Текст книги "Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты"

Автор книги: Наталья Рубанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 28 страниц)

«Она говорит одно и то же каждый день в течение шести месяцев, – ужасается Марина. – И ни разу не была на море! На прачечную уходит очень много: кругом один песок… Работает с одиннадцати утра до десяти вечера… Ползарплаты идёт на квартирку с видом на мусорный бак…»

Я разглядываю бедуинку с почерневшим лицом, спящую рядом с ней козу, сморщенного киндерёныша, прижатого к груди, курящего трубку бедуина: всё кажется нелепым фарсом, дурным театром… и этот их чай из крошечных – для гномов – немытых пиал мы с Мариной не пьём.

Назад я везу её сам – в квадроцикл к Алевтине она уже не садится, и только шепчет: «Гамаль пока не приехал…»

Agnus Dei
[БЕЛЫЙ]

Она приходит вся такая воздушная, в длинных сапогах, с куантро.

Она любит воздух, всё такое длинное и куантро, ну да, а ещё – книжечки: она – журналист, критик, что там ещё в этих «узких» бывает? – старо-то как мир, вот и поднимаю, вот и опрокидываю рюмку, и все – поднимают и опрокидывают: пятница, вечер, «я обещал ей пурпур и лилии…», за окном и в зрачках минус тридцать – бежать из белкового карцера некуда, тс-с.

Лина, вся такая Лина Нильсон – назовём так, – да, пусть так, вполне себе псевдонимец: под воздух, под куантро, подо всё длинное: аккурат. «А потом, когда мы были в Италии…» – темы для разговоров, о-о, эти темы для разговоров: гондолы и шопинг, виски, выпитые в клозете перед – «Удачного полёта!» – полётом: много чего можно рассказать «о себе», на себя нисколько не намекнув.

Лина. Лина. Лина улыбается всем, Лину можно было б назвать и милой, ан похожая на паука татуировка портит картину: отворачиваюсь – всё хорошо, но что-то будто б не так. Решаю не думать – просто смотрю на то, как дают Лине книги и книжечки, книжицы и книжонки – она не отказывается и от книжулек: Лина ест всё, «глянцевый форм» ей не так чтоб претит. Лина – полезный контакт, Лина обещает рецензии и – «…ах, братцы, уже на донышке!» – щёлкает зажигалкой.

Лина курит, неспешно смакуя мои индийские «бидис»: крепковато, но в целом неплохо… главное, экзотично: почему нет? Там это стоит пять рупий, забавно, что такое пять рупий, ах-ха! Петля разговора, обматываясь вокруг шеи, переходит на вечненькое-с – эМ унд Жэ – эМ унд Жэ, а как вы хотели, мороз в целом крепчал, слова и слоги закуриваются, затягиваются, переходим на «ты»: прерванный оборот, несовершенная каденция, почти по Камю: «привычка жить» суть смехотворна, очевидность не влечёт за собой очевидность.

«Мой экс, – сообщает вдруг Лина (она, как теперь говорят, глубоко подшофе, с куантро явно смешалось ещё что-то), – был биологом… ну и заводчиком. Так дома у нас настоящие анаконды водились… – выдыхает дым, разводит руками. – Просыпаешься, а над тобой – они… в аквариуме. Над кроватью, за стеклом, жили… Красавцы» – «И чем кормили?» – из праздного любопытства кто-то уточняет, и Лина уточняет тоже. Кое-кто интересуется, «так ли важно живыми цыплятами и мышами», нельзя ли использовать некий субпродукт: есть же гуманные альтернативы, etc., но Лина не слышит, выражение лица не меняется – лишь только паук всё увеличивается и увеличивается, того и гляди – вот-вот прыгнет на пол, запляшет и, окутав тончайшей сеткой, высосет её, как ту муху – третьего дня… Лина не замечает, Лина будто б его не боится: «Щеночков на Птичке брали… сама покупала… они, змеи, всех душат сначала», – взгляд блуждает и на секунду туманится.

Одной ли мне к а ж е т с я – не ослышалась? Переспрашиваю: Лина кивает. «Ну а потом – потом-то что?» – переспрашивают другие. – «Потом домой привозила, что́-что…» – теребит ворот. «Ты смотрела на то, – мы, странно, на ты, – как душили?»

Лина тушит «бидис» и направляется в туалет: её рвёт – дверь остаётся открытой.

Разговор провисает.

Облако дыма в подражание классику натягивает штаны – жмут, упс.

Понимаю: из подобного материала вышел бы преотличный рассказ.

Знаю, как можно было бы описать Лину, выходящую – сны-уж-сбываются, – невтерпёж-замуж.

«Мужчины мечты» приходят: случается.

Пусть в масках биологов.

Змеезаводчиков – или как их там?..

Да мало ли!

Как можно было б раскрыть «душевные метания героини», все её «за» и «против», все эти треклятые бесплодные искания и пресловутое о-о!диночество, все эти чёртовы «смыслы», полные одной пустоты, штурм унд дранк, bla-bla… – не забыть про умирающего попугая её, умирающей от рака, френдши… «Да у неё самой онко!» – шепчет мне кто-то на ухо: он знает её лет тысячу, он у!веряет: «Лина, на самом деле, хорошая…».

ОКей, продолжаем визуализировать текст. Вот Лина на Птичке.

Зима.

Допустим, зима: как здесь и сейчас – за окном и в зрачках.

На Лине оранжевая дублёнка и высокие сапоги. От Лины пахнет куантро и духами.

Лина ходит между рядами, приценивается.

У неё, на самом деле, добрые, очень добрые глаза: каждый хочет отдать щеночка.

«Вы уж его берегите…» – Лина кружит по Птичке долго, Лина принюхивается.

Прицеливается.

Стреляет.

Лина представляет, как они будут смотреть: у них ведь удобная, нет, правда удобная кровать.

Наверху – анаконды.

«Так рыжий или пятнистый?» – «Белый» – «Нуну, кончай разрываться, обед пролаешь! То же мне, Бим… Повезло ж, в добрые руки попался…»

В первый раз, конечно, не по себе.

Принести в дом, раздеться, лечь с ним, гладить его: «биолог» войдёт через миг, и тут-то!.. Долгий, мощный, превосходный оргазм. «Любовь есть смерть, смерть есть любовь — это цитата или ты сам придумал?»

«Берите, вот этого вот берите! – толстая тётка в фуфайке протягивает Лине тёплый комочек. – Красивый какой! А ла-асковый!..»

Паук проходит сквозь руку Лины и, передвигаясь по венам и артериями, добирается до четырёхкамерного – забавно, я вижу, как меняет оно свой цвет: раковые клетки её любви множатся, раковые клетки её любви – белого, как саван фаты, цвета.

фермата
[ТРИ ГОДА БРАКА (УСЛОВНО)]

Сначала заключили контракт. О, тогда «брак» ещё был безусловен, хотя и странен – будущий Сосед По Времени обязывался писать мне по сонету в неделю, иначе соглашение оказалось бы расторгнутым. Потом сонеты потеряли свежесть, потускнели, и я поручила Соседу акростихи – те самые, что высвечивают имя по вертикали.

До сказочных цветочков мы так и не дошли. А дети плачут – ягодки, трам-па-ра-рам!

Быть может (говорит), я плохая мать. Или не очень мать. Так себе мать. Впрочем, дети её обожают – наверное, именно потому, что «не очень» и «так себе».

Больше всего она ценит, разумеется, свободу. Ну, а «ягодки» – что с тех? Памперсы-сопли-расходы… Глазки, конечно, да, пальчики, «ма-ма» – да, да, всё она проходила, но никогда её это по-настоящему не задевало, не трогало, не трясло (её выраженьице).

– Я всегда относилась к детям как к растениям, – напоминает. – Поливала, ухаживала, чтоб не засохли; вносила удобрения во избежание рахита… Боже! За что ты дал мне их? Они спят сейчас в маленькой комнатке, даже не подозревая, насколько условны!

… … …

– Госпожа Обвиняемая, что вы можете сказать в своё оправдание?

– Я? В оправдание? Ненавижу оправдываться. Всегда ненавидела. Говорят, в этом есть бесценная доля инстинкта самосохранения. Я желаю сохраниться! – кричу Им.

– А судьи кто? – спрашивает по привычке обличающий классик.

Молчу, потупившись. Я уже не в том возрасте, чтоб…

– Чтобы что? – снова спрашивают ОНИ.

Уворачиваюсь от удара.

Мне стукнуло тогда. Стукнуло. Не важно, сколько. Важен сам факт, сам процесс стука. Застукивания. Как будто я играла с жизнькой в салочки и вот, наконец, та «осалила». Догнала, поймала за хвост, схватила за жабры. Прищемила, короче.

– А не пора ли тебе… – начала Она.

– А не пошли бы вы… – предложила я Ей, и тут же получила по башке: ой-ой-ой, ай-ай-ай!

Дама же, не привыкшая к дерзостям, разозлилась и, решив меня проучить, загнала в угол с паутиной. О, как там было темно и неприятно, бог мой! Как тоскливо, как безнадёжно!

– Хорошо ли тебе, де́вица? – поинтересовалась Дама.

– Хорошо, – выдавила я слово, словно остаток пасты из засохшего тюбика.

– Тепло ли?

– Тепло!

– Тогда ещё разок, – усмехнулась Дама.

На этих словах что-то подбросило меня сначала вверх, затем сильно пригнуло, и лишь потом я зашаталась из стороны в сторону. Измученная, но не сдавшаяся (кому? чему?), я встала на четвереньки и огляделась. Итак, я находилась в некоем пространстве, из которого необходимо было выбраться. Помимо него существовалоещё одно – то, в которое предполагалось попасть, чтобы сохраниться как вид. Увы, требовался пропуск, а я не знала, в каких заведениях выдают такие штуки, и есть ли они вообще, эти заведения. И где.

… … …

– Госпожа Обвиняемая, говорите по существу, не прикрывайтесь псевдолитературными излишествами! Что вы можете сказать в своё оправдание?

Я растерялась. Я давно не прикрывалась излишествами, тем более псевдолитературными. Я просто так говорила. Речь моя текла легко, без надрывов и надломов, без намёков скользких или прозрачных – я жила, дышала именно в этом ритме, и ни в каком другом. Что я могла сказать Им в своё оправдание? Что?

– Госпожа Обвиняемая, вы намеренно отходите от темы! Говорите по существу! – прогремели Они. И снова – соль, соль, соль… Тонны грязной соли на моё кровоточие!

Моя суть, всё моё естество всегда противилось Их существованию. Я замолчала, а потом расхохоталась – вульгарно так расхохоталась, будто находилась не в зале суда, а на собственном эшафоте, выполненном по спецзаказу модным дизайнером: штучное исполнение. «Мата Хари, привет тебе, милая!» – Не слышит…

– Госпожа Обвиняемая! Вы признаны дееспособной и вменяемой!

Соль, соль, соль, сплошная соль! Всю жизнь – одна сплошная соль вместо имбиря и корицы! Я – ломаная линия, нанизывающая на себя пёстрые слова, тугая леска, колючая проволока! Я – бельевая верёвка, приговаривающая шею героини к ежедневному повешению! Идеальная пропорция хромоты и изящества, ужаса и чуда, распущенности и целомудрия – да я только претворяюсь мёртвой! Направо пойду – свободу потеряю. Налево – буквы забуду. Назад оглянусь – сгину. ОНИ всё смотрят и смотрят своими сальными: им, конечно, нравится моё тело. Разглядеть кое-что ещё ОНИ не в состоянии. Я для них – гей, не раскаявшийся в «дезориентации», олэй!.. А Чёрная Курица меж тем прохаживается по залу суда, забывая оставить мне волшебное зёрнышко. Пока я не знаю, смогу ли сбежать. Но только пока.

– Госпожа Обвиняемая! Суд признаёт вас виновной во всех смертных, а также в грехах средней и лёгкой тяжести. До конца дней вы будете лишены Свободы, если не измените ход ваших мыслей. До конца дней будете лишены букв, если не отыщете правильный сюжет. Однако у вас есть одно смягчающее обстоятельство: вы ещё мыслите и, следовательно, хм, существуете. Суд приговаривает вас к трём годам брака (условно) с тем, чтобы вы выполнили предъявлённые требования. В противном случае вас ждёт чрезвычайно болезненная кончина и пытки (посмертно). Ваш муж уже ожидает вас: можете проследовать к нему прямо сейчас.

«Курочка, Курочка, скажи на ушко, как тут быть, что поделать? Помоги, научи, уж я тебя отблагодарю! В чём провинилась я, что хотят они сгноить меня заживо? Что сделала, чтоб так надо мной измывались? Что совершила, чтоб дали мне ТРИ ГОДА БРАКА УСЛОВНО?! Чернушка, одари зёрнышком, защити, унеси, спаси! Век не забуду доброты твоей…»

Чёрная Курица расхаживает по залу суда. Её никто, кроме меня, не видит – не слышит.

– Не хочу-у-у-у-у! – вот он, муж: на пороге. Суженый, ряженый, свадебкой загаженный…

Муж глядит настороженно на моих конвоиров: он ещё не знает, нет-нет, не знает, что…

О, чудесный перформанс! Презентация реального совокупления! Всеобщая медитация на коитусе! Народу – тьма-тьмущая: все записались в соглядатаи – как пропустить зрелище? Свадебка-то пышная: в платьице траурном, в костюме женильном, с кандалами золотыми! Как невеста хороша, как свежа, так трогательна! А как трепещет! А как ресницы дрожат! Молодых показывают по всем каналам: «ВСЕМ-ВСЕМ-ВСЕМ! ОТ ХАЛДЕЙСКОГО ИНФОРМБЮРО!..»

Гостей и не сосчитать. Скатёрок самобранных – то ж, подарков дорогих, – страшно сказать! Жених весь в красном, на лице маска с прорезями для глаз. Невеста в чёрном, грудь обнажена: клеймо так и горит. Дамы делают вид, будто отворачиваются, господа любопытствуют, а невесте хоть бы хны: идёт себе, глазами сверк-свирк, – того и гляди взлетит! Среди приглашённых пересуды – кто такая да откуда взялась, а она, знай себе, вышагивает! Пониже спины у неё хвост, словно у крысы – так она этим хвостом и размахивает, пыль гоняет. А жених-то её всё к возвышению подталкивает – ближе и ближе, ближе и ближе… И вот уж на ложе кладёт, уж на глазах у всех платье срывает: а невеста-то – горбунья морщинистая с грудью обвислой, на левой – клеймо то самое… Жених как отшатнётся, а она – в смех: голосом молодым звонким хохочет! Он, не дурак будь, за хвост её, и – на пень голову. Топор занёс: лезвие острое на солнце так и блеснуло – хвать! – покатилась голова прямо в корзину: губы только что-то шептали… Народ ахнул – и давай по новой закусывать: не пропадать же добру, вон сколько пирогов напекли. А как закусили, так с неба голос невесты и раздался – слов только не разобрать, крик один. И Курица Чёрная над столом пролетела – шух! – только её и видели.

А как истаял крик, так и проснулась: смотрю – супружник мой новый по щекам бьёт, водой поливает, в чувство приводит. В новую bla-bla-жызнь зовёт: так и пошла.

Итак, реальность приобретала новые краски. Иные. Более-менее тусклые, ведь Суд постановил: а) покаяние; б) степенность; в) замену старой, родной, кожи, на новую, неродную; г) слияние с биомассой.

Суд обещал за это: а) сохранение существования; б) материальные дотации.

Суд не учёл одного: ихненькие клятвы на Несвященной Книжонке мало трогали меня – так «клясться» я могла ежедневно. Я только выжидала момент, чтобы сбежать. «Вон! Вон, сука!» – я хлестала себя по щекам, болезненно реагируя на детский плач, доносящийся из маленькой спальни: выродки не давали покоя ни днём ни ночью – все три условных. Лишали последнего: времени, и тогда я уже не подходила к ним. Не брала на руки. Не отзывалась на плач. Иногда, правда, жалость пересиливала – вероятно, это было именно жалостью, но никак не любовью: так бывает.

О! ОНИ убивали меня целенаправленно. ОНИ дали мне всё из того, что я больше всего ненавидела и чего пуще смерти боялась. Расквитались сполна: забрали меня у себя самой. ОНИ отправили меня не только «в дом», но и «на работу». Чтобы я чувствовала себя полноценной женщиной, способной не только к репродукции. ОНИ выписали мне пропуск и начислили жалованье, навязали разговоры о витаминах, корпокультурку и кое-что ещё. О, ОНИ не убили меня сразу! ОНИ оказались куда более жестокими, чем я предполагала – то и дело отрезали от меня по малюсенькому кусочку, готовя пикантное лакомство: лакомство из моих кровоточий, приправленных корицей, – я так любила её в детстве! ОНИ заставляли меня покупать контрацептивы, читать профессиональную литературу и постоянно ходить: куда-то, зачем-то, всегда! ОНИ вынудили меня не делать Самое Главное – ИМ нет прощения!

Но ещё… ещё я никак не могла простить себя: увы, ОНИ были здесь уже не при чём. Я боялась – оказывается, всю жизнь просто боялась жить так, как хочу.

… … …

– Как ты хочешь жить? – спросила меня однажды Муха, пролетающая мимо: её прозрачные крылышки сверкали на солнце.

– Не улетай! Пожалуйста! Не улетай, останься со мной! Видишь, Чёрная Курица не смогла помочь. Или не захотела… А может, я не заслужила? Не заслужила счастья?

– Какого именно? – уточнила Муха. – Смотря что понимать под «счастьем».

– Свободу и Любовь. Любовь и Свободу. Я не знаю, что для меня важнее – ведь когда нет Любви, Свобода болеет, а когда нет Свободы – болеет Любовь, – пробормотала я что-то вроде этого.

– Но у тебя есть дети! Ты совсем не любишь их? – удивилась Муха.

– Какие же это дети, Муха! Неужели ты не видишь, что это два трупика?

– Но у тебя же есть муж! Неужели ты совсем не привязана к нему?

– Какой же это муж, Муха! Неужели ты не видишь, что это заводная кукла?

– З-ж-з-ж-з-ж… Но у тебя же есть дело!

– Какое же это «дело», милая Муха? Разве не видишь ты, что всё это – одна сплошная дырка от бублика?

Муха присела ко мне на плечо:

– Чего ты действительно хочешь? Скажи, не бойся! Я, конечно, не Золотая рыбка, но…

– Я хочу быть собой, Муха, – сказала я, и – в слёзы: известный сценарий!

– Это очень легко устроить, – сказала Муха и посадила меня на прозрачные, сотканные из Семи чудес света, крылышки: о, они отливали всеми цветами радуги!

– Как? Куда? – удивлялась я лёгкости своего тела. – Куда? Как? – недоумевала, нащупывая за спинкой крылья. – Это на самом деле? Это навсегда? Ты не обманешь? – не верила я.

– А как бы тебе хотелось? – Муха смотрела на меня пристально, словно оценивая.

– Мне бы хотелось.

Я иду по разделительной полосе дороги в направлении церкви: моя земная гостиница рядом. Церковь окружена проститутками – это их место. Они и не подозревают, насколько здесь нет вестей от Бога. Они влюблены в своих сутенёров! Да они только претворяются монашками!

Кто они – эти люди? Я никогда не говорила на их языке. Никогда не могла продеть полено их нитей в своё игольное ушко. И всё-таки я вышла. Свобода показалась хрупкой, почти нереальной – особенно в присутствии острокрылой подруги, говорящей на одном со мной языке.

Три года условно… Что это в сравнении с обретённой случайно мечтой?

Да: я как будто свободна. И, кажется, счастлива.

каденция
[МЕНЕДЖЕР МОЕГО ТЕЛА]

Он был так добр ко мне, Менеджер моего тела! Никогда не говорил, что занят или не может. У него всегда находилось время. Он всегда мог. Проблема была, разумеется, во мне.

– Что с тобой? – спрашивал он, а я отворачиваясь к стенке. – Перестань читать этот кошмар, – косился он на груду книг с причудливыми названиями.

– Нет, – протестовала я. – Об этом не может быть и речи.

– Но, в таком случае, мы не сможем… – он тяжело вздыхал.

– Да, и что я могу поделать? – вопрос с грохотом разбивался о воздух. Мы подбирали осколки несколько дней подряд, после чего всё начиналось сначала:

– Что с тобой?

После одного из таких разговоров я и обнаружила в шкафу энное количество скелетов – действительно, не сосчитать: униформы социальных ролей вызывали дикое раздражение. Я искала хоть что-то, соответствующее нынешнему состоянию, но тщетно, а потому курила чересчур много запретного зелья: ведь только так удавалось поговорить теперь с Менеджером моего тела! Тогда-то я и вышла на улицу голой: всё когда-нибудь случается в первый раз.

Нельзя сказать, что было холодно – нет, скорее, необычно. Людики почти не обращали на моё тело никакого внимания – только одна старуха замахала руками, но на том всё и кончилось: она выпала из окна на мостовую и разбилась. Тень Хармса склонилась над нею и иронично покачала головой: «Я же предупреждал! Не нужно быть такими любопытными! Каждый имеет право ходить голым – во всяком случае, нигде не написано, что этого нельзя делать!» Моё же тело, перешагнув через мёртвую старуху, направилось дальше: туда, где Лето плавило Асфальт, где Зима пускала в глаза замордованному Городу колючую «манку», где Осень танцевала под французский аккордеон, а Весна весело скидывала на общедоступные головы зазевавшихся прохожих сосульки. В общем, без передышки: Вивальди, Чайковский. О времена, о нравы, et cetera.

А там, где я… интересненькое пространство! Всюду валялись старинные платья и камзолы, расшитые драгоценными камнями и золотыми нитями, декольтированные блузы и узкие юбки до пят, пончо и плащи, свадебные наряды, шляпы и причудливые кепи, все мыслимые и немыслимые сарафаны, туники, сари, хитоны, а также костюмы, шубы, дублёнки, пальто, купальники, бельё кружевное и не кружевное, чёрное и красное, бежевое и белое, розовое и зелёное, прозрачное и непрозрачное, туфли и туфельки, тапки, кеды, ботинки, сапоги и сапожки, сандалии, гэта, пуанты, валенки и даже котурны… Всё это выглядело вполне сносным; многие вещи казались почти новыми, однако носить их моё тело отказывалось. Но хуже всего было, разумеется, то, что мы – я и оно – так и не узнали, чего именно хотим: так, от бессилия что-либо изменить и побросали тряпьё в костёр. Запахло жареным: точнее, палёной кожей.

Тогда-то, глядя на огонь, дым от которого обволакивал запахи издыхающего прошлого, я и задала вопрос Менеджеру моего тела. Он долго смотрел на него, моё тело, бережно гладя все выступы и впадины, а потом сказал:

– Ему больше ничего не подойдёт. Ты сама выбрала.

– Что? Что не подойдёт? – не сразу поняла я.

– Видишь ли… – он замялся. – От нафталина тебя тошнит, но его отсутствие здесь не предполагается.

– Получается, моё тело должно разгуливать голым? Или ты предлагаешь и его сжечь?

– Возможно. Ты ведь больше не хочешь играть… а не играть ещё рано. Ты находишься в некой промежуточной области: ни тут ни там. Тебя вообще как будто нет.

– Что же делать? – перебило Менеджера моё тело, перевернувшись на бок: оно впервые подало голос – голое, на снегу, очень хрупкое, живое и страшно одинокое среди всей этой мертвечины. И мне впервые – впервые! – стало его жаль… Так жаль, что я чуть было не переместилась в него окончательно.

– Постой, – остановил меня Менеджер моего тела. – Ты не чувствуешь ни тепла, ни холода, ни голода, ни жажды, ни боли, ни страха. Да?

– Да.

– Тебе хорошо?

– Да, но… – я с сожалением смотрела на тело, оставшееся так далеко. – Мне всё-таки нужно идти… Мне почему-то так кажется… Возможно, это глупо.

– Что ж… Не смею задерживать, – он как-то быстро сдался, неприятно усмехнувшись, – а то остынет!

– Это грубо! – что-то во мне съёжилось и с криком устремилось вниз.

– Не совсем, – покрутил хвостом Менеджер моего тела перед тем как исчезнуть.

Так мы остались с телом один на один. И оно сказало мне, моё тело: «Слышь… Не бойся! Твой trip обязательно закончится: срок исправительных работ истекает».

Я хотела спросить, откуда оно это знает, моё тело, но промолчала, ведь оболочка уже умащивала себя благовониями: «А пока – любить! Живо, живо! И не умничай!»

И мы пошли в мир – голые, любить: да и что оставалось? И нам было немножко грустно от того, что «это» – в последний раз. Но только совсем немножко.