Текст книги "Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты"

Автор книги: Наталья Рубанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 28 страниц)

ДИПТИХ

серенада первая
[КТО-ТО, В ПАРИЖЕ…]

Кто-то, в Париже – «Париж прекрасен, но он смердит»[74]74
  Генри Миллер.


[Закрыть] – чувствует то же, что и я. Не суть, «она» или «он»: важен сам факт её/его существования. Qui a – ки э – fonde cette ville – фонде сэт виль?..[75]75
  Кто основал этот город? (фр.)


[Закрыть]

Вы можете не расслышать. Или усмехнуться. Сделать такой-то или такой-то вид: это ничего не изменит, ведь я – воровка огромного города, воровка целой улицы, а значит – богачка!

Краду дождь, воздух, асфальт, свет фонаря, мелодию французского аккордеона: жизнь назад, в переулке. А он/а, чей язык мне, невежде, неведом, уже дышит в затылок. От этого слегка не по себе – двойник («нечисть»?): так и идёшь прямо по воздуху, и памятники на тебя – снизу вверх…

Je voudrais – жё вудрэ – commander une – командэ юн – communication avec Paris – комюникасьон авек Пари[76]76
  Я хотела бы заказать разговор с Парижем.


[Закрыть]… C’est urgent! – Сэ тюржан![77]77
  Это очень срочно!


[Закрыть] «А ты? Ты видишь смысл, в своей Франции?» Мне отвечают на загипсованном унисексе: «Девятого июля в Париже дождь. Ветер западный, пять метров в секунду. Температура днём плюс двенадцать-четырнадцать».

Да вот же, вот мой двойник, видишь? Бредёт по кварталу Дефанс: запрокинув голову, разглядывает выпуклости небоскрёбов и впадины немыслимых, каких-то инопланетных, геометрий. Я же бреду по Маросейке, сворачивая то в один, то в другой переулок: в них ещё можно закружиться, но раствориться – уже нет. Или это я бреду по кварталу Дефанс, а мой двойник – по Китай-городу?..

La ligne – ля линь – est occupee – э токюпэ[78]78
  Линия занята.


[Закрыть]: звонок на тот свет!

«Сент-Шапель, шедевр готического зодчества… – всплывает некрасивая хрупкая француженка в красных плетёных сандалиях, подрабатывающая экскурсиями и мечтающая о выходных, – строился тридцать три месяца: с 1246-го по 48-й год… Сент-Шапель закрыт в праздники…» – «…а я, я для чего закрыт/а? И праздничные ли это дни?» – шёпотом горячим: ты – мне.

Молчишь, избегаешь, смешиваешь табак с чем надо, любишь на алом шёлке, дышишь, и снова – ч у е ш ь! Сейчас ты там, в капелле, «на витражном втором, где молились короли, начиная с Людовика IX», – подаёт голос некрасивая хрупкая француженка в красных плетёных сандалиях, и мне становится жаль её.

Я вижу, как ты – ты, сейчас — идёшь по кварталу Марэ, и вот уже – Площадь Вогезов, и музей: тебе, впрочем, не до Пикассо, ты ведь покупаешь тюльпаны: капли воды смеются на солнце – слизнёшь? оставишь?..

«Да откройте же!!!!!!!!!!!!!!!! Je voudrais – жё вудрэ – trios timbres – труа тэмбр – pour la France – пур ля Франс!!!!!![79]79
  Мне нужны три марки для письма во Францию!


[Закрыть]»

Я – там, где родилась Малютка-Воробышек, где цветочницы пахнут фиалками и любовью, где Сакре-Кёр, Шайо и остров с собором прямо посреди Сены! Я должна, по идее, испытывать «восторг туриста»: увы, мне отказано и в этой безделице. Уставшая, захожу в крошечное кафе (четыре столика, цветы, копия «Любительниц абсента» на стене): к мороженому я равнодушна, однако заказываю. Запретное лакомство детей и полнеющих барышень обжигает язык – я таю от этой наглости, такой юной и праздной, ошалеваю, кружусь… А потом плыть над Тюильри, и – дальше, дальше! – над Елисейскими, и – ещё дальше, ещё, ещё! Главное – не застыть: тогда только вырвешься, тогда только кожу старую сбросишь, тогда… Только когда вот?.. В стране, где «загадочная русская душа» никак не разделается с «проклятыми вопросами», даже авеню звучит сказочно: но, собственно, «вся Франция» завёрстана в шестьдесят четыре полосы, отпечатана на меловке и выкинута на продажу: путеводитель… Ночь в гостинице – у тебя там, как и у меня тут, нет дома, зато: рот смеющийся есть, глаза смеющиеся есть, ладони… но вот ладоней не вижу, не представляю, а ты: «J’ai reserve – жэ рэзэрвэ – une chamber – юн шамбр[80]80
  Я заказал номер.


[Закрыть]»!..

Не увидеться, только б никогда не увидеться… Совсем необязательно видеться с тем, кто смотрит, как и ты, на небо через потолочное стекло, а потом распахивает ставни и, вдыхая то носом, то ртом парижскую пыль, мечтает о бегстве: вверх, в воздух.

Как и я.

Потому-то ты читаешь меня без слов. Я же надеваю на глаза буквы, и только тогда, с их помощью, вижу. Как ты. «Tu vas bien? – Тю ва бьен?[81]81
  Как ты?


[Закрыть]» – кричу. Вот они, фонтаны Трокадеро, Сена и Эйфелева с восемнадцатью тысячами железных деталей… И я должна б – должна?! – испытывать восторг, но не могу. Так сбываются мечты. Так хочется плакать от подступившей к горлу тошноты: да где же я? Кто? И кто – ты? «Она» или «он»? Ты – ты или ты – я?

«Да откройте же, наконец!!!!!!!!!!!!!!!! – Comment le traduire? – Коман лё традиюр?[82]82
  Как это перевести?


[Закрыть] – Me comprenezvous? – Мё компрёне-ву?[83]83
  Вы меня понимаете?


[Закрыть]»

Но будто чьи-то шаги…

По мере их приближения я всё отчётливее понимаю, что мне ровным счётом нет никакого дела ни до тебя, ни до Парижа.

Шаги…

Зачем мне волшебный французский? Зачем знать, что и ты тоже, глядя в плоский экран, изобретаешь очередной велосипед с помощью «единиц языка»? Зачем твои рассказы об украденных у города улицах?

– А вот и я… – говоришь не ты, входя, и я радуюсь, радуюсь, что входишь не ты. О майн готт, но почему не ты целуешь мне руки?..

«Y-a-t-il du courier – йа-тиль дю курье – pour moi – пур муа?»[84]84
  Есть ли для меня письмо?


[Закрыть]

Кто-то, в Париже… икогда.

Да хранит тебя святая Женевьева.

Если. Ты. Существуешь.

серенада вторая
[FENECHKA А-ЛЯ ANDANTINO]

…только глаза и видела, а глаза – модильяневские, вам и не снилось – настоящими казались, хотя не бывают такими – настоящие, не могут быть: изранено всё, изрыто – и снова, тут же, навылет: «я изранена, изранена, я не верю!» – «…да кыш, кыш ты…» – и было и не было: ни волос соломенных, ни ветра жемчужного, ни неба душистого с травой высокой… Перецвет воды океанской со стальным перелётом небесным – слитый, сумерек марево – там, внутри, в нутре самом, в раковине нежнейшей: dolce… нет, да не-ет же! – dolcemente? dolcissimo? – dolente andantino. Один и тот же вопрос, один-разъединственный, в банальности своей бальной – невесомый почти, и потому – круги, круги на воде, круги в зрачках, круги под глазами – чакры столетий, мантры янтарные… – O chem eto ona? – …пахнет океаном и мятой: мята зелена, восхитительна… – O chem eto ona? – …ничего себе масштаб: день – за год… – Da o chem eto ona, chert?

… … …

Ни на секунду не задержаться б: сверхослепление, за которым – