Текст книги "Империя превыше всего. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Ник Перумов

* * *

К своим я вернулся с тяжёлым сердцем. Мало того, что нам предстояло штурмовать отлично оборудованные и со знанием дела подготовленные позиции. Их будет защищать интербригада – ещё того хлеще. Я знал многих ребят, ещё когда Далька таскала меня с собой на их мероприятия. Если тут такие же, нам несдобровать. «Танненберг» и трижды, и четырежды умоется кровью.

С ребятами я говорил сугубо о деле. Наш сектор атаки; пулемётные точки тут, тут и тут; этому участку особое внимание, этот холмик – забетонированное укрытие, возможно, даже для безоткатки. Здесь и здесь разведка предполагает наличие огнемётов. Тут – минное поле. Тут и там – вкопанные танки. Разумеется, старая добрая колючая проволока, рвы, «ежи» и прочая прелесть.

И приказ командования взять мост к рассвету. А операция начнётся в два часа ночи…

Нас выбросили в пустынной местности. Травянистая степь полого сбегала к клокотавшей в каменном жёлобе реке. Над руслом поднимался туман – река была порожистой, и водяная пыль от каскада водопадов поднималась чуть ли не до краёв ущелья. Невольно я залюбовался. Тут и там посреди степи торчали широченные зонтики местных деревьев. В отличие от Зеты-пять тут не высаживали земных растений и злаков. Биосфера Сильвании развивалась практически идентично земной. Местные «фрукты», как и наши ползуны, считались одним из изысканных деликатесов. Даже не надо было ни от чего иммунизироваться.

Вместе с нами выбросили пропасть всяческой техники. По ровной, как тарелка, степи ехать было легко и даже приятно, хотя нас, само собой, немилосердно трясло и швыряло в железном чреве БМД. К вечеру мы должны были выйти в район ожидания. К полуночи – приблизиться на расстояние выстрела. И глубокой ночью – атаковать.

 
Неудачи не должно быть.
Увы, мы не тот десант, что может падать прямо на головы врагов. Нет у нас ни капсул, чтобы сбрасываться прямо из космоса, ни скафандров, чтобы прыгали, как говорится, выше крыш. Мы такие же солдаты, как в двадцатом веке, как в двадцать первом. И сидеть бы нам тихо-мирно на матушке-Земле, приводя в порядок экологию, мало-помалу переводя цивилизацию на биологический путь развития…
Действительно, это было очень интересное время. Запасы нефти и газа иссякали. Леса рубили, но не больше, чем могло вырасти. Амазонию вообще объявили заповедником. Лучше уж ходить пешком или ездить верхом, чем загубить «лёгкие планеты». Ударными темпами выводили метансинтезирующие штаммы бактерий. Известны они были очень давно, просто надо было довести КПД до промышленно-обоснованного уровня. Энергетику переводили на термояд. И всем было понятно, что потребление пора урезать, что на красивую жизнь всем ресурсов планеты просто не хватает, когда…
…Когда было открыто подпространство. Когда мы вырвались из пределов Солнечной системы. И как стремглав, за какие-то двести лет прошли путь от одной-единственной планеты до могущественной звёздной цивилизации.
К сожалению, не республики и даже не конфедерации. Империи. Во главе с Его Императорским Величеством кайзером.
 

– Фатеев! Спишь?! – прервал мои философические размышления родной глас господина старшего вахмистра.

– Никак нет, господин…

– Отставить! Мы прибываем в район ожидания, твоё отделение я посылаю для рекогносцировки. Господин лейтенант хочет увидеть их передний край собственными глазами.

Ночи на Сильвании глухие и тёмные. У неё есть аж три маленьких луны, но света от них – кот наплакал. Растянувшись в цепь, мы пробирались ползком. Вахмистр запретил пользоваться даже переговорниками, которые, как нас уверяли техники, перехватить и запеленговать вообще невозможно.

Близко лейтенант подбираться не рискнул – наверное, помнил о минах. Мы о них тоже помнили. И, чёрт возьми, это были малоприятные мысли.

Однако, как я уже сказал, лейтенант Рудольф имел голову на плечах. Далеко он не пошёл. До небольшого холма, с которого открывался неплохой вид на «предмостное укрепление» мятежников.

Вообще все наши действия носили отпечаток отчаянной спешки. Так, не было приказа взять «языка» – пришлось бы долго и упорно отыскивать проходы в минных полях. Правда, когда мы приближались к холмику, лейтенант сделал знак, означавший – «возможен противник, брать живым». Устроить на этой высотке ПНП для мятежников было бы очень резонно; однако холм оказался пуст.

Мы лежали, распластавшись, а над нами плыла местная тёплая ночь. Перекликались какие-то твари и тварюшки странными квакающими голосами, чуть веял ароматный ветерок, и я невольно подумал – как хорошо было бы оказаться здесь с Далькой. Она всегда мечтала путешествовать, видеть далёкие миры – наш Новый Крым хорош, спору нет, но уж слишком однообразен – вся планета сплошной океан с россыпью покрытых буйными джунглями тропических островов. Морехозяйства, громадные рыбозаводы, дрейфующие следом за рыбьими косяками; только Сибирь несколько отличалась от прочих, и, собственно говоря, любители экстремального туризма собирались именно там. Интербригады, например, всю Сибирь пропахали чуть ли не на брюхе.

Впереди, километрах в трёх, лежал передний край противника. Противника… Я поймал себя на том, что на самом деле думаю уже как истинный солдат Его Императорского Величества кайзера: повстанцы есть противник, подлежащий эрадикации. Я только и мог что горько усмехнуться: самое трудное в армии на самом деле – это остаться человеком, не зверем, даже если тебя никто не унижает и не оскорбляет.

В приборе ночного видения можно было чётко различить траншеи и окопы, вздутия над вкопанными в землю бетонными колпаками, башни танков, которые мятежники также врыли в землю. Конечно, по правилам, такую оборону надо взламывать основательной артиллерийской подготовкой, атаку поддерживать тяжёлыми танками прорыва, беспрестанно утюжить противника с воздуха, свои идущие в наступление войска прикрывать вертолётами и так далее и тому подобное. Всё согласно правилам военной науки.

 
У нас была артиллерия – но не так много и не столь «тяжёлая», как мне бы того хотелось. У нас были танки – но не «королевские тигры», способные протаранить любую оборону. У нас было даже несколько вертолётов – но если у защитников моста в достатке ПЗРК, note 11Note11
  11


[Закрыть] геликоптерам придётся солоно. А ещё солонее придётся их пилотам и стрелкам-наводчикам.
Наш сектор атаки высвечивался на моём внутреннем дисплее тёмно-зелёным. Ярко-алым горели доты, ярко-голубым – врытые танки, оранжевым – пулемётные гнёзда, синими росчерками легли траншеи. Эту систему строили профессионалы. Яснее ясного чувствовался почерк императорского корпуса военных инженеров.
Лейтенант, похоже, думал о том же самом, что и я. Прорывать эту прелесть должен не батальон, пусть даже прозванный «десантно-штурмовым», а по меньшей мере усиленный танковый полк. Идти в лоб на эти укрепления – просто даром положить людей и не выполнить задания.
И вот ведь что погано – мне до чёртиков нужен этот бой. Я должен идти дальше, а не гнить в обер-ефрейторах. Но в то же время – люди, которые защищают этот чёртов мост, могли бы стать моими настоящими друзьями и боевыми товарищами.
Но я не могу ничего сделать. Не могу. Морально, аморально – всё это слова. Если дураки лезут поперёд батьки в пекло, так их и в алтаре бьют.
 

– Обер-ефрейтор, – шёпотом сказал мне лейтенант. Не через переговорник, просто приблизив лицо. – Я так понимаю, что шанс у нас только один.

– Ночью, но без артподготовки, скрытно приблизиться на расстояние броска – и вперёд, в рукопашную? – предположил я. Ничего более безумного мне не пришло в голову.

– Нет, – усмехнулся лейтенант. – Есть вариант поинтереснее. И ты мне в этом поможешь. Твоему отделению я доверяю больше всех.

– Слушаюсь! – по-уставному, но ничего не понимая, отчеканил я.

 
Вместе с остальными обер-ефрейторами мы собрались в расположении взвода.
 

– Ну, какие у кого мысли? – Лейтенант обвёл всех взглядом. – Ротный ждёт наших предложений. В штабе всё спланировать не могут. Это не простая атака. Нужна наша инициатива. Фатеев?

– Если я правильно понял, господин лейтенант, без существенной огневой поддержки нам задачу атакой в лоб не решить. Значит, атаковать надо там, где обороны нет или она слабая. То есть вдоль русла реки. По ущелью. Сплавиться до опор моста, подняться по ним и ударить с тыла. Так, по крайней мере, нам не придётся иметь дело с их тяжёлым вооружением в дотах.

– Вот-вот, – кивнул лейтенант. – Соображаешь. Та же мысль пришла в голову и мне. Я уверен, наш ротный думает так же. Какой смысл биться лбом в эту стену?..

…За час до назначенного времени атаки нам прислали официальный приказ. Умные головы все думали одинаково. В штабе тоже решили, что сил для атаки прекрасных укреплений противника совершенно недостаточно. Лёгкие БМД вместо танков прорыва – послать их в атаку означает просто зря потерять с таким трудом доставленное сюда тяжёлое вооружение. А оно, само собой, нам ещё пригодится. Предстоит не один «правильный» бой.

 
Всей нашей роте предстояло спуститься вниз, к ревущей и клокочущей воде. Сплавиться до мостовых опор. Подняться наверх. Одновременно спецназ, разведвзвод батальонного подчинения, будет ликвидировать запалы и взрывчатку. Нам же предстояло немедленно продвигаться вперёд, покидая мостовой настил, и навязать противнику бой на третьей линии его обороны. Одновременно должны были ударить другие роты.
Как всегда, на бумаге всё это выглядело очень красиво и убедительно.
…Надев спасательные жилеты, обвязавшись длинными верёвками, мы взвод за взводом спускались к бешено мчащейся реке. Между камнями взбились целые холмы пены. Тут, наверное, было б раздолье «экстремальщикам», а вот каково будет сплавляться самим?..
 

– Пошли, пошли, пошли! – зашипел лейтенант и, подавая пример, сам первый шагнул в воду. Река подхватила его, закрутила и понесла – течение сбило его с ног, едва он зашёл чуть выше колена.

 
Мы бросились следом.
Вода была не ледяной, но достаточно бодрящей , если понимать, о чём идёт речь. Нас волокло так, что и маму нельзя было вспомнить. Всё, что мы могли сделать, – это кое-как отпихиваться от громадных валунов. Волны то и дело накрывали нас с головой; хорошо опять-таки, что шлемы у тяжёлой брони сделаны герметичными и вода не может повредить тонкой электронике.
На дисплее стремительно увеличивался, наплывая на нас, компьютерный муляж моста. Схематичный и грубый, он пылал оранжевым на фоне тёмно-серых сходящихся стен ущелья. Опора наплывала, словно огненный столп. А потом был внезапный удар – кому-то из наших повезло, его бросило прямо на контрфорс, и вся наша связка оказалась прижатой к опоре быстрым течением.
Не до переклички. Переговорники отключены. Каждый за себя, один Бог за всех.
На вакуумных присосках, помещённых у меня на коленях и запястьях, я полез вверх. Глянул вправо, влево – моё отделение являлось из кипящей пены, словно стадо морских чертей. Предстояло подниматься – высоко, очень высоко.
Шаг. Шипение присоски, автоматически сбрасывающей вакуум. Шаг. Снова шипение, теперь она его набирает, помогая мне закрепиться выше. Десантника в броне и с вооружением могут удержать две присоски, и потому мы движемся вверх очень медленно. Шаг – остановка. Шаг – остановка. Метр за метром мы поднимаемся ввысь, и кажется, что весь оставшийся нам мир – это серый бетон опоры, а внизу – ревущий водяной ад.
Я не знал, все ли смогли зацепиться и подняться. В грохоте несущейся под нами воды не услышишь ни вскрика, ни всплеска, если кто-то сорвётся вниз.
Выше, выше, выше. Прошла вечность, или мне только кажется? Звёзды должны были отгореть и распасться серым пеплом за это время, пока мы ползём вверх, словно жизнь по древу эволюции.
Глазами я стараюсь пересчитать своих. Вроде бы все тут. Кряка и Ханя не видно, они за ребром опоры. Вроде бы всё в порядке… вроде бы… вроде бы – твержу я себе, словно заклинание.
Но вот наконец над головой – массивные гребни продольных балок. Мы прижимаемся к мосту, словно ласточки или летучие мыши, прячущиеся от грозы. Мы должны подождать отставших. Мы должны атаковать по сигналу.
И мы дожидаемся его – целой грозди осветительных ракет, расцветших в безлунном небе. Пронзительно-яркий мертвенный белый свет мечется по серым стенам ущелья, и мы орём что-то совершенно невразумительное, один за другим выскакивая на настил.
 
 
Водонепроницаемые чехлы с «манлихеров» уже предусмотрительно сняты. Как Раздвакряк не помер от ужаса, проделывая это, ведь приходилось держаться только на коленных присосках да рассчитывать на страхующих тебя соседей?..
Так или иначе, мы на мосту. Долой молчание, долой секретность, я ору своему отделению рассыпаться, и мы бросаемся вперёд среди десятков других чёрных, мокрых фигур. Не знаю, минирован мост или нет, не знаю, где спецназ; подхваченные одним порывом, мы бежим вперёд, к берегу.
Господи Боже, защити и оборони!..
Навстречу нам грохочут выстрелы. Мне кажется, что огнями вспыхнул весь берег. Кажется, что в тебя извергает потоки пуль сама земля, что каждый её клочок сам целится в тебя, ловит тебя на мушку, жмёт на курок и злорадно ждёт, когда же тебя согнёт в дугу и швырнёт на асфальт угодившая в живот пуля…
О да, конечно, мы в броне. Мы сами расстреливали наши бронекомбинезоны, мы знаем, что они защитят нас от обычных винтовочных выстрелов. Но уже заговорили пулемёты, огненный росчерк трассеров вспарывает бегущую чуть впереди и правее меня фигуру – десантник падает, я с разгону бросаюсь на настил рядом с ним. Тотчас же «ныряет вниз» всё моё отделение. Мы очень, очень близко к берегу. И пулемёт…
 

– Гранату, Хань!

Хань спокойно привстаёт, аккуратно целится, на рукояти его «вепря» вспыхивает красный огонёк – цель захвачена, и тут его словно кто-то вздёргивает. Его тело отлетает назад, в воздухе – шлейф красных брызг. Осветительные ракеты по-прежнему горят; Хань лежит лицом вверх, и из раны на плече толчками бьёт кровь.

Сурендра и Джонамани разом совершают какое-то невообразимое движение, что-то вроде прыжка из положения «лёжа», оказываясь возле Ханя. А я подхватываю выпавший гранатомёт – красный светодиод погас, вместо него мигает жёлтый – цель ушла из захвата. Вскидываю оружие, не чувствуя его тяжести. Пищит автомат наводки. Двадцатикратная оптика, повинуясь командам моего микрочипа, послушно сужает поле зрения. Я вижу пулемёт. И не простой – пулемёт-спарку, калибра четырнадцать с половиной. Как Ханю не оторвало напрочь руку?..

Я не вижу людей. Я приказываю себе не видеть их. Я вижу только пулемёт. Он не живой. Его можно взорвать. Это как на маневрах. Я не убиваю. Я взрываю пулемёт.

Полсекунды требуется автоматике, чтобы захватить цель. Вспыхивает красный огонёк. Гудит прямо в ухо зуммер. Цель захвачена. Разрешена стрельба в режиме самонаведения.

 
Я жму спуск. Без чувств и эмоций, как машина.
Огненный росчерк. Сгоревший твёрдотопливный движок гранаты – и одновременно чьи-то сгоревшие надежды на жизнь.
Взрыв. Спарка исчезает в клубящемся пламенном облаке. Граната имеет БЧ объёмного взрыва. На короткий миг мой ночной прицел слепнет – настолько высока температура в эпицентре. На месте пулемёта остаётся только дымящаяся, раскалённая, светящаяся белым в инфракрасном диапазоне яма.
Я встаю. Почему все лежат? Вперёд, вперёд, нас перестреляют тут всех до последнего. Они оказались хитрее, они подготовились к отражению возможной атаки с тыла…
Вообще-то им пора взрывать мост. Где эти чёртовы командос?..
 

– Встали! – Кажется, я кричу. Не слышу собственного голоса. Глаза что-то режет и щиплет – не то пот, не то слёзы.

И моё отделение встаёт. За ним – кто-то ещё. И мы бежим, прямо на полыхающую выстрелами тьму. Мы орём что-то невозможное, рёв десятков глоток сливается в переговорнике. Я вскидываю «манлихер», система наведения захватила ещё одну пулемётную точку, и я стреляю, едва услыхав зуммер готовности. Моя граната не самонаводящаяся, это значит – винтовка чуть ли не случайно «нацелена» правильно. Чип рассчитал траекторию гранаты и дал добро на стрельбу…

Взрыв. Топает за мной моё отделение. Никто не остался позади, над Ханем уже склонился кто-то с большим красным крестом на форме. С ним всё будет в порядке, пытаюсь я уверить себя.

Воздух густеет от пуль. Опрокидывается наш новичок, тот самый рекрут, которого прислали на смену Кеосу. Я не успеваю даже заметить, что с ним, вижу только совершенно разбитое забрало шлема и хлещущую кровь.

 
Холодный груз.
Мои ребята стреляют, темнота огрызается в ответ. Кто– то падает справа и слева, я не вижу. Под ногами кончается асфальт. Полотно моста переходит в покрытие широкого шоссе.
Колючая проволока. И окопы. Траншея. И шевелящиеся фигуры. Даю очередь вдоль. Фигуры падают. Пули отбрасывают их, точь-в-точь как манекены на стрельбище.
Здесь нет людей, барабаном бьётся в моём мозгу. Здесь манекены. Стреляющие роботы. Сделай свою работу, десант!
Чёрный провал блиндажа. Ручную гранату внутрь. Глухой удар, с петель срывает дощатую дверь. Только теперь я замечаю намалёванный на ней красный крест.
Это просто полигон. Это просто манекены. Ничего большего. Вперёд, десант! Gott mit uns! Fьr Fьhrer und Faterland!
Отделение идёт за мной. Броневой колпак, засыпанный землей. К нам обращён распахнутый рот лаза. Кряк кидает гранату. Из бойницы над нашими головами выплёскивается пламя.
Бой уже идёт по всей глубине. Несколько фигур бросаются на нас – так быстро и проворно, что мы не успеваем открыть огонь. На их винтовках блестят примкнутые штыки. Фигура оказывается около меня, блестящее остриё летит мне в живот – бей, дурак, там у меня броня. Я уворачиваюсь и бью в ответ – прикладом в голову. Фигура падает, и я пинком отшвыриваю её винтовку.
Дальше, дальше, дальше.
Мы подрываем ещё несколько блиндажей и дотов. Противник повсеместно кидается в рукопашную. Мы стреляем. В упор. Очереди «манлихеров» режут серые фигуры пополам, так что летят кровь и внутренности. У наших противников нет брони. Вернее, она есть далеко не у всех.
Бухает артиллерия. Невдалеке, прямо перед нами, земля встаёт дыбом, летят какие-то брёвна, доски… Взрывы гремят снова и снова. Откуда-то из темноты летят огненные стрелы – они рвутся на чистой земле перед позициями, сапёры проделывают таким образом проходы в минных полях… Потом мне кажется, что я различаю басовитый рокот танковых моторов – и верно, в центре, справа от нас, шесть или семь низких, приплюснутых силуэтов с длинными пушками. Они уже ворвались на позиции, давят то, что можно раздавить. Один из них окутывается дымом, ствол пушки дёргается вверх-вниз, словно от сильнейшего удара, и замирает, но остальные продолжают двигаться.
У меня нет времени оглядываться. Отделение идёт кучно, хорошо. Мы старательно чистим наш сектор. У нас много гранат, и мы не экономим. Взрываем любую дыру, любое подозрительное место. У нас нет потерь, хотя и Кряка, и Фатиха, и Назариана уже опрокидывало пулями. Спасла броня. Пока никто, кроме Ханя, серьёзно не пострадал.
Танк, вкопанный в землю. Это серьёзно. Он бьёт из всего, что у него есть, а у него есть даже огнемёт для ближнего боя. Судя по всему, PzKw-V, какая-то экзотическая модификация. Мы с трудом сбиваем пламя со спины Раздвакряка.
Я заряжаю гранатомёт Ханя – как он снова оказался у меня в руках? Кто-то из ребят подобрал?.. – кумулятивной гранатой и аккуратно прошиваю башню высокотемпературной струёй. У этого танка нет ни силовой защиты, ни активной брони. После удара кумулятивным зарядом там скорее всего никого не осталось, но мы на всякий случай доканчиваем его, швырнув внутрь через проплавленную дыру пиропатрон. Едва успеваем отскочить и укрыться, как у танка взрывается боеукладка.
…И как-то сразу после этого бой внезапно стихает. Ещё слышны одиночные выстрелы, но их всё меньше и меньше. Я оглядываюсь – мост стоит. С противоположной стороны бежит кучка людей. Они тащат развевающийся имперский стяг с Орлом-и-Солнцем. Там тоже всё кончено.
Меня начинает трясти. Я вдруг вижу не серые безликие фигуры, а кинувшегося на меня мальчишку лет, наверное, семнадцати. Лоб перевязан красной повязкой интербригады. У него нет бронежилета, грудь вся залита кровью, и кровь застыла лужицами в топорщащихся складках серой куртки.
 

– Обер-ефрейтор! Фатеев! – оживает мой переговорник. Лейтенант. Как он не понимает, что я сейчас не могу говорить!

– Обер-ефрейтор Фатеев на связи, – машинально откликаюсь я.

– Докладывай.

– Сектор пройден, господин лейтенант.

– Вижу. Молодец. Прошёл, и без помощи. Потери?

– Один убитый. Один тяжело раненный. Трое с лёгкими контузиями и ушибами. Боеспособны.

– Кто ранен?

– Хань.

– Чёрт! Где?

– На мосту. Я видел, с ним был кто-то из санитаров…

– Понял тебя. Ясно. Давай подсчитай, что взято и уничтожено. Благодарю за отличную работу. И… за отличный первый выстрел. Когда ты поднял залёгших…

– Господин лейтенант, наводил не я, наводил автомат…

– А ты стоял и не кланялся пулям, обер-ефрейтор, пока не произошёл надёжный захват. Ладно. Прочистить как следует сектор. Собрать трофеи. Пленных, буде таковые найдутся. Раненым мятежникам приказано оказывать помощь. Всё ясно? Приступай.

 
Мы приступили.
Ребята мои выглядели неважно. Попятнаны пулями оказались почти все. Хорошо, ни одна не пробила кевларовой брони. Но ушибы от них оставались дай боже.
Развернувшись в цепь, мы прочёсываем наш сектор. Убитых очень много. Почти никого в форме. Почти все в гражданском. У многих лбы повязаны алыми платками. Здесь лежит, наверное, целая интербригада…
Мы стаскиваем в кучу трофеи. Винтовки – те же «манлихеры» и «эрне» старых модификаций. Раненых мятежников тоже очень много. Очень много…
Я чувствую, что мой мозг сейчас взорвётся. Словно кто-то властно сдёргивает с глаз пелену.
Я вижу изуродованное взрывами поле боя. Развороченные ямы блиндажей. Источающие тяжёлый чёрный дым доты, подорванные танки – и повсюду тела. Большинство неподвижны, но некоторые ещё шевелятся…
И всё это сделали мы? Но… я ж не помню… мы только подрывали… Когда это могло случиться? Что, мы убили их всех?..
Слева от меня доносится стон. Из полуобрушенного блиндажа, взрыв разбросал брёвна наката; стон доносится как раз из-под них. Стон жалобный, не похожий на мужской.
 

– Вытащим? – останавливается Сурендра.

– Пусть подыхает, – злобно скалит зубы Фатих. – Мятежник… поделом им всем. Мы им покажем, как бунтовать!

 
Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не заехать турку между глаз.
 

– Лейтенант приказал оказывать раненым мятежникам помощь, – холодно говорю я, тем самым пресекая все дальнейшие разговоры. – А ну, взялись! Микки, Глинка! Помогите бревно сдвинуть!..

Не проходит и пяти минут, как мы вытаскиваем на свет божий раненого. Мятежник. Точнее, мятежница. В серой туристской штормовке – похоже, многие тут использовали их как что-то вроде формы.

– Глядите, братва, никак девка! – алчно зашептал Раздвакряк.

– И не раненая, – хладнокровно заметил Джонамани, приподнимая девушку за плечи и осматривая со всех сторон, словно она была связкой бананов. – Просто контужена слегка.

– Жетон есть? – спросил я, вовремя вспомнив порядок.

– Жетона нет, командир. Они все, по-моему, их поснимали.

– Ладно. Давайте осмотрим, может, переломы или ещё что…

Я наклонился над девушкой. Прощупал, не касаясь груди или ещё чего-то интимного. Вроде ничего.

– Кряк, наручники.

– Что, убийца, боишься?.. – вдруг услыхал я. Бледные бескровные губы шевельнулись, большие карие глаза приоткрылись. Они ещё были полны боли, но девушка явно приходила в себя. – Боишься?.. Даже меня, раненой, безоружной?..

 
Она говорила с характерным для «славянских» планет акцентом.
 

– Ты не ранена, – мрачно сказал я ей. – С тобой всё будет в порядке.

– И меня расстреляют, а не повесят… – Она постаралась усмехнуться, но это у неё получилось плохо. – Только я всё равно ничего не скажу! Слышите, палачи? Ничего не скажу!.. Даже и не старайтесь!..

– Это не по нашей части, – отрезал я. – Фатих, Назар – поднимите её.

– Командир… – жадно облизнул губы Раздвакряк. – А может, нам её того… пока тёпленькая?

– Тебе что, Селезень, сперма в голову ударила? – гаркнул я. – Хватит болтать. Девушку – к пленным.

– Да погоди, командир! Командир, так-то ведь оно слаще… когда она визжит и вырывается…

– Маньяк, блин, – плюнул я. – Р-разговорчики!

– Командир! Погоди… погоди… ну давай ты первым, а? Мы не гордые, правда, ребята?

Что-то совсем плохое и жалкое было сейчас в нём. Словно гниль, пожравшая середину яблока, вдруг вылезла наружу. Раздвакряк как-то скрючился, угодливо и в то же время с явной угрозой заглядывая мне в глаза.

– Хорош базарить , – сказал я по-русски. Сказал медленно, с расстановкой.

– Что? Командир, так как, привяжем её?..

Раздвакряк никогда не отличался особыми успехами в рукопашном бою. Я ударил его не сильно, не искалечить, а просто оглушить. Проследив при этом, чтобы не задеть алую бляху прицела – эта дрянь стоит чёртовых денег, не хотелось бы впоследствии за неё расплачиваться из собственного кармана. Кряк свалился, как куль с мукой. Глаза мгновенно закатились.

– Всё ясно? – Я обвёл мрачно застывшее отделение выразительным взглядом. – Мы не какие-нибудь там иррегуляры-ополченцы. Мы, блинчатый карась, десант! А этого идиота, – я брезгливо пихнул Кряка носком ботинка, – я от ба-альшой неприятности спас. Так что всё, без разговоров – девчонку к пленным, Селезня привести в чувство.

Отделение молчало. Очень нехорошо молчало. Все, включая даже Мумбу, первым признавшего меня командиром. Джонамани склонился над Раздвакряком, зачем-то прощупал артерию на шее, покачал головой, раскупорил ампулу-самовспрыску, прижал Селезню к щеке.

– Ты его едва не убил, командир, – укоризненно сказал он, не поднимаясь с колен. Как некто вроде отделённого доктора, он позволял себе кое-какие вольности. – Нельзя так. Со своими-то. Ну, трахнул бы он девчонку. Какой в том кому убыток? Ей? Её так и так в расход пустят. Или Чужим продадут, для опытов. Кряк же не садист какой, не извращенец. Как говорится, сунуть, вынуть, убежать.

– Так, – сказал я, закипая. – Кто ещё так думает? Кому ещё честь не дорога?

– Что такое честь, командир? – спокойно спросил меня Сурендра. – Мы не знаем таких слов. Ты учился, говорят, даже в универе, а мы восемь классов едва осилили.

То, как он строил предложения, напрочь опровергало его утверждение о «восьми классах», но я не стал в тот момент заострять на этом внимание.

– Мятеж, ребята? – как можно спокойнее спросил я. – Неподчинение приказам старшего по званию в боевой обстановке. Карается каторжными работами на срок до двадцати лет или смертной казнью.

Девушка всё это время очень старалась держаться гордо и независимо, однако это получалось у неё плохо. Наручники на неё так и не нацепили, однако бежать она не пыталась. Только тяжело дышала да из глаз одна за другой катились слёзы. Она не плакала, нет. Слёзы бежали сами собой. Она скорчилась в яме рядом с размётанными брёвнами блиндажа, поджав ноги в грубых брезентовых штанинах и высоких армейских ботинках с рубчатыми подошвами.

Я понимал, что дело плохо. Что надо было отдать им девчонку. Они считали её своей законной добычей. Никто бы не узнал. А схваченная мятежница на самом деле не прожила бы долго. Если её не прикончат на первом же допросе, то, наверное, на самом деле продадут Чужим – по слухам, так уже поступили с уппсальскими повстанцами.

Так зачем я ударил Кряка? Зачем теперь настраиваю всех парней против себя?.. Но теперь отступать уже нельзя. Господином обер-ефрейтором управлять нельзя.

– Так, – снова сказал я. – Видно, придётся мне вправить вам мозги старым верным методом. Кто считает, что я не прав? Что девчонку надо оттрахать, а потом, скорее всего, просто пристрелить, потому что это милосерднее, чем отдавать её охранке?

– Ты сказал, командир, – ответил за всех Сурендра. – Уж лучше мы её прикончим. Эй, ты! – обратился он к пленнице. – Хочешь умереть быстро и легко? Или предпочтёшь сперва помучиться?..

– Сурендра, – спокойно сказал я. – Даю тебе две секунды. Или ты надеваешь девке наручники, или отправляешься отдыхать к Селезню.

– Вот как? – усмехнулся Сурендра. Он тоже привык считать себя крутым парнем.

Уложить его одним ударом мне не удалось. Пришлось потратить время на второй. Сурендра опрокинулся на спину, словно подрубленное дерево, а на меня со всех сторон кинулись остальные. За исключением Микки, который остался стоять возле пленницы, прижимая её тяжёлой рукою к земле.

В такой драке закон один – бить так бить. Один удар, на второй уже не достанет мгновения. Я встретил Фатиха прикладом, с разворота приложил тем же прикладом по шлему Джонамани. И тут оказалось, что больше бить некого. Глинка, Назариан и Мумба оказались умнее. Они вовремя отскочили. Микки так и не сдвинулся с места.

– Ну что? – Кровь во мне кипела. – Вторая смена?..

– Командир, прости дураков, – вдруг быстро сказал Глинка. – Бес попутал, как говорится. Вы, козлы позорные! Вставайте!..

Потребовалось некоторое время, чтобы привести всех в чувство. Вид у побитых был пристыженный.

Микки, сохраняя своё знаменитое хладнокровие, надел на пленницу наручники.

 
И тут она закричала. Словно до неё только сейчас дошло, куда ей предстоит отправиться.
 

– Стойте! Погодите! Не надо!.. Убейте меня, пожалуйста, убейте! Меня будут пытать, я… не могу… не выдержу… убейте! Хотите трахать… давайте, я сама разденусь… только пристрелите, не ведите в гестапо!.. Они потом на самом деле продадут нас Чужим!

– Давай шагай, – подтолкнул я её. – Ничего с тобой не случится. Дашь чистосердечные показания следствию… Молчи, дура, и дотерпи до ночи , так что, может, всё и обойдётся. Нечего бунтовать зазря!..

Кажется, она меня поняла. Успокоилась. Даже смогла не оглянуться, когда я вновь заговорил с ней по-русски.

Мне нужно, чтобы она замолчала. Чтобы перестала кричать. Иначе я получу пулю в спину от своих же. И всё будет списано на «случайное срабатывание оружия»…

Девчонка затыкается. Мгновенно. Едва только разобрав обращённые к ней мои слова, произнесённые по-русски. Я чувствую – меня словно медленно поджаривают в моей броне. Всё ради великой цели, вновь и вновь повторяет знакомый с детства голос в моей памяти. Тебе придётся предавать и быть преданным, тебе придётся сжимать зубы и твердить про себя, что бывают, мол, ситуации, когда цель таки оправдывает средства…

Отделение мало-помалу приходило в себя. Последним на ноги поднялся Раздвакряк. Остальные – Сурендра, Джонамани, даже Фатих – и в самом деле смотрели на меня смущённо и виновато. А вот во взгляде Кряка я прочёл чистую, незамутнённую ненависть.

Я отвернулся. Если всё пройдёт, как я задумал, – плевать мне на всех и всяческих кряков с селезнями.

К месту сбора пленных сгоняли со всех сторон. Они едва шли, многих пришлось тащить – кого под руки, а кого и на носилках. Многие, если не все, носили красные повязки – знак интербригад.