Текст книги "Ловцы душ (СИ)"
Автор книги: Наталья Загороднева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)
41
До города мы добирались долго, ленивые быки еле тащили скрипучую повозку, а в плетеной из прутьев клетке сбились в кучу перепуганные и непрерывно ревущие девушки. Я уже не плакала. Вцепилась в решетку и застыла, как каменный идол. Перед глазами стояло только одно: как меня за волосы потащили в эту повозку, вслед за величаво вышагивающим жрецом. Я вырывалась и еще не могла поверить, что прежняя жизнь закончилась, и больше не будет привычного сердцу дома, родные руки не обнимут меня перед сном, и ласковый мамин голос не скажет: «Майана, даце ма! Кхан сару, живи долго!» Едва хаарц скрылся за поворотом, от него послышались крики, и я увидела ее, маленькую, бегущую со всех ног. Ветер донес до меня крики: «Айя! Майана-ле, не оставляй меня, свет мой!» Она недолго пробежала, Споткнулась и упала, я дернулась к ней, но сил не хватило даже окликнуть, дать знак. Во мне не осталось ничего... кроме боли и тупого ноющего страха. Стиснув зубы, я бессильно выла, глядя, как сумерки пожирают тонкую ветку дороги и темное пятно на ней.
" Я вернусь, мама! Я вернусь за тобой!"
Не успели доехать до города – опустилась ночь. Или я уснула? Открыла глаза – темно. Тихо переговаривались девушки.
– Что с нами сделают? – дрожащим голосом спросила одна.
– Жрец сказал, мы будем Священными девами,– всхлипнула другая. – И, если так, то быть нам на Большом Жертвенном Костре.
– Как это?! – ужаснулась первая.
– Я слышала, как мама рассказывала отцу, что однажды уже проводили ритуал Большой Жертвы, когда Великая Гора разгневалась на наш народ. Тогда море накрыло долины и лишило людей пищи в наказание за неподчинение. Чтобы умилостивить богов, жрецы принесли Большую Жертву – не овец и не птиц, нет. И даже не быков. Им принесли в дар двенадцать дев. И гора смилостивилась и перестала трясти землю.
– О, Катцлейна, помилуй,– заплакала та, что слушала. – Я не хочу умирать.
– Это не страшно,– бесцветным голосом ответила рассказчица. – Жрецы проведут ритуал повиновения, на гору мы взойдем уже бесчувственными и примем смерть как спасение. Такова воля богов...
Я больше не слушала. Кровь во мне вскипела от негодования. Кто так решил, почему? Разве мало Орису тех жертв, что приносят ему селяне и горожане каждый день?
Словно отвечая на мои мысли, над землей пронесся глухой гул. Земля вздрогнула и заволновалась. Кони под седоками вздыбились, заметались по дороге. Девушки закричали в ужасе. Я тоже испугалась, вцепилась в прутья клетки и крепко держалась. Посреди этого шума раздался голос жреца. Он пел. Меня это так поразило, что я забыла о страхе. Кетцаль опустился на одно колено, сложил руки ладонями вместе, прикрыл глаза и пел посвящение своему богу. Это было настоящее чудо: звуки проникали в самое сердце, усыпляли и лишали воли. Сама земля перестала дрожать, успокоились кони, стихли все звуки, кроме голоса Жреца. И я прониклась магией пения, душу заполнил восторг и почитание, ушли мысли о доме.
"Так вот он – ритуал повиновения..."
Навалилась дремота. Жрец замолчал, поднялся, занял свое место, и мы продолжили путь. С ленивым равнодушием смотрела я на окружающую красоту: величественные каналы, соединенные мостами, густо рассыпанные по краям дороги дома горожан, украшенные причудливыми рисунками на фасадах. И здесь, в городе, жрецы пели посвящения Орису, усмиряющие его гнев. Как видно, люди покинули свои жилища при первых толчках земного трясения, и сейчас успокаивались и возвращались домой, негромко переговариваясь. У храмов горели костры, отбрасывая на краснокаменные стены кровавые отблески. Дым костров пах чем-то сладким, пряным. От него кружилась голова и разливалось тепло по телу.
Дорога расширялась, дома становились все наряднее и выше – мы приближались к Дворцовой площади. Когда-то я была здесь с мамой. Мама... Вспоминания о ней разбудили меня, я стряхнула сонное оцепенение. Закусила руку до крови, чтоб не терять ясности ума. Мне нужно было запомнить дорогу, чтобы по ней потом вернуться обратно.
Поворот – и Дворцовая площадь предстала во всей красе. Я ахнула: так красиво смотрелся дворец в ярком свете луны. Отсюда, с подножия холма, казалось, он парит в воздухе. Я знала, что он окружен водой – последнее, девятое кольцо каналов, и внутри него – владения Правителей. Там, позади Дворца, раскинулся сад, равного которому нет на земле. Огромный, вместивший в себя и рукотворные водопады, и величественные пирамиды. Животные, не страшась людей, бродили там среди зарослей диковинных растений, и не нападали – сад окружала защитная магия.
Справа от дворца возвышался Главный Храм Ориса, и повозка покатила туда. Cердце сжалось: конец пути близок. Нас кинут в подземелье, лишат имени, а потом и жизни. Больше не будет счастливых дней в горах, и мама не улыбнется мне, и Уца никогда не уткнется мокрым носом в мою щеку, не лизнет шершавым языком руки...
Я всхлипнула, и слезы сами собой потекли из глаз.
Всадники остановились у входа в храм, нас повезли дальше. У невысокого домика без окон повозка остановилась. Нас завели в дом, как видно, предназначенный для пленников – кроме скамей у стен, в нем ничего не было. Но мы так устали, что улеглись кто куда, не протестуя.
Засыпая, я увидела кусок неба в щель на потолке. Далекие звезды мигали мне, будто обнадеживали.
Снилось мне что-то тревожное: много крови, Жрец с жертвенным топором в руке, огонь и вода, и за всем этим – смерть... Но не уход из жизни страшил, а собственное бессилие что-либо изменить.
Разбудил нас зычный окрик стража. Нам принесли еду, мы сели на пол, ели сухие лепешки и запивали водой, молча, многие плакали. Во мне по-прежнему не было сил, болела голова и руки дрожали от слабости.
Затем нас вывели на улицу и под охраной повели в Храм. Площадь была полна народа, горожане с интересом разглядывали моих подруг по несчастью, переговаривались, обсуждали, какая из нас красивее. Я сжала руки в кулаки, стиснула зубы от злости. Мы просто потеха для этих зевак, им радостно видеть наши страдания. Я гордо вскинула голову и с вызовом смотрела по сторонам. Так и прошла царственной походкой по ступеням храма, про себя думая о том, что сбегу отсюда, как только восстановлю силы.
Храм поразил меня роскошью и мрачной красотой. Высокие каменные колонны, много богатых украшений, на стенах – рисунки. А в центре – огромный жертвенник, от вида которого меня замутило. Нет, сейчас он был чист, но воздух пропитался запахом крови, и души убитых животных, казалось, бродят по бесконечным залам храма, с тоской и укором глядя на людей. "А если я не придумаю, как спастись, то скоро и наши души будут бродить тут неприкаянно",– мелькнула горькая мысль.
Мы встали в ряд у стены. Стражи молча ушли, не сказав, долго ли нам ждать, и чего. Мне было неуютно и жутко в этом доме смерти, хотелось скорее покинуть его. Несколько девушек заплакали, очевидно, посчитав, что отсюда нас поведут прямо на жертвенный костер.
Вскоре раздались шаги и голоса, в одном из которых я узнала Кетцаля. В зал вошли жрецы, направились прямиком к нам. Я похолодела. Что сейчас будет?
По молчаливому приказу Верховного Жреца остальные разошлись по залу и встали в круг. Сам он прошел к жертвеннику. Встал в центр каменного ложа, опустил голову, сложил руки на груди и закрыл глаза. Слуги зажгли огонь в больших каменных чашах. Я завороженно смотрела на жреца, забыв о страхе. Мне вспомнилось, как ночью он пел, усмиряя силы природы, и захотелось снова испытать то странное чувство восхищения.
Он запел. Развел руки в стороны и стал раскачиваться в ритуальном танце. Остальные жрецы опустились на колени и негромко подпевали, с обожанием глядя на него.
Все повторилось – и оцепенение, и безволие. Звуки голоса Жреца захватили меня, все остальное ушло, перестало существовать. Только он, его движения, его манящие глаза. Мне казалось, он смотрит только на меня, зовет к себе, просит выйти и встать рядом. Я словно раздвоилась. Тело само стало отвечать на мелодию. Закрыла глаза и подчинилась желанию танцевать. Откуда только пришли движения? Я кружилась на носочках, едва касаясь пола. Ноги сами повели меня к тому, чей взгляд пронзал насквозь, так захотелось встать рядом, коснуться его кожи, слиться с нм воедино. Как он красив! Как глубок и нежен его голос...
Я не заметила, как прошла через стену огня, окружившую жертвенник. Не было страха, боли. Поднялась по каменным ступеням и встала рядом с Кетцалем. Вздрогнула, когда его горячие руки коснулись моих плеч, развернули, повели в танце. Я закрыла глаза и задохнулась от восторга. Напряжение нарастало, руки вспыхнули, двигались уже сами по себе, а мир вокруг расцвел радужными цветами.
Жрец замолчал, и я без сил опустилась на колени перед ним. Он поднял мое лицо, наши взгляды встретились. Он торжествовал.
– Орис выбрал тебя,– сказал с нежностью и неожиданной теплотой.
Остальные жрецы склонились в почтительном поклоне.
Я почувствовала, что по щекам текут слезы.
Так я стала невестой Ориса. Кетцаль рассказал мне о ритуале, вдоволь насмеявшись над моими страхами.
– Айя, ты несмышленое дитя. Чей недалекий ум придумал сказки про жертвенных дев? Богу не нужны тела, ему нужны души. Все в мире подчиняется гармонии. Раз в столетие, на смене лун, Орис дает знак, что пришло время соединить небо и землю, чтобы две силы мироздания слились воедино. Это искупает зло и уравновешивает добро, свет и тьма становятся неразделимы, и рождается гармония. В мир приходит покой, и боги перестают посылать людям испытания.
– Кетцаль-ото, но как Орис выбрал меня? Почему? – недоумевая, спросила я.
Он хитро улыбнулся.
– Ты услышала то, чего не слышали другие. В тебе есть сила, Майана. Ты и есть воплощение матери – земли.
– Но мне придется стать женой бога? – ужаснулась я.– А как его узнать, если он будет в образе человека?
– Так же, как он выбрал тебя, он выберет тело, в которое войдет в Священную ночь, – ответил он, и тихо добавил:– Надеюсь, это будет...– и осекся.
И больше не сказал ни слова, как я ни пытала.
Моя жизнь стала легкой и радостной. Кетцаль поселил меня в своем дворце, не таком роскошном, как у Правителя, но куда лучше моих самых смелых ожиданий. Я только ахнула, войдя в отведенные мне покои. Тончайшие ткани, искусное шитье, каменные украшения на стенах и рисунки мастеров. Была и купальня, наполненная чистейшей родниковой водой, а мое ложе, закрытое от ветров и летучих тварей прозрачной занавесью, покрывало мягкое пуховое облако. Я уже чувствовала себя богиней.
Я спросила Кетцаля о судьбе остальных девушек, он обрадовал тем, что все они устроены, и будут прислуживать при храмах, а такая честь выпадает не каждой горянке.
Он сам занялся моим обучением. Научил красиво одеваться, двигаться в танце, а главное – раскрыл тайны письма. Я оказалась хорошей ученицей – ему редко приходилось сердиться, чаще он довольно улыбался, глядя, как я, высунув от старания язык, вожу по мягкой глине тонкой палочкой, составляя слова.
Я и не заметила, как пролетели девять лун. Каждое утро я просыпалась в радости, зная, что меня ждет новый день, наполненный радостными открытиями. Жрец заслонил собой все, что было мне дорого – и я, хоть и вспоминала маму и Уцу, но уже не так скучала по ним. Он рассказывал мне о древних мудрецах, о том, как устроен мир, откуда взялись небо и звезды. Да и сам он не скрывал, что ему хорошо со мной. Каждую минуту он старался быть рядом, и если отлучался, грустил. А отлучаться приходилось часто – Верховный Жрец все-таки. Большие служения проводил только он, и никогда не брал меня с собой. А мне так хотелось выйти из его дворца! Побывать в городе, увидеть Правителя, праздники и увеселения. Я снова и снова просила его взять меня с собой, но он мрачнел и отказывался.
– Кетцаль-ото, что мы будем делать, когда Орис призовет меня? – грустно спросила я его однажды.
Он задумался, взял мою руку, накрыл своей и сказал:
– Я прошу Ориса не разлучать нас. Айя, ты мой свет, мое сердце. Я готов принести в жертву сто быков, чтобы стать избранным. Я не бог, но многое мне подвластно. Скоро праздник Рух, и все решится. Если Орис не даст знак, я сам призову тебя к себе.
Я отшатнулась.
– Ты боишься? – В его глазах мелькнула тревога.
– Нет...– подумав, ответила я. – С тобой я ничего не боюсь, повелитель.
Он прижал мою руку к губам, а я прислушалась к своему сердцу. Тот ли он, кому я могу отдать свою жизнь? Сердце молчало, а разум ответил: "Чего еще желать, глупая? Есть ли кто-то на земле, кто так же дорог тебе и кому ты дорога так? Такой участи позавидует любая девушка. Стать кацу Великого Жреца, продолжением его тени, носительницей его священного огня – не это ли счастье?"
Что-то неуловимое пронеслось в памяти – миг свободы и абсолютного покоя, там, в моих родных горах. Я стряхнула грусть и перевела разговор:
– Скажи, Великий Жрец, почему ты не берешь меня на служения?
Он коснулся пальцем моего виска.
– Айя, мне нужна твоя душа, отданная по доброй воле. Я хочу, чтоб ты открыла мне свое сердце, и верю, что однажды так и случится. Мне не нужна магия, чтоб завоевать тебя. Не хочу, чтоб ты видела, что твой Жрец делает на ритуальных служениях.
Я промолчала, вспомнив залитое кровью жертвенное ложе, и по спине пробежал холодок. Да, я не хочу видеть, как по рукам Кетцаля струится кровь.
И все потекло по-старому: прогулки и беседы, нежность повелителя и щедрые дары. Он любовался мной, любил наряжать и смотреть, как я танцую. Молчал, но я видела, как дрожат его руки и в глазах плещется огонь. Моя душа торжествовала: этот вершитель судеб – мой раб, одно мое слово и он исполнит все, что пожелаю. Я стала женщиной, кокетливой и знающей свою власть. Одно меня печалило – больше не было той силы, что я чувствовала в горах, и сама я не могла сотворить и простого чуда.
Приближался большой праздник, а с ним – и первая наша разлука. Верховный Жрец должен проехать по всем селениям с ритуальными служениями, и я заранее скучала. И он тоже. Тысячу раз приказал слугам следить за мной и исполнять любой мой каприз, часто вздыхал, целовал мои руки, и глаза его становились влажными. Я уверяла его, что время разлуки пролетит незаметно, а сама в душе была рада, что смогу как-нибудь улизнуть из дворца.
В день отъезда он сам разбудил меня. Я открыла глаза и увидела, что он сидит на моем ложе, рядом, внимательно глядя на меня. Испугалась вначале, потом укорила себя: мой будущий кац не должен увидеть, что я боюсь его. Улыбнулась и поцеловала его руку. Он прижал меня к себе, гладил мои волосы и шептал мне на ухо, что без меня умрет.
– Доверимся Орису, мой повелитель,– ответила я,– он не допустит беды.
Жрец отпустил меня и быстро вышел, и сразу же затем раздался его голос, призывающий отправляться в дорогу. Я высочила на открытую площадку, кутаясь в покрывало, но увидела только пыль на дорожке к воротам.
И сразу стало так пусто...
Я грустила и плакала день и ночь. А затем стала думать, чем себя занять. Слуги неотрывно следили за мной, видно, Жрец все же опасался побега. Но я заметила кое-что... Во мне снова стала просыпаться прежняя сила. Я даже не поверила вначале. Но все так – снова появилось ощущение легкости и полета. И проснулась память о маме. Теперь я грустила больше по ней. Сердце ныло, и все мысли были о том, как хорошо было бы ее повидать. Я уходила далеко в сад и там нашла чудесный уголок – небольшое озерцо у горы, по которой, журча, спускались ручейки. Так далеко я еще не заходила, и теперь наслаждалась одиночеством в тиши под сенью деревьев. Я набирала свитков в сокровищнице и уходила на целый день туда. А когда наступала ночь, работала над собой, вспоминала, что делала раньше, как ловила нити магии и сплетала в сети, двигала камни и поднимала воду.
Вскоре сила так наполнила меня, что я могла уже многое: отводила глаза слугам, выходила в город и там бродила невидимая, неузнанная, ради потехи таскала у торговцев лепешки и сочные плоды с лотков. Когда наскучивало – возвращалась, и никто не догадывался, что меня не было весь день. Но путь домой непрост, и я не решалась уйти так далеко и надолго.
Однажды ночью тоска особенно сильно сжала мое сердце. Я поднялась с ложа, встала в свет луны и со слезами на глазах сказала:
– О, как бы я хотела сейчас оказаться дома! И так, чтобы можно было вернуться.
То ли луна очаровала меня, то ли я так сильно хотела увидеть родные края, но сама не поняла, как начала тихонько напевать мелодию, что пела мама, и двигаться в танце. Руки налились тяжестью и согрелись. Казалось, я собираю магию в ладони. Я закрыла глаза и принялась лепить, словно тесто, лунный свет, вплетая в него свою силу, свои желания. Я чувствовала, как в руках собирается плотный шар, я его скатывала, пока он не стал размером с небольшой камень и легко поместился в ладонях. Открыла глаза и ахнула: зал заливал нестерпимый свет – это сияло мое творение. Я поняла, что оно может исполнить мою волю и тихо приказала:
– Хочу оказаться дома!
Шар раскололся надвое, я потянула половинки в стороны, меж ними оставалась тонкая прозрачная пленка, как марево. "Это врата!"– догадалась я. Шагнула в них и... вышла у своей пещеры в горах.
42
Шар оставался у меня в руках и по-прежнему светился. Стоило мне подумать, что так он слишком заметен, как сияние исчезло, и теперь я держала половинки обычного серого камня. Соединила их – и камень стал цельным.
– Никогда не покидай меня, а если так случится – вернись в мои руки,– приказала я ему, поднеся к губам.
Глубокая ночь не скрыла от меня очертаний знакомых гор, тропинки между валунами, спускающейся к озеру. Я вдохнула родной запах деревьев и трав и с грустью подумала об Уце. Где она сейчас? И не знает, наверное, что ее дару вернулась. Но ноги уже вели меня к дому. Я побежала, спугивая спящих птиц. Вот и Плачущая гора, и мой хаарц – там, внизу. Огней не видно, лишь у Храма Ориса отблески углей после ритуального костра. Крадучись, прошла я мимо соседских домов, постаревших за время моего отсутствия. Или я стала старше? Чем ближе подходила я к родной калитке, тем сильнее билось сердце, воздуха не хватало. Увидев, как заросла тропинка к двери, я похолодела, в душу вошел страх.
Дом был пуст. Очаг давно не разжигали, и масляная лампа покрылась пылью и паутиной. Только столб лунного света отгонял тьму. Я без сил опустилась на соломенную подстилку, провела по ней рукой. Где мама? Что с ней? Закрыла глаза, глубоко вздохнула, прислушалась к голосу стен.
"Что случилось с вашей хозяйкой?"
Приложила ладонь к теплому камню и увидела...
Когда меня увезли, мама заболела. Лежала тут одна и стонала от сжигавшей ее тело хвори. Только старая соседка приходила напоить и накормить ее. Добрая женщина отнесла петуха в Храм Уны с мольбой об исцелении несчастной, одинокой матери, потерявшей единственное дитя. Но богиня или не слышала, или горе мамы было столь велико, что иссушило ее тело. Здесь, на лежанке, она доживала последние дни, разминая непослушными пальцами мокрую от ее слез глину. Она что-то лепила... Я пошарила вокруг и нашла. Маленькая фигурка, кукла, напоминающая девочку с длинными волосами.
Я зарыдала, прижав куклу к себе. Свернулась в комок на ложе, что делила с самым родным человеком и плакала так, как никогда в жизни. Я слышала мамин голос...
– Айя, кхан дару, даце ма, пусть боги возьмут мое дыхание и отдадут тебе. Мне не нужно оно, когда тебя нет рядом. Свет мой, за что я наказана? За что меня лишили единственной радости? Разве не исполняла я все ритуалы и посвящения? Разве не трудилась я без упрека, разве преступила порог послушания? Айя, если тебя нет на этой земле, то прошу последней милости – обрести тебя там, за облачным пределом. Если ты жива, дитя, возьми всю мою силу, мою кровь и душу, чтобы твои силы удвоились. Да хранят тебя боги, да вернут они тебе все, чего не дали мне.
"Мама, мама, вернись, прошу..."
Только шорох песка, сыплющегося с потревоженных ветром стен, был мне ответом.
Боль затопила меня, ослепила и оглушила. Спотыкаясь и падая, побрела я обратно из холода места, в котором меня больше никто не ждал. Теперь мне было безразлично, увидят ли соседи, поднимут ли шум. Проходя мимо дома женщины, что ухаживала за мамой, я провела рукой по стенам, и они слабо засветились.
"Теперь там всегда будет тепло и уютно, а старушке будет радостно и светло".
Слезы застилали глаза, дорога казалась размытой. Лес встретил меня молчанием, будто скорбя так же, как я. Теперь все чужое мне здесь. Теперь никому я не нужна.
Треск хрустнувшей ветки не напугал меня – безразлично подумав о звере, вышедшем на охоту, я повернулась и выставила вперед руку. И вздрогнула, узнав легкий шаг...
Она прыгнула мне на плечи, вылизывая шершавым языком мои мокрые щеки.
– Ты узнала меня! Уца, девочка моя!
Я целовала теплый нос и мягкие ушки ягуара, обняв и стиснув так, что хрустели кости. А она терпела, и сама урчала мне в ухо.
– Никогда тебя не покину,– прошептала я ей. – Кто бы что ни думал, никогда тебя не отпущу от себя!
Она замерла на моих коленях, и я чувствовала ее тоску по мне, ее надежду на встречу. Каждый день бродила она тут и даже спускалась в хаарц, была у моего дома.
– Ты видела маму? – спросила я, а она лишь подсунула голову под мою руку. И я поняла, что она хотела сказать: все видела, все знала и сама теперь ни за что от меня не уйдет.
Так вместе мы и пришли к нашей пещере, там камень вновь распался на половинки и открыл мне путь во дворец Кетцаля. Уцу я выпустила в сад, приказав сидеть тихо и прятаться от людей, сама вернулась в свои покои и лежала до утра без движения, крепко сжимая последний подарок мамы.
Все же я уснула ненадолго, и когда открыла глаза, поняла, что стала другой. Что-то сломалось во мне, исчезло. Подумав, я ответила себе: я больше не скучаю по Кетцалю. Не хочу его видеть и говорить с ним. Вся его нежность – лишь плащ, скрывающий темную суть его бога, которому он принес в жертву и меня. Мне сделалось безразлично, что будет дальше. Невеста Ориса? Что ж, если ему нужна та, что ненавидит его всем сердцем, пусть придет и заберет мою никчемную жизнь. В ней больше не будет радости и света. Отныне дни мои потекут к закату, и я скорее спрыгну со скалы, чем выношу и приведу в мир дитя проклятого мной бога.
Я вскочила с ложа и выбежала в сад. Мне невыносимо было оставаться в доме Жреца. Достигнув любимой поляны, развела в стороны половинки камня и шагнула во врата, пожелав оказаться в месте, где смогу согреться.
Вначале мне показалось, что я вернулась во дворец Кетцаля. Пустынный зал, с высокими стенами, расписанными искусной рукой мастера, крепкие деревянные скамьи, и ниши, заполненные свитками. Что это? Я подошла и взяла потемневший от древности кожаный лист. "Песнь о великой битве Богов и Хранителей"... Интересно. Я погрузилась в чтение. Едва различимые, полустертые временем строки поведали, как еще до сотворения нашего мира спустились на землю с далеких звезд люди, умевшие говорить с ветром, поднимать моря и разрушать горы. Боги, создавшие землю как сад, в котором текли их бесконечные дни, разгневались на пришельцев. Орис, отец богов, пришел к Матери Хранителей – так называли себя гости. Опоясанный молниями, каждым шагом потрясающий твердь, он грозно потребовал ответа, как посмели они нарушить покой и уединение Высших? Хранительница ответила, что их дом разрушен, и они – это все, что осталось от великого народа, живущего в процветании и гармонии многие тысячелетия на такой же зеленой и теплой планете. Она попросила убежища для своих людей. Орис опасался, что хранители, владеющие бесценными знаниями и магической силой, выживут богов с полюбившегося им дома. Он обрушил свою ярость на Хранительницу, но не смог уничтожить ее. Магия пришельцев оказалась сильна, и удары всесильного бога не достигали цели. Завязалась жестокая битва. Много лун продолжалась она, земля стонала и тряслась от боли. Богов было больше, и хранители ослабли после долгого и трудного пути. Многие из них погибли, забрав с собой и бессмертные души врагов. Лишь Мать-Хранительницу не смогли сломать негостеприимные хозяева. Она исчезла, не оставив после себя и горсти праха. С тех пор боги безраздельно правили землей, подчиняя своей воле слабых людей, рожденных ими для потехи.
Увлеченная сказкой, я не заметила, что в зал кто-то вошел. Лишь почувствовав дыхание в спину, обернулась, отпрянула, в ужасе сжимая свиток.
– Не бойся. – На меня смотрел юноша, годами не намного меня превосходящий.
От его взгляда меня окатило теплой волной, а улыбка его растопила лед в моем сердце. Он доверительно протянул мне руку, а я не могла отвести от него взгляд. Что-то в нем поразило меня, как стрела пронзает летящую в небесах птицу. Весь его облик был мне словно знаком, будто давно-давно мы знали друг друга, и разлучились, и все это время искали друг друга. Высокий и стройный, с длинными волосами цвета лунного молока, глазами, как море, бездонными и синими,– и в нем хотелось утонуть, раствориться без остатка.
– Кто ты? – спросил он, а в его взгляде я видела свое отражение, восхищение и радость от того, что встретил меня.
Я хотела ответить и с ужасом вспомнила, что не смогу объяснить, как оказалась тут. Меня запрут в каменной башне, обвинят в неповиновении и казнят! Охнув, я отбросила свиток, повернулась и побежала, на ходу разводя руки с камнем. Он не успел побежать за мной. Я впрыгнула во врата, оказавшись во дворце Кетцаля, а эхо, преследовавшее меня, понесло по пустынным коридорам его вопль, исполненный отчаяния:
– Не-ет!
Я открыла глаза, ничего не чувствуя, не понимая, в каком мире нахожусь. Кто-то тряс меня, я увидела лица, раскрывающие рты, будто что-то крича, но не слышала и звука. Хотелось спать. Как сквозь вату, донеслись голоса:
– Аня, проснись! Анна!
Я потихоньку стала соображать, поняла, что это тетя Маша, Глеб, еще кто-то. На меня побрызгали водой, это привело в себя окончательно. Но тут же обрушилось столько суеты и шума, что голова закружилась. Глеб выбежал из комнаты, тетя Маша одевала меня, как маленькую, торопясь, будто куда-то опаздывала.
– Что? – сонно спросила я. – Что случилось?
– Давай, миленькая, пойдем, нужно уходить.
Она потянула меня за собой, я послушно пошла, запинаясь, еле переставляла ноги. Мы вышли из дома, сели в машину и Глеб сидел за рулем. Рядом со мной села Марина, всхлипывая, держала шубу у меня на плечах. Я помотала головой.
– Бр-р... Что происходит, скажет мне кто-нибудь?
– На нас напали, – коротко бросил Глеб, вглядываясь в зеркало заднего вида. Он вел машину какими-то лесными дорогами, ее трясло на ухабах, а из-под колес летели снежные комья. Лучи фар разрезали непроглядную темноту вокруг, но видно было недалеко: кругом деревья и снег.
– Как напали? – дошло до меня. – Кто?
– А ты как думаешь? – мрачно переспросил он. – Хозяина нет, а псы остались. Теперь еще сильнее мы им понадобились, вишь, хорошо было, пока вела властная рука. Кто-то знает, что случилось в том здании. А не знает, так догадывается. За тобой снова охота. Хорошо, вовремя предупредили. Ворвались в больницу, там постреляли и направляются сюда.
– Постойте, – похолодела я, – так ведь они думают, что Ловец это Сережа... Они его нашли?!
– Да подумали уже об этом, – буркнул Глеб. – Там Максим с ребятами, забрали еще ночью, вывозят в безопасное место.
– Его нельзя трогать! – взвилась я. – Он и так на ниточке держится!
– Аня, успокойся, – погладила меня по плечу тетя Маша, – там наш целитель, поддержит его силы. И врача тоже взяли, что его лечил – так проще будет в новом месте. Он перенесет дорогу. Зато ты будешь спокойна.
– Да какое там спокойна! – схватилась я за голову. – Артефакт! Его взяли?
– Да, – пискнула Марина. – Он у меня.
– А Таня? Стасик?
– Всех вывозят, разными дорогами, чтобы запутать следы.
Меня затрясло.
– Куда мы едем?
– К друзьям, на охотничье подворье.
– Нам нужно подготовиться и дать бой, – твердо сказала я.
– Да уже... – ответил Глеб. – Наши бойцы остались защищать Белоозерск.
– Мне надо было быть там! – вскипела я.
– Тебе надо заниматься делом! – гаркнул Глеб. – Думай, как мужа своего вытащить, он сейчас из тебя силы тянет. А к этим стычкам мы давно готовились. Не хуже тебя знаем, что делать.
Я вжалась в сиденье. Он прав, пока Сережа в таком состоянии, я ни о чем другом думать не могу. А если с ним что-то случится... Нет, не буду настраиваться на это.
Но не он тянет из меня силы... А их, и правда, негусто. Вон, едва очнулась ото сна. Сон! Вот что случилось со мной! Я как-то умудрилась попасть в свое другое воплощение, и там наверняка можно узнать, как открыть камень! Вот почему мне так плохо. Ловец сказал, что не вспомню его, как и то, что это за артефакт. Может, Майана поможет мне вспомнить? Но попаду ли я туда снова?
Стало тоскливо. К прежним предчувствиям добавилась тревога за тех, кто остался защищать свои дома, да еще и мысль: что же было с Майаной дальше?
Но сейчас не время думать об этом. Ничего не закончилось, впереди еще много волнений, и мне нужны силы. А где их взять?
Я попыталась отрешиться от всего и просто отдохнуть. Марина, приткнувшись на мое плечо, уже посапывала во сне, тетя Маша сидела напряженная и усталая, Глеб не отвлекался от дороги. Я вздохнула, прикрыла глаза, прислушалась: в порядке ли Сережа, Стас? Сердце подсказало, что они в безопасности. Мысль о Тане тоже не вызвала боли. Тогда я сосредоточилась на Белоозерске и мысленно накрывала его кольцами защиты. Пусть непрошенные гости потрудятся их снимать.
Вскоре приехали к большим воротам, за которыми оказался огромный двор. Начало светать, но, несмотря на раннее время, на подворье собралось много людей. Нас встретила целая толпа. Едва я вышла из машины, раздался радостный гул. Я не задержалась, пробежала в двери большого деревянного дома.
Внутри тоже набилось народу, как пчел в улье. В основном пожилые, женщины и дети.
"Правильно, молодые взяли в руки оружие, – с грустью подумала я. – А ведь только похоронили погибших!"
Меня все знали, приветствовали, как только догадывались, что я – это я, ума не приложу. Мелькнуло подозрение, что Глеб тайком распечатал моих фотографий и раздал всем. Но как же это тяжело – быть на виду, чувствовать чужие ожидания, мол, вот она, спасительница, сейчас махнет рукой и всех победит, со всеми справится. А у спасительницы коленки трясутся от страха за своих, от мысли, что все это – чудовищная ошибка, меня не за ту приняли, и где-то есть человек, которому действительно этим положено заниматься. Я шла через толпу людей, приглядываясь: где Таня? Есть ли новости от Максима, вывезли ли Сережу? Глеб с тетей Машей как сквозь землю провалились. Неожиданно в толпе зацепилась за знакомый взгляд, и остолбенела. На меня смотрела Нина Максимовна. Без укора, просто глаза в глаза. Я не могла оторваться от нее, кто-то потащил меня за рукав, вывел в коридор, а из него – в спальню. Я у порога извинилась, пробормотала, что мне нужно побыть одной, закрыла дверь и упала на кровать, захлебываясь в рыданиях. Казалось, я просто не выдержу этого напряжения.
