Текст книги "Песни и сказания о Разине и Пугачеве"

Автор книги: Автор Неизвестен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

– Ну, а что клад? Дался ли кому? – спросил я.

– Нет! Казаться казался, а не дался, – сказал старик.

45

Один казачок-гулёбщик (охотник) плыл в бударке по Бакоаю, не далеко от моря, пльгл он?то и увидал: на берету в камыше, на (небольшой поляне, стоит белый с красными узорами шатер, а в шатре как жар горит золотая маковица. Увидел это казачок, дивуется. «Что за оказия такая», думает сам про себя казачок, «уж не дьявольское ли навождение, уж не бес ли морочит?» Думает казачок, а сам и глаз не сводит с золотой маковки, да и не (знает, что делать: пристать ли к берегу, где шатер-то стоит, или своротить скорее в какой-нибудь ерик, да и драть по-добру, по-здорову. «А что я скажу товарищам? – думает казачок. – ‘Скажу: шатер, мол, с золотой маковкой видел, а что за шатер и кто в нем, не знаю – не ведаю. Поднимут тогда меня на-смех, проходу не дадут. . Ну, была, не была», – сказал сам себе гулёбщик, взял да и пристал к берегу. Вышел он на берег и видит: около шатра у дверей сидит, пригорюнившись, девица, в расейском шелковом сарафане, да такая раскрасавица, что ни в сказке сказать, ни пером написать: белолица, круглолица, румянец во всю щеку, глаза – что твои спелые торновины, а русая коса чуть не до земли; просто девка кровь с молоком. Спервоначала, как увидел ее казак, – остолбенел. Однако он скоро подошел к ней, а сам читает про себя: «да воскреснет бог», думает, уж не шутовка ли (русалка) прикинулась, чтоб загубить душу христианскую. Подошел он к ней и говорит: «Здравствуй, красна девица!» – «Я, – говорит она, – не девица..» Сказала она это, да и заплакала. «Кто же ты такая?» – спрашивает казачок. «Стеньки Разина полюбовница!»– сказала она, да пуще прежнего заплакала. «Ага, – подумал казачок, – видно я попался к медведю в берлогу!» И стал казак с испугом озираться кругом. «Ты не бойся, – сказала девица. (Она, значит, заметила, что казачок-то немного струхнул.) – Не бойся, – говорит она, – его здесь нет». – «Где же он?» – «На охоту со своими ушел».

Как водится, слово-за-слово, и разговорились они, казак и девица, меж себя. Девица пригласила казачка в шатер и угостила его кизляркой, а ее – сиречь кизлярской водки-то – был полный боченок, ведра в три или в четыре. Тут девица и рассказала казаку, кто она такова. «Я, – стала говорить девица, – из города Царицына, дочь богатого купца. В прошлом году Разин город наш разорил, отца и мать и всех родных моих побил, и меня пленил, да и держит при себе. Такая участь моя несчастная. . На этом месте мы живем вот уже целую неделю. Здесь при нем немного его подручников, человек с двадцать, не больше; а прочие все разъезжают, кто по морю, кто по Волге. Он скоро ожидает всех к себе, послал уже гонцов во все концы, где только его подручники. «Как только слетятся орлы мои, – говорит он, – так сей же миг пойду (на Каменный городок, возьму его, а стрельцов выгоню, засяду, говорит, в этом городке, да «и пошлю в Яицкий город, к яицким казакам – клич кликать: «Ко (мне,охотники!» Приманю, говорит, к себе всех яицких караков и ихних – атаманов-моло– дцов. Тогда, говорит, вое города по Волге покорю, да и в Белокаменну махну». Вот что он, злодей, затевает…»

«Ну, Ул «ита-то едет, да когда-то будет, – сказал гулёбщик и выпил чару кизлярки. – Что он там ни толкуй, а мы кумекаем свое. Якшаться с ним не намерены: супротив присяги и совести не пойдем, так и будет. А ты, красавица, – говорит он ей, немного погодя, – по-едем-ка лучше со мной, чем жить у этого разбойника. Согласна, что ли?» – спрашивает казачок.

Покачала головой девица, вздохнула тяжелехонько, да и сказала: «Нет, молодец, не пойду я с тобой; все едино гибнуть: там ли, здесь ли. Ведь никоим манером не спасешься, не спрячешься от него, лиходея: на дне моря найдет он меня, не то что на Яике у вас: живую он меня зароет в землю. Да и тебе, добрый молодец, даром это не пройдет, а что за охота гибнуть понапрасну из-за меня, ледащей женщины, на что я тебе гожусь и чего я стою теперь, – разбитого горшка, думаю, никто за меня не даст. . Да и в священном писании сказано, я слышала от матери, что кто де бежит от беды-напасти, тот бежит от царствия небесного. Пусть будет со мной святая воля господня. . стану до конца терпеть».

Прошло много л, и, мало ли времени, и говорит девица казаку: «Поезжай, молодец, домой, скоро сам будет».

Нечего делать, простился казачок с девицей, сел в бударку, да и поехал во-свояси… Только дорогой-то и втемяшилась казаку блажная мысль; знамо дело, шишига (дьявол) соблазнил: ведь он, окаянный, не об нем будь сказано, горами качает. «Дай, – думает гулёбщик, – ворочусь назад: девка-то больно хороша. . Ну, то ли, се ли, – думает казачок, – ежели не успею уговорить, так. . что тут церемониться… так хошь боченок о кизляркой увезу? что она' для Стеньки, кизлярка-то, етоит. Вестимо, не покупная. Да и за девку-то, знамо дело', кладки не давал».

Вот с такими-то, братцы, нехорошими мыслями казачок и воротился назад; воротился, да и попал, как кур во щи: тем временем и Стенька воротился с своими молодцами в стан. Лишь только казачок вышел из бударки, его сцапали два разбойника. Они издали еще его увидали и караулили у берега в камыше. Сцапали доброго молодца, вырвали у него из рук винтовку, распетлили голубчика, да и повели к атаману, к самому князю боярину, как величали разбойники Стеньку. Дотолева казачок был напорядках вы-пимши, а тут, как увидал вокруг себя с десяток харь, одна другой страшней, с мушкетонами да с безменными шишками в руках, так куда у голубчика и хмель девался, словно и не нюхал горького; протрезвился, индо в лихоманку бедненького кинуло.

Стенька сидел на богатейшем персидском ковре около шатра и потягивал из серебряного ковша – кизлярку. «Этот, что ли?» – спросил он тихонько девицу и указал на казака.

Она кивнула головой. Значит, она рассказала, что у нее был в гостях яицкий казак. «Милости просим, – сказал Разин казаку. – Садись, гость будешь. Пустите его», – сказал он разбойникам.

И ослободили разбойники казака. Но казак с умом-разумом не соберется, едва дух переводит и олова вымолвить не может. Он ждал, вот как хватят его по голове обухом, а тут слышит ласковые речи. Казак только поклонился. «Да что ты, немой, что ли, что ничего не говоришь? – спросил Разин и сам захохотал. – Аль язык у тебя ушел в пятки?»

Казачок опять поклонился, да уж кое-как, с запинкой, проговорил: «По имени звать твою милость знаю, а как величать тебя, доброго молодца, по батюшки, – хоть зарежь, не знаю..» – «Вот оно как, – говорит Стенька, а сам смеется, – в глазах-то со мной и отчество спонадобилось, а за глазами-то, чай, и именем не назовут. Так ли?» – «За других – не ответчик», говорит казак.

«Ладно, ладно, – говорит Разин. – А скажи-ка мне: зачем твоя милость сюда опять пожаловала? Разве не знаешь, что от меня одна дорога – к чертям на кулички?.»

Казачок только было собрался с духом, а тут опять перепугался. Однако отудобил и пустился на хитрости, словно башкирец, которого в краже поймают. «Был я давеча, – говорит казак, – у твоей милости в шатре, ел хлеб-соль твою, вино твое, а самого тебя не видал, за угощенье «спасибо» не сказал: так совестно стало, вот я и воротился за тем, чтобы милости твоей честь отдать..» – «Ого! – говорит Стенька, а сам, бестия, смеется. – Да ты, вижу, продувная каналья: складно поешь, только не выносишь, и хитришь хоть куда, вчередь схитрить так моему Анкудинке, а он ведь из московских приказных. Такого молодца, как ты, и губить кое-как жалко. Так и быть, велю расстрелять тебя, доброго молодца, на славу, из десяти иль из двадцати мушкетонов, чтоб на том свете помнил. Доволен ли?» – говорит Разин, а сам смотрит на казака, да и хохочет во все горло.

Казака дрожь пробрала. Он слышит, как позади защелкали курки. Однако видит, что* Разин и говорит и смеётся. «Може он, потехи ради, только стращает, – думает казак.—

Дай, – думает казак, – всю правду скажу». – «Есть когда на правду пошло, так слушай, Степан, по прозванью Разин, – говорит казак, а сам бодрится. – Ты, говорит, казнишь, да и милуешь, а я скажу тебе правду-истину, по-крайности будешь знать, что казак не любит врать. Воротился я сюда не за тем, чтобы персону твою видеть, – ее хоть бы век не видать; и не за тем, чтобы за хлеб-соль тебя благодарить, – хлеб-соль твоя не куплена, не трудами добыта; а за тем, чтобы боченок е кизляркой увезти. Вот за чем я воротился». – «Ну, а насчет ее, – сказал Разин и кивнул на девицу, – ну, насчет ее-то что скажешь? Чай, тоже думал поживиться, а? Говори, да правду говори. Смотри! – баловать не люблю». – «Чтотаить, – сказал казак. – Был грех, лукавый попутал, и на нее подумал. Да вот, как видишь, и попался, словно сом-блудник на самоловик. Теперича я в твоих руках. Хошь – казни, хошь – на волю пусти: твоя власть. Казнишь – не буду плакать, отпустишь – спасибо скажу».

«Люблю таких молодцов, что ответ держать

умеют! – сказал Разин и хлопнул казака по

плечу. – Тебе давеча бы, спервоначала, это сказать, так у нас и речей бы об этом никаких не было! Давай-ка выпьем!»

И выпили они по ковшу-другому кизлярки.

«Ее (сиречь девицу^то, заметил слепой рассказчик), ее, – говорит Разин, – никому ни за какие тысячи не уступлю, за нее, говорит, самого чорта в бараний рог соту. А другой кто и не суйся лучше: всякого иного в лапшу искрошу, в муку измелю… Вот что! Слышишь? Ну, насчет кизлярки статья иная, так и быть, куда ни шло, уступлю для такого дорогого гостя, как ты, полковника: ты мне понравился. Только тут есть небольшая задёба. Давеча один из моих молодцов, вот этот, – Стенька указал на одного рослого разбойника, – вот этот хвалился, что в ста саженях попадет из винтовки в грош. За это я обещал на – его пай полбоченка водки, однако – с уговором: если не попадет, как следовал, в цель, то заместо водки сто– линьков горячих в спину, чтобы не хвастался понапрасну. Поспорь с ним, есть когда надеешься на свое молодечество, – говорит Стенька казаку. – Есть когда убьешь в цель лучше его, то кизлярка твоя, а есть когда нет, – не прогневайся: сто линьков в спину… Такой обычай: люблю за дело только награждать!»

Казак подумал и сказал: «Не берусь, что лучше его убью: кто знает, он може важный стрелок; а берусь, что не хуже его убью».

«Хорошо, согласен», – оказал Разин и велел устроить цель.

Отмерили двести шагов, поставили «на шесть» и к ней прилепили грош.

Первый выстрелил разбойник и попал в доску около самого гроша, но гроша не задел.

«Гм! Не велика важность, – проговорил казак, – этак-то та мы, пожалуй, потрафим».

Вот после разбойника выстрелил и казак из своей винтовки, и попал в саму середку гроша; индо грош-то врезался в доску.

«Ай-; да молодец, – сказал Разин. – Ну-ка еще!»

Еще выстрелили по разу. Разбойник со злости трясся, и в доску-то не попал, не токма-что в грош.

«Ну, дружище, – сказал казак разбойнику, – видно, у тебя двойная кожа, коли не умеешь стрелять, а идешь на спор».

Казак был уже тово на порядках пьян: он позабыл, где он; думает, что он у себя на форпосте с товарищами, поэтому и разговорился.

Выстрелил и казак вдругорядь, и влепил опять в грош, индо перегнул его.

«Баста, твоя кизлярка, – сказал Разин казаку и велел из большого бочонка нацедить в другой, поменьше. – А тебе, – сказал он разбойнику, – на три дня винной порции нет, а заме-сто того сто линьков в спину: осрамил, – говорит, – ты и себя и нас».

Опосля того Разин и казак еще выпили малую толику водочки, и казак в добром здоровье уехал от ласкового хозяина восвояси. На прощанье Разин и говорит казаку, а сам, бестия, подмигивает и улыбается:

«Може, увидимся когда-нибудь: я к вашим хочу – толкнуться. Примете, что ли?»

«Но знаю. Как «войско» захочет», – сказал казак и потупился в землю, а сам думает про себя: «Сунься-ка, приятель, – зуб скусишь».

10

РАССКАЗЫ О РАЗИНЕ– СТРАДАЛЬЦЕ И ГРЕШНИКЕ

46

– Давненько, – а как давненько, признаться, не умею сказать, запамятовал, – довелось мне разговаривать, вот этак, как теперича с вами, довелось, говорю, разговаривать с одним отставным солдатиком, и он рассказывал мне вот какие вещи. Служил он, этот солдатик, на своем веку в матросах и (был, на безвестных кораблях. А знаете ли вы, что такое «безвестные» корабли? – спросил слепой слушателей.

Ответ был отрицательный. Каждый из казачат, разумеется, имел общее понятие о корабле, но без всяких' прилагательных, а просто как о (Судне, на котором плавают по водам. Но что такое «безвестный» корабль, – вот это было для каждого ид них новостью. Слепой пустился объяснять.

– «Безвестный» корабль значит… – начал было старик, но объяснение его не ладилось: на слове «значит» старик запнулся; за словом этим другого, разумеется, самого главного, не последовало.

Слепой (Стал в затруднение, чего с ним почти никогда не бывало; рассердился слепой, не зная или не умея в коротких словах объяснить значение «безвестного» корабля, на что вызвался сам. Почмокав тубами или, как говорится, «домузюкав» немного и потерев по лбу кулаком, старик сообразил мысли и сызнова приступил к объяснению.

– «Безвестный» корабль – значит вот какая штука, – сказал слепой. – Теперича, к примеру сказать, проштрафится какой ни на есть из набольших: со всяким грех случается. . Сослать такого гуся сиво лапчатого в ссылку, примерно туда, где солнца не видать, иль-бо смертию казнить, жалко: сердце-то не камень. Вот и велят до поры до времени посадить его^ голубчика, в сибирку. «Посиди-ка там, – скажут доброму молодцу, – так и узнаешь кузькину мать». Приспокоят этого, а там, Глядишь, еще какой-нибудь гусь голландский свихнется с пути истинното, позарится, примерно сказать, на царскую казну, да «о запустит грабли-то глубоконько, индо не вытащить. . Ну, и этого лакомку туда же, в сибирку, чтобы этак, знаете, отбить у него охоту лазить в неположенное ме> сто… Наберется таких молодчиков не один, не два, а многонько-таки. Знамо, кормить их даром убыточно. Вот и велят посадить их на корабль, – для этого «корабли особые имеются,

старые, что выслужили срок, – да и выпустить

в «киянь-море». «Ступайте-ка, голубчики, на все четыре стороны, – скажут им, – вы нам не нужны». А у киянь-моря и берегов-то нет: киянь* море, знаете, на кит-рыбе стоит. Поплавай-ка по киянь-морю, спокаисся, другу-недругу закажешь сосать невинну кровь… И простых солдат посадят на этот корабль, чтобы было кому

10*

работать на нем; без людей, знамо, с лодкой Не оправишься, не токма что с такой махиной, как корабль… Солдат тоже берут больше из проштрафленных, примерно из острога иль бо из арестанских рот, значит, вместо пропажи. Ну, конешно, не все штрафованных, сажают и хороших, нештрафованных солдат, примерно музуриков, то-ись матросиков, которые по компасу понимают. Там какие ни на есть будь мудреные люди, а уж без компаса соваться в море не моги: заблудиеся и в первый же день пропадешь. Этих, бедненьких, тонись музуриков, по жребию посылают, кому уж такой выпадет. Дадут всему «кипажу», то-ись всем людям на корабле, – они все сообча зовутся «кипажем», так мне матросик сказывал, – дадут всему «кипажу» провизии на год, а раньше пяти годов вертаться домой, не велят. Если найдешь в киянь – море чем питаться, питайся на доброе здоровье;»е найдёшь – умирай, а раньше пяти годов все* таки на Русь не вертайся, так уж искони век узаконено, говорят, Петром Первым, что бороды велел брить! Если вернесся раньше, все едино, что в море пропал: смертию казнят, аль-бо живого в столб закладут, – и на это есть закон. В – старые годы таких кораблей в киянь-море много выпускали, и почитай все они пропадали без вести. Разве-раз®е, что из десяти один, за чьи-нибудь молитвы, вернется, а то все сплошь пропадали: от этого и называются корабли безвестными, что без вести пропадают.

– Нынче, – продолжал слепой, – нынче, говорят, мало стали посылать в киянь-море без-вестньгх кораблей; оттого, говорят, мало, что корабли жаль губить: корабли-то, вишь, ныне стали дороги. Взамен того ньнче стали давать волчьи билеты.

– Вы, чай, <и об (этих билетах ничего не знаете? – сказал слепой. – Это значит вот что, – продолжал он, когда казачата отозвались, что в 'первый раз слышат о такой мудреной вещи. – Коль-екоро, слышите, проштрафится кто и обличен будет, ему и дадут в руки чистую отставку, то есть билет о печатью, а в нем красными, будто огненными словами и напишут: Больше де трех ден сего человека ни в каком жительстве не держать, и в обчество отнюдь не принимать: с виновных-де штраф большой. Вот он, этот проштраф ленный с гербовым билетом за пазухой, и ходит и бродит весь свой век, пока не умрет, из села в село, из города в город, аки волк презренный. От этого и билет прозывается волчьим.

«Ровно два годика, сказывал мне матросик, плавали они по киянь-морю, – продолжал слепой. – Провизия почитай вся вышла, даром; что потребляли ее по полпорциям. Попадались им по морю кой-какие острова, и к ним они приставали. На иных находили еще какую ни на есть пищу, примерно: травы, коренья, иль-бо птиц, зверей; веем этим по малой толике запасались и пробавлялись. Иные острова были совсем шусты, хоть шаром покати, – одни гальки да ракутпа (раковины). А на иных островах встречали дивных людей: на лбу, примерно, один глаз, а посредь живота рот. На такие острова и не выходили, а мимо обходили: только с корабля видами, как дивии люди грозили им да зубами щелкали.

А уж ка самом киянь-мюре каких чудес не видали, господи, ты мой боже! просто ужасти! Как Зачнет, бывало, матросик рассказывать, так вчуже мороз по коже подирает, индо волос дыбом стоит, просто такие страсти, что сказать не в мочь. В иную пору плывет корабль по зеленой воде, а вода-то светла, что твоя слезочка, все дно видно; а на дне гомозятся и ползают разные такие о'адъг, что смотреть мерзко, иные на манер раков с верблюда величиной, с пре-болынущими клещами, – как взглянешь, так сердце замрет. Это, сказывал матрос, море называется: Чудовищное море.

В иную пору корабль плывет по воде красной, что твоя кровь, только будто сейчас из быка выпущена, индо пар от нее валит, словно в бойне. Это – Красное море.

В иную пору корабль Плывет по воде желтой, что твой сабур, или серпий. Это—'Желтое море.

В иную пору корабль наплывет на такое место, что воды не знать, а эаместо воды только букашки да вошки гомозятся, словно черви в падали. Корабль еле-еле движется по такой каше, и того и гляди, как совсем остановится и застрянет. Это – Вшивое море.

В пну пору корабль плывет хоша и по обыкновенной воде, но зато по сторонам-то его бесперечь выныривают чудовища: от головы до пояса – человек, а от пояса до ног – соминый Плеск. Вынырнет это чудовище, встряхнет зелеными длинными волосами, индо брызги на версту летят, да и закричит глухим хриплым голосом: «фараон». Это фараоновы воины, что за Моисеем гнались да потонули. В иную пору эти самые чудовища, – их тоже зовут фараонами, – ухватятся за корабль ручищами, словно граблями, да и спрашивают: «Когда господь с судом сойдет?» – «Завтра, иль-бо послезавтра», скажут им с корабля, чтоб только отвязаться. Ну, и отстанут, а без того ни за что не отстанут, такие привязчивые, право. Им, вишь, узаконено жить в море до преставления света. Тогда, вишь, их и рассудят с царем-фараоном: из-за него, ведь, погибли и сделались получеловеками. Это море так и прозывается Фараонское море.

Однова, сказывал мне матросик, подплыли они к острову и остановились за версту от него. Ближе нельзя было подойти: кругом острова, вишь, камни из воды торчали. А остров был большой и весь зарос лесом. Обрадовались они этому острову: чаяли найти на нем и воды пресной, и дичи всякой, а дотолева долю не видали такого острова. Поспускали с корабля несколько шлюпок, то есть маленьких лодочек; и целая рота солдат с ружьями съехала на берег. По долобке (по трапе), сквозь густой лес, пошли – солдатики в середку острова и вскорости вышли на поляну. Глядят и видят: в одной стороне стоит широкий двор, обнесен высоким тыном, точь-в-точь острог веселый. С другой стороны видят: из леса вышло стадо овец, а овцы такие прекрупнейшие, с коров наших. Позадь овец идет человек, как есть человек, истовый человек, но такой превеличайший, что твоя колокольня. В руках у него целое березовое дерево, в обхват толщиной, и не срублено, а просто-на-просто с корнем из земли вырвано, а он, (Этот уродища, помахивает им, деревом-то, словно наш брат тоненькой хворостинкой. Поровнялся он с солдатами, глянул на них, да и заворотил деревом-то всю роту к овечьему стаду, а потом погнал вместе с овцами, будто дело сделал. Солдаты и офицер, что был с солдатами, (перепугались насмерть, не знают, что начать, и поневоле идут, только поглядывают друг на друга да молитвы шепчут. Загнал великан овец и солдат на двор, поставил чинным манером овец д угол, а солдат в другой. На дворе у одной стены врыты в землю четыре огромнейших, может ведер по сту, котла, а около котлов навалены) «урсы» ⁴⁶ обглоданных костей: Значит, тут обжорство творится. У другой стены стоят ведра, по сороковой бочке кажинно ведро, да разная посуда, и все это во сто раз больше обыкновенной нашей посуды.

Натаскал великан воды откуда-то, из моря ли, из реки ли какой, – солдатам из-за ограды не видать было; натаскал он этой воды, налил в котлы и развел огонь, а ворота-то на запор. Смотрят солдаты, что-то будет. Стала в котлах вода закипать. Тогда великан подошел к солдатам и взял пятерых иль шестерых под мышку, столько же под другую, отнес к одному котлу, да швырнул их в него: только, бедненькие, и свету видели..

После того великан опять подошел к солдатам. Но солдатики, видя беду неминучую, решились обороняться: не даром, видно, есть поговорка: «страх силы придает». Видя беду неминучую, солдатики и решились попробовать: воем радом выстрелить в великана. «Что будет, – думают солдатики, – убьем’ – не убьем, а «попробуем: не даром же на варево итти». Как только великан подошел к ним, они и грянули ид всех ружей, да прямо ему в рожу: глад-то ему и выбили. Вот он и дарении благим матом, да и давай кидаться со слепу-то ид стороны в сторону. А солдаты тем временем и улепетнули. Ворота хоша были и даперты, но подворотни не было. Великану, конечно, невдомек, что подворотни нет: ведь у него под полотнище ворот и лапа не подледала, а для обыкновенного¹ человека оставалось тут просторного¹ места почесть по коленки. Вот в дту-то щель солдатики и повылезали. А великан, днай, орет себе во все горло, а ид лесу ему откликаются другие, его братья, те еще страшней ревут, индо лес трясется, допил я дрожит. Тут-то уж такой страх нашел на солдатиков, что и ружья, и амуницу – всю побросали, да давай бот ноги. Бегут, голубчики, чуть не задыхаются, бегут, молодчики, земли не касаются, только пятки вдмывают. Лишь только солдатики побросались в шлюпки и отсунулись от берега, еще до корабля-то не доплыли, как на то место, где стояли ихни шлюпки, прибежали великаны, человек до ста иль больше. Подняли они такой ужасный вой, индо лес закачался, море взволновалось. Принялись они ид корня рвать сыры-матеры дубы и кидать ими по лодкам и по кораблику, одну лодку раскололи и затопили, да чуть-чуть и кораблик не повредили. Насилу пушками с корабля от них отбились и отплыли в море.

– Вот какие бывают на вольном свете страсти и ужасти, – прибавил слепой. Немного погодя, он продолжал:

– Таким-то манером, сказывав матросик, проплавали они два года, а на третий год корабль их разбило бурей. Юн, этот матросик, да еще один музурик, его товарищ, ухватились за корабельную машту (мачту), и дня три носило их на ней по морю. На четвертый день море затихло, и машту прибило к берегу. В ту пору корабль-то из кияныморя вышел в обыкновенное море; решились они, значит, пристать в ином каком царстве и отдаться неверному царю, чтобы не умереть с голода, – нужда до всего доводит. . Отдохнули они, то есть матросик и сто товарищ, на берегу, да и пошли в горы, – по берегу тянулись превысокие горы.

Много ли, мало ли ходили они по горам, да и наткнулись на избушку, или землянку, – все едино: не то изба, не то нора ₍вырыта была в горе, одна дверь да маленькое окошечко с пузырем– вот и все. Вошли они в избушку и видят: в переднем углу на лавке лежит человек, не молодой, да и не старый, а так себе – «сер-дович»; на нем красная ликсандревская рубаха, козловые сапоги с кисточкой на голенищах, – значит, щеголь какой-нибудь. Глаза у этого человека закрыты, а сам он такой худой, такой бледный, что твой мертвец. Сначала они подумали, что он мертвый, а как не-

много всмотрелись, увидали, что спит. Не трогая его, солдатики тое ж секунду бросились к печке и на шестке в горшке нашли не то кашу, не то кисель, бог знает что, не могли разобрать, да и некогда было разбирать, – ведь голод не свой брат, а у них с голоду кожа трещала: шутка ли три-четыре дня были не емши. Покамест возились они около горшка, хозяин-то проснулся, сел на лавку, до и говорит им тихохонько порасейски: «Вы, братцы, мотрите… не много ешьте этой пищи, не хороша она для непривычного человека..»

Услыхамши расейский язык, солдатики обрадовались пуще не знай чего; бросили еду, подбежали к неизвестному человеку да в один голос и сказали: «Неужто мы в Расейской

земле?» Покачал этот человек головой, да и сказал: «Нет, родимые, эта земля турского салтана». – «Да ты-то кто?» – спросили солдатики. «Я, говорит он, – Степан Разин. Слыхали, чай, о богомерзких делах моих?» Тех так и ошеломило. «Вам диво это?» – говорит он. Те ничего не говорят, только бледнеют да пучат глаза на человека, что Разиным назвался. – Вы не бойтесь, – говорит он. – Хоша я и настоящий Разин, но уж не тот, что в мое время разбойничал на православной Руси и творйл всякое беззаконие в угоду врагу рода человеческого, сатане триклятому: теперь я совсем иной человек. Присядьте-ка и выслушайте меня, родимые, и после поведайте миру, как тяжело и горько окаянному грешнику ответ давать за дела безбожные.

