись с противником, превосходившим вас численностью в сотни тысяч раз. Но вы не дрогнули. Вы не опозорили славных знамен Империи, что реют сегодня над вашими шеренгами.

Во-во, подумал я. Взвейтесь да развейтесь. Интересно, жил ли на свете хоть один генерал, что умел по-человечески говорить со своими солдатами? Наверное, даже знаменитый Гай Юлий перед строем своего любимого Десятого Железного легиона произносил столь же напыщенные и глупые слова.

Солдаты порой бывают милосердны, как дети. Жаль только, что милосердие их направлено не на тех, на кого надо.

Потом было сказано ещё много всякой ерунды. Я слушал, и скулы мои каменели от ненависти. Я уже не мог ненавидеть Мумбу, Ханя, Джонамани или Микки, но эту имперскую сволочь с витыми генеральскими погонами на полевой форме, надетой словно в издёвку над нами, рядовыми, сделавшими всю работу, – их я ненавидел чистой и незамутнённой ненавистью.

…Стали выкликать имена. К генералам подался вперёд изогнувшийся от усердия адъютант с ящичком, где лежали награды.

 
И первым выкликнули…
 

– Ефрейтор Руслан Фатеев!

Это я. Моё имя. На общеимперском оно звучит дико и покорёженно. Но это моё имя. И ноги мои сами начинают печатать шаги по бетонным плитам взлётного поля. И я, я, Рус, чётко останавливаюсь в положенных двух шагах от смотрящего на меня с усмешкой Хауссера, вскидываю руку в старом и злом приветствии, дошедшем до наших времен ещё из эпохи легионов великого Рима.

– Ефрейтор Фатеев, за мужество и стойкость при выполнении воинского долга, за храбрость – Железный крест третьей степени с дубовыми листьями. И досрочное производство в чин обер-ефрейтора.

Генерал Хауссер смотрел на меня. И я смотрел на него. У меня не было оружия, но, клянусь, я убил бы его голыми руками. И его, и троих других генералов, прежде чем меня успели бы изрешетить.

Так почему же я этого не делаю? Почему помимо собственной воли отвечаю, что я служу Его Величеству кайзеру и великой Империи? Почему не вцепляюсь в тянущуюся ко мне с презренной железкой руку генерала, выламывая её так, чтобы в один миг затрещали бы кости? Я могу это сделать. Я умею. Клаус-Мария Пферцегентакль мучил меня не зря…

Но я ничего этого не делаю. Я вновь салютую в ответ на «Поздравляю, солдат», чётко поворачиваюсь и возвращаюсь в строй. На правой стороне маскировочной куртки покачивается в такт шагам чёрный железный крест с тонкой белой каймой и бронзового цвета дубовыми листьями, охватившими его снизу и с боков.

Высокий имперский орден. И сразу третья степень. Обычно сперва дают только четвёртую. И ещё одна треугольная нашивка на рукав. Обер-ефрейторы – становой хребет армии…

 
Что, Рус, ты гордишься этим? Ты гордишься наградами врагов?..
Дай ответ. Дай ответ самому себе. Чего ты боишься, чего стесняешься? Никто, кроме Небесного Всеотца, не услышит тебя. Молчишь, Рус?.. Молчишь. Молчишь…
…Награды получили многие. Господин лейтенант в том числе. Из моего отделения крест четвёртой степени без листьев дали Ханю, Микки и Фатих получили медали «За отвагу» вместе с первым чином «обер-десантника». Вообще наш взвод оказался самым богато украшенным. Что, собственно говоря, и неудивительно. Другие не сидели пять дней под завалами.
…На пути домой команда «Мероны» выставила пиво. Как говорится, пей от пуза. Можешь даже напиться. Хотя лучше приберечь запал для Сибири и девочек-феечек. Нам полагаются приличные боевые, и, само собой, казначей «Танненберга» с чисто немецкой пунктуальностью уже прокредитовал наши счета. Ещё один закон десанта – боевые не задерживают ни на один день. Деньги ждут солдата, едва он ступит на землю базы. Будет на что гульнуть.
Всё моё отделение стояло на ушах. Недолго думая, я назначил Ханя своим помощником-заместителем, написал ему представление на ефрейтора, которое наш лейтенант подмахнул с удивительной быстротой. Хань с чисто китайской мудростью принял бразды правления, а я…
А меня на второй день пути вызвал к себе командир батальона. Господин обер-лейтенант Иоахим фон Валленштейн.
Тут уже пришлось наводить парад по классу «А».
В просторной, но спартански просто убранной каюте Валленштейна сидели мой лейтенант, сам господин новоиспечённый оберст-лейтенант (то есть подполковник) и уже знакомый мне по Кримменсхольму секурист непонятного звания. Прошлый раз он надевал погоны риттмейстера, а сейчас носил простой чёрный комбинезон танковых войск, но без знаков различия.
 

– Обер-ефрейтор Фатеев по вашему приказанию…

– Отставить, – Валленштейн поднялся, обошёл вокруг стола, в упор взглянул на меня. – Поздравляю с наградой, солдат.

– Рад стараться, господин оберст-лейтенант!

– Без чинов, обер-ефрейтор… Фатеев. Садись. Ты показал себя настоящим молодцом-десантником. Вслед за твоим лейтенантом повторю – побольше бы таких солдат. Тогда Империи не страшны были бы никакие Чужие, – Валленштейн хлопнул меня по плечу. – Садись. Мы хотим послушать твои соображения. По поводу тех тварей, с которыми мы столкнулись на Зете-пять.

 
Секурист ободрительно кивнул.
 

– Говори, Фатеев. Мы пришли к схожим выводам. Но мы всегда стараемся выслушать свидетелей как можно подробнее. Что ты говорил о биологической войне?

 
Я взглянул на лейтенанта. Тот коротко кивнул головой.
Не вдаваясь в подробности, я сказал, что, по всей видимости, мы столкнулись с противником, практикующим биологическую войну. Специализированные организмы, способность к репродукции их в огромных количествах, кардинально перестроенный метаболизм, совершенно ясно, что новый тип генной регуляции, очевидно – новые, неизвестные нам катализаторы ферментативных реакций плюс очень небольшой индивидуальный «запас прочности» каждого такого создания. Иными словами, как я уже упоминал, они быстро «сгорают». Бойцы-однодневки. Накопление опыта каждым индивидуумом невозможно и несущественно, знания аккумулирует популяция. Невольно я вспомнил о схожем с богомолом существе, которое я подстрелил из гранатомёта. Из-за длинных антенн его так и тянуло поименовать «наводчиком» или «корректировщиком».
Сказал я и о том, что, по моему мнению, если наш противник способен к самообучению (а он наверняка способен) – он пойдёт по пути миниатюризации своих «боевых средств». Сперва, очевидно, спустится до вирусов и патогенных бактерий. Но скорее всего стабилизируется на уровне пчёл, ос или шмелей.
Меня слушали внимательно, не прерывая. Фон Валленштейн самодовольно поглядывал на секуриста – вот, мол, какие у меня обер-ефрейторы, так сразу и не подумал бы, что русский, что не «стержневой нации» человек…
 

– А как же дети? – дождавшись, пока я выдохнусь, спросил секурист. – Дети, которых ты подстрелил в Кримменсхольме? Псионические способности противника как вписываются в твою картину?

Я покачал головой. История с детьми на самом деле не лезла в рамки какой-либо теории. Если дети были настоящими, а щупальца нам просто привиделись – то почему бы просто не отдать нам приказ перестрелять друг друга? Для чего такие сложности? Универсальный закон стратегии – простота и рациональность. Рациональности я в данном конкретном случае не видел.

– У нас есть свои предположения, – сказал секурист, вальяжно закидывая ногу за ногу. Я увидел, как поморщился Валленштейн. – И первое из этих предположений… Скажи, обер-ефрейтор, ты не думал, что под ментальным контролем были не дети, которым наш неведомый неприятель отдаёт псионический, невербальный приказ на сверхчувственном уровне, – а ты и твоё отделение? Что вам приказали увидеть то, что вы увидели?

 
Я пожал плечами.
 

– Господин риттмейстер, нам можно внушить, что у ребёнка щупальца вместо рук. Но я не верю, чтобы эти детские руки сумели бы продавить кевларовый воротник брони. Гарротой его так просто не возьмёшь.

– И поэтому?.. – ласково подбодрил меня секурист.

Лейтенант выразительно кашлянул, фон Валленштейн нахмурился, уже не считая нужным скрывать своих чувств.

– И потому я не верю, что эти дети были детьми, – твёрдо закончил я. – Почему бы не предположить, что…

– Не заговаривайся, обер-ефрейтор, – поморщился секурист. – Ты, конечно, не хочешь сказать, что мы вынесли своё суждение, потому что наш, – он усмехнулся, – наш «неприятель» исказил показания приборов и данные тестов, так что мы приняли чудовищных монстров за тела невинных детей?

 
Я подумал, что для научного диспута место выбрано немножко неудачно.
 

– Не могу знать, господин риттмейстер! Говорил, что думаю, – по-уставному выпучив глаза и вскинув голову, отрапортовал я.

– Гм, Карл… – прокашлялся уже и Валленштейн.

– Что, Иоахим? – резко повернулся секурист. – Убиты дети. Их родители уже подали петиции со всеподданнейшей просьбой покарать злодеев. Как ещё можно им объяснить смерть их детей от пуль?! Лемуры огнестрельным оружием не обладают. Ты, обер-ефрейтор, – голос риттмейстера зазвенел, – ты с Нового Крыма. Ты неблагонадёжен. Как и все твои, гм, соплеменники. И я утверждаю – ты намеренно убил этих детишек. Движимый ненавистью к «стержневой нации», опоре нашей славной Империи.

– Господин риттмейстер! – Теперь звенел сталью уже и голос Валленштейна. – Если вы выдвигаете обвинения в адрес моего обер-ефрейтора…

– Если бы выдвигал, господин подполковник, мы бы уже разговаривали с ним в других обстоятельствах и в другом месте, – мрачно огрызнулся секурист. – Мне было важно проверить мои предположения. Я же вас предупреждал. Разве не так?

– Так, но…

– Тогда, с вашего разрешения, я закончу, герр оберст– лейтенант. Так что, обер-ефрейтор? Ты продолжаешь настаивать? Я ведь могу на самом деле выдвинуть против тебя обвинения, и тогда…

Он выразительно выложил на стол пару звякнувших никелированных наручников. Старого образца, такие давно уже не применяются в войсках.

– Господин риттмейстер, я невиновен. Но я не сомневаюсь, вы поступите так, как вам велят долг верноподданного Империи и честь офицера.

Сексоты, охранка и им подобные очень любят, когда им напоминают об офицерской чести. Трусость в таком случае очень легко скрыть под маской благородства и милосердия.

Но этот секурист, может, и сволочь – однако вот трусом он точно не был. Он только усмехнулся в ответ на моё высокопарное заявление.

– Обер-ефрейтор, дело о твоём поступке пошло в производство. Мы не можем игнорировать петиции верноподданных нашей великой Империи. Так что мы с тобой ещё поговорим… после. А пока можешь идти. И подумай как следует, что ты скажешь дознавателям, когда мы вернёмся на базу. Можешь идти.

– Обер-ефрейтор, останьтесь, – ледяным голосом вдруг сказал Валленштейн. – Господин риттмейстер, мне кажется, ваши непосредственные обязанности требуют вашего присутствия в помещении аналитического отдела. Не смею больше вас задерживать, господин риттмейстер.

Я ожидал, что секурист начнёт злобно шипеть и грозить Валленштейну последствиями, однако риттмейстер только рассмеялся.

– Разумеется, герр оберст-лейтенант. Разумеется. Тем более что я выяснил уже всё, что хотел. – Он полез в карман, выудил плоскую серую коробочку, перемигивавшуюся многочисленными разноцветными светодиодами. – Нет-нет, господа, не волнуйтесть. Наша беседа не записывалась. Это не регистратор, а, с вашего позволения, пробник. Тестер. Меня интересовал ваш обер-ефрейтор, а теперь я удаляюсь. С вашего разрешения, господин подполковник… господин лейтенант… – Он небрежно вскинул руку в салюте и шагнул за порог.

Несколько мгновений в каюте царило молчание. Почти что похоронное, иначе и не скажешь. Фон Валленштейн мучительнодвигал шеей и кадыком, словно ему нестерпимо жал туго накрахмаленный воротничок. Я ещё ни разу не видел командира полка небрежно или неаккуратно одетым. Даже полевую камуфлированную броню он ухитрялся носить так, словно это был вечерний фрак.

Мой лейтенант сидел с таким выражением, словно только что упустил преступника, покушавшегося на священную особу Его Императорского Величества кайзера.

– Обер-ефрейтор, – наконец заговорил Валленштейн. – Мне не нравится вся эта история.

– Мне тоже, герр оберст, с вашего разрешения.

– Я ещё не герр оберст, так что давай без лести, парень. Ты заслужил Железный крест, ты дрался как настоящий десантник. Но что за история с детьми? Я читал отчёты. Контрразведка любезно переслала мне копии. Я знаком с твоими показаниями. Но я не понимаю, для чего Карлу потребовалась эта мизансцена.

– Он проверял… – подал голос лейтенант.

– Проверял… что проверял? Не кинется ли на него обер-ефрейтор? Слушай, Рус. Ты хороший солдат. Я не слишком люблю господ из контрразведки. Это не секрет ни для кого в «Танненберге», в том числе и для них самих. Я постараюсь прикрыть твой тыл. Но скажи – тогда, в деревне… ты был полностью убеждён, что имеешь дело с монстрами?

– Так точно. Любое иное объяснение натыкается на бритву Оккама и потому непригодно для серьёзного анализа.

 
Подполковник и лейтенант переглянулись.
 

– Ты считаешь, что контрразведка ошиблась со своими тестами? – медленно осведомился Валленштейн.

 
Я позволил себе пожать плечами.
 

– Я могу представить, что мы все стали объектом какой-то операции сил безопасности, находящейся далеко вне пределов секретного допуска даже для вас, господин оберст-лейтенант.

 
Валленштейн хмыкнул.
 

– Соображаешь, обер-ефрейтор… Ладно, служи и ничего не бойся. Я тебе верю. На твоём месте я поступил бы точно так же. Если кто-то посягает на моих солдат, он автоматически становится неприятелем, а с неприятелем надо поступать согласно уставу, то есть уничтожать, в случае если он продолжает оказывать сопротивление. Разрешаю идти. А ты, лейтенант, присмотри за обер-ефрейтором. Штази нечего делать в моем батальоне.

 
Я поднялся и отсалютовал.
 

– Иди служи, обер-ефрейтор, – повторил Валленштейн. – Ты хорошо начал. Желаю так же продолжить.

 
Я молча склонил голову.
 

* * *

Я вышел из каюты. С шипением закрылась дверь. Я не успел сделать и пару шагов по коридору, как…

 
Услыхал голоса. Внутри. Сквозь звуконепроницаемые переборки и изоляцию. Говорили Валленштейн и мой лейтенант, и говорили они обо мне.
– Руди! Ты понял, зачем Карл…
– Он его проверял, Иоахим.
Между собой офицеры «Танненберга» действительно общались без чинов, причём все называли друг друга по именам, независимо от возраста, положения и заслуг.
– Считаешь меня идиотом? Разумеется, он его проверял. Вопрос только, на что?
– Фатеев русский. С Нового Крыма. Планета на подозрении, Иоахим.
Валленштейн фыркнул.
– Это я и сам знаю. И поверь, Руди, знаю поболее твоего. В чём Карл может его подозревать?
– На Новом Крыму давно циркулируют слухи об организованном подполье…
– Может, ещё поучишь меня батальоном командовать, Руди? Кому сводки на стол кладут – мне или тебе? Конечно, я знаю о подполье. И об их боевых дружинах тоже знаю. Это неизбежно и пока неопасно. Пусть выпускают пар. Тем более, если начнём их арестовывать, неизбежно создадим ореол мучеников, и так далее и тому подобное.
– Может, в подозреваемых числится отец Фатеева?
– Наконец-то я могу показать, что быть командиром батальона лучше, чем командиром взвода! – усмехнулся Валленштейн. – Нет, его отец чист. Юрий Фатеев поставляет нам морепродукты отличного качества и по низкой цене. Не заигрывает, не втирается в доверие. Просто ведёт бизнес. Если ты забыл, Руди, именно благодаря возглавляемым Фатеевым «умеренным» нам удалось избежать партизанской войны на планете. Нет. Фатееву-старшему нужны связи, покровители… так что в списках подозреваемых его нет. Как и Руслана Фатеева, Руди.
– Отрадно слышать…
– Карл знает всё это не хуже нас с тобой. И при этом…
– Устраивает цирковое представление.
– Верно. Начинает с вполне мирного разговора, а затем…
– Может, всё-таки это на самом деле связано с Кримменсхольмом?
– Каким образом?
– А что, если Карл и иже с ним решили, что Фатеев и его отделение были-таки под контролем? Под контролем Чужих? И остаются по сей день?
– А какой смысл тогда молчать? И почему он просил не приглашать Мёхбау? Почему только мы? Командиру твоей пятой роты сам бог велел присутствовать при подобном разговоре.
– Гауптманн Мёхбау любит контрразведку ещё меньше нашего…
– Возможно. То есть твоё предположение – Фатеев под контролем и контрразведка прорабатывает эту версию?
– Не могу придумать ничего лучше, Иоахим.
Что-то щёлкнуло, клацнуло, словно прикрылась неплотно задвинутая дверь, и голоса стихли. Я стоял в коридоре, шатаясь, словно пьяный. Как такое возможно? Никакие голоса не пробьются через керамическую броню! Никакие и никогда! Это вне пределов здравого смысла, и никакая изощрённая метафизика тут не поможет.
Два объяснения. Или дверь в каюту на самом деле неплотно была прикрыта, или… Да нет, нет, второе – просто чушь. Не станет контрразведка устраивать столь сложных фокусов, да и не поздоровится ни лейтенанту, ни самому оберст-лейтенанту, если такие их разговорчики дойдут до кого следует …
 
 
Признаюсь, я ожидал от господина риттмейстера ещё каких-то гадостей. Вёл он себя действительно странно. Начал за здравие, кончил… Я попытался было поговорить с лейтенантом, но Рудольф был мрачен и даже «без чинов» не скомандовал, что являлось несомненным признаком отвратительнейшего настроения.
Тем не менее никаких громов и молний на мою голову не обрушилось. Разве что господин штабс-вахмистр, получивший орден «Мужества и чести» второй степени (в дополнение к уже имевшейся третьей), решил провести со мной профилактическую работу, чтобы я не возгордился от нежданно-негаданно свалившейся на меня награды. Так что на время я даже обогнал по числу «воспитательных нарядов», то есть нарядов «без занесения в личное дело», бедолагу Раздвакряка. Который тем не менее, как получивший ранение в боевой обстановке, удостоился соответствующего значка, на солдатском жаргоне именуемого «кость в пасти».
Но это меня уже не трогало. Случившееся не отпускало, услышанное в коридоре заставляло память снова и снова возвращаться к происшедшему – и я не находил никакого рационального объяснения, кроме как самого простого: неплотно закрытая дверь.
Не скрою, в дверь ко мне стучались и другие объяснения. Но их я настойчиво гнал от себя.
«Мерона» достигла Нового Крыма строго по расписанию. Ничего не случилось с нами во время прыжка, не перегрелись надрывавшиеся на пределе реакторы, не отказала защита, не свалился на нас неведомо откуда истребитель Чужих. Мы вывалились обратно в обычное пространство в нескольких часах хода от родной планеты.
Нас уже ждали. Местная имперская телесеть вовсю передавала приветственные адреса, обращения и телеграммы. Выступали политики, бизнесмены, банкиры – те, кого на Новом Крыму было принято причислять к «умеренным», сторонникам мирной интеграции в Империю. Я со страхом ждал появления отца, но Бог миловал. Как было сказано, «лидер унионистского большинства в Думе Нового Крыма депутат Юрий Фатеев находится в деловой поездке и временно недоступен для комментариев».
Потом была высадка. «Мерона» оставалась на орбите, слишком громоздкая, слишком неуклюжая, оставляющая слишком грязный радиоактивный след, чтобы опускаться на поверхность планеты.
Клаус-Мария лично проверял нас перед тем, как взвод должен был покинуть транспортный бот.
 

– Запланировано торжественное шествие, обезьяны гамадрильные, – гудел он, прохаживаясь вдоль строя. – Первое в вашей жизни прохождение в строю батальона, под знаменем, с отданием чести господину рейхскомиссару нашего сектора господину Тодту. Если хоть одна свинская скотина собьётся с ноги или недостаточно высоко будет тянуть носок, так и знайте – вешайтесь лучше сразу. Лично сгною.

Я не обращал внимания. Дурак Клаус не способен мне помешать. Если надо, я стану чемпионом батальона по чистке сортиров. Да что там батальона! – всей дивизии или даже корпуса. Всё это значения не имеет. А имеет – только то, что я увидел и понял там, на затерянной Зете-пять.

К тому времени я уже успел поговорить со многими. Моё отделение смотрело мне в рот, и на них я мог в какой-то мере положиться. Осторожные расспросы солдат из других взводов дали новые детали случившегося.

…Конечно, нашему взводу повезло особенно. Именно мы нарвались на «чудовищ». Именно мы оказались в Ингельсберге, когда началась лемурья атака. Остальным выпали более рутинные дела. Но кое в чём все рассказы сходились – у убитых поселенцев, у всех до единого, отсутствовали опознавательные жетоны и все найденные тела носили следы частичного поедания. Лемуры вообще слыли вегетарианцами. Никогда доселе их не замечали в употреблении мясной пищи. Значит, или что-то очень сильное сдвинуло их, как говорится, «по фазе», или все наши прежние данные о них были неверны. Учитывая давность контакта, многочисленные исследования, нам пришлось бы предположить, что либо сотрудники постоянно действующей ксенобиологической экспедиции на Зете-пять были «под колпаком», либо…

Мне, если честно, больше нравился первый вариант. Так у нас оставались какие-то шансы.

Почти всюду сопротивление лемуров удалось подавить легко. И повсюду они предпочитали рукопашным схваткам луки, пращи и самострелы. Вполне, кстати, разумно. Наталкиваясь на плотный огонь (а остальные роты «Танненберга», кадровые роты, превосходили нас в выучке не то что на голову, а, наверное, на все пять), лемуры немедленно отходили. Они понесли потери, но потери эти были несравнимы с тем, что произошло под Ингельсбергом.

По словам солдат, это была обычная операция. И даже не слишком трудная. Так что, если б не «чудовища», осада и «сидение», не видать бы мне Железного креста как своих ушей.

 
Проклятая железка жгла мне грудь.
…Торжественную встречу нам, само собой, устроили. По такому случаю на «Невском проспекте» впервые нарушили негласную традицию – феечки визжали и прыгали в одних рядах с почтенными и благонравными офицерскими жёнами.
Они на самом деле визжали и прыгали, размахивали руками и бросали нам под ноги цветы. По случаю праздника и ввиду наличия присутствия господ офицеров феечки оделись поскромнее. Но всё равно – задолго до трибуны, где возвышалась монументальная фигура господина рейхскомиссара (большая шишка, один на целых десять обитаемых планет, включая и злополучную Зету-пять), моё отделение принялось пялиться на девчонок, беззастенчиво раздевая их глазами.
Я услыхал злобное шипение Клауса-Марии и гаркнул на своих. Не подействовало. Особенно выделялся, как обычно, Раздвакряк, выкативший зенки на молодую даму совершенно монументальных форм, настолько монументальных, что бедолага Кряк едва ли дотянулся бы ей и до плеча. И вопил он ей в ответ какой-то бред вроде «Пусечка! Лапочка! Милая!» и так далее.
Пришлось слегка нарушить строй и сунуть Селезню кулаком под рёбра. В отличие от слов это подействовало. Как сказано в одной мудрой старинной книге, «насилие разрешило больше конфликтов в человеческой истории, чем все остальные методы, вместе взятые». Воистину так!..
Я старался гнать от себя эту мысль, но Гилви всё-таки в толпе выискивал. Надеялся, что она тоже выйдет встречать, и не кого-то другого из своих клиентов, а именно меня. Я по ней соскучился. И… если честно, то приснопамятные методички господ военных психологов уже не казались таким уж бредом. Что нужно солдату после боя, кроме доброй выпивки и женской ласки?..
Но Гилви так и не появилась.
Мы пропечатали шаг на плацу, перед светлыми очами герра комиссара. Ребята в последний момент сообразили, какими неприятностями может грозить небрежение, и прошли как надо. На мой взгляд, даже не хуже кадровых рот.
Повара не пожалели для нас НЗ. Обед был на славу. Впрочем, пушечное мясо и следует кормить – чтобы не погибло совсем уж безо всякой пользы.
Моё отделение веселилось, словно дети. О погибшем Кеосе уже никто не вспоминал. Он мёртв, но мы-то живы!
Чего ещё ждать от «армии жизни, солдат зла»? Выросших на задворках имперских мегаполисов, привыкших, что рядом чуть ли не каждый день гибнут подельники из твоей банды и, чтобы выжить, надо убивать? В войнах за лишнюю улицу, где именно ты можешь продавать «свет» и «семь колов», где именно ты взимаешь дань с мелких торговцев, что по неистребимой старинной традиции объезжают кварталы со своими неказистыми фургончиками, предлагая мороженое, фрукты или поношенную одежду?
Нас отвели в казарму, и тут господин штабс-вахмистр объявил, что по случаю успешного выполнения поставленной командованием задачи мы все получаем отпуск. Обратно надо явиться только к полудню послезавтра. Как мы проведём это время – наше дело. Хоть на своей койке, хоть где. Всё поняли, шимпанзе бесхвостые? Тогда – р-разойтись! По возвращении из отпуска всем вам предстоит принять присягу. Станете полноправными десантниками, хотя, скажу вам по чести, добрая половина из вас этого не заслужила…
…Разумеется, ни у кого из моих ребят фантазия дальше наших любимых феечек не пошла. У меня были кое-какие идеи – например, слетать к Дальке и попытаться… но, по здравом размышлении, этот вариант я отбросил.
Даля не из тех, кто прощает.
И ноги сами собой понесли меня следом за радостно галдящей толпой вчерашних рекрутов – пройдя «крещение огнём», мы получили право на досрочную присягу. Мы уже все считаемся «действительными», а присяга – формальность.
«Невский» ярко освещён и забит народом. Многие офицеры в гражданском. Женщины в нарядных платьях. Играет батальонный оркестрик, играют вживую, и у открытых дверей баров и кабаков начинаются танцы. Сегодня такой день, когда все равны – и даже феечки не стесняются. И даже чопорные гауптманнши и майорши снисходят до разговоров с ними. Батальон вернулся назад, и это единственное, что имеет значение.
Моё отделение растаяло как летнее облачко, как утренний туман. Разбившись на пары и тройки, господа императорские десантники ломанули к гостеприимно распахнутым дверям всевозможных забегаловок.
А я побрёл вниз по улице, косясь на ярко освещённые окна и гомонящий люд. Сейчас они ничем не напоминали солдат. Скорее – какие-то ряженые, невесть зачем напялившие на себя камуфляжную форму.
Не желая признаться в этом самому себе, я искал Гилви. И шлялся так довольно долго, отчего-то не решаясь нырнуть в самую гущу толпы, искал до тех пор, пока не услышал:
 

– Рус!

Она. Ну конечно, она. В обтягивающих розовых брючках до колен, в коротком топике – ей было что показать. Странно даже, что красивая девчонка не нашла ничего получше на своей родной планете или даже на одной из Внутренних – там ведь подобные профессии тоже процветали и оплачивались не в пример щедрее, отнюдь не из скуповатой имперской казны.

– Привет, Рус, – она неловко улыбалась, как-то нервно поправляя тщательно уложенные волосы. – Рада, что ты… цел и вернулся. Мы скучали тут без вас. Офицерши только что на стенку не лезли.

– Привет, Гилви. Ничего, офицерши – не лемуры. Не укусят.

– А что, те покусали? – участливо спросила она, беря меня под руку.

– Покусали, – пришлось признаться. – У меня один погибший, Кеос, может…

– Кеос? Ташеску? Он к Марии ходил, подружке моей. Говорила, хороший парень…