И говорит это Разин тихо, плавно, смиренно, внятно, словно какой начетчик по книге иль-бо из книги. Солдатики «отудобили», присели на скамеечке супротив Разина. И он стал им говорить: «От начала мира и до сего дня не было ни в человеках – человека, ни в зверях – зверя, ни в змиях – змия, ни в гадах – гада, подобною мне, не было ни единой на свете твари, коя бы равнялась со мной по¹ злобе и лютости: я всех превышал. . Многое множество пролил я крови христианской, многое множество загубил душ неповинных. Мало того: я царю благоверному изменил, над верой православной надругался, от бога истинного отрекся, сатане триклятому предался – и вот за то мучусь и страдаю теперь. Вы, чай, знаете, что меня заживо предали анафеме, и потом, как поймали, казнили, тело мое на огне сожгли, а прах развеяли по ветру. Но этим дело не завершилось. Аки богоотступника, душегубца, изменника, еретика, душу свою и тело отдавши сатане, меня ни в рай не впустили, ни в ад не приняли, от меня и земля, и вода, и огонь, и воздух со ветрами буйными отказались. Тогда сила невидимая прах мой собрала и оживила, и вот в сии места уединенные поселила. Здесь я буду жить до второго пришествия, до суда страшного, тогда судьба моя окончательно решится, тогда и муку мне положат настоящую, по делом моим, какую заслужил. Теперь же пока тиранят меня два змия ужасные. По божьему веленью, в месяц раз они приползают ко мне и сосут кровь из меня, почти всю до капли высасывают. Один запустит жало под мышку, а другой под другую, и таким родом точут кровь мою. Третьего дня они у меня были, – вот и раны, посмотрите, не «зажили еще; а через двадцать семь–восемь дней, как я поправлюсь, кровью-то соберусь, они опять приползут. И вот таким-то родом (мучусь я целых полтораста лет, не умираю и не умру, до христова пришествия не умру: земли меня, душегубца и еретика, не принимает. . вот что… А всего горше для меня бывает в те дни, когда в церквах анафему мне провозглашают. Вот что..»

«Питаюсь я глиной: есть неподалеку отсюда* в одной горе, такая глина, что похожа на (муку, – говорит (Разин. – Варю ее, эту глину* в воде, и из того выходит какой-то кисель, – что сейчас и вы ели. Сначала пища э ta мне не нравилась, как грузило ложилась в животе, а потом мало-помалу стал привыкать к ней, и вот уже полтораста лет питаюсь – и ничего».

«Я видаю иногда, что по близости меня люди ходят, но ни меня, ншс избушки моей не замечают: невидимая сила, значит, закрывает. Вот вы первые увидали и Зашли ко мне: значит, невидимая сила над вами сжалилась, чтобы вы не умерли с голоду. По утренним и вечерним зарям слышу я отсюда на солнечном восходе колокольный звон: значит, там город христианский или село есть: в земле турского салтана и христиане живут. Ступайте в ту сторону».

– И точно, – заключил слепой, – »солдатики в тот же день к вечеру пришли в селение, где жили треки, что турскому салтану подвластны.

От них уже через сколько-то времени и вышли они на Русь 'святую.

– Вот, детушки, какие чудеса бывают на вольном свете, – прибавил слепой. – Вдругорядь я порасскажу вам еще кой о чем, чего вы не знаете, а теперь, не обессудьте, устал, отдохнуть пойду.

47

За городом Царицыным в степной деревне жил, а может быть и теперь живет (писано в конце 50-х годов. – А, Л.)₉ стодесятилетний старик, и глухой, и слепой, и чуть движется, и трудно с ним говорить: надобно на ухо кричать во все горло; но он сохранил память и воодушевляется, когда вспомнит старые времена. Он собственными глазами видал Пугачева. «Тогда (говорил он) иным думали, что Пугачев-то и есть Стенька Разин; «сто лет кончилось, он и вышел из своей горы». Впрочем, сам старик не верит этому, зато верит вполне, что Стенька жив и придет снова. «Стенька (говорит он) рто мука мирская. Это кара божия. Он придет, непременно придет, и станет по рукам разбирать… Он придет, непременно придет… Ему нельзя не прийти».

48

Шли люди молиться к Троице^Сергию, и, когда подходили к Москве, им встретился густой непроходимый лес. Долго они шли по этому лесу и вышли на поляну, и увидали на

этой поляне шалаш. Около этого шалаша был посеян огород <с луком, редькой и т. д. и т. д.; но человека никакого не было. Долго они его искали, и, наконец, в «чащеве» (т. е. в чаще) увидали его, и он стоял й шел задом. Когда они его спросили, кто он такой, он тоже своего имени им не сказал. Только сказал им, что на его душе очного пролито христианской крови. Потом он объяснил, что на него богом положено проклятие, ему нельзя видеть человеческого лица. Только благодаря особым усилиям им удалось узнать, кто он такой. Это был Стенька Разин. В конце концов он им оказал: «Я приду к вам опять!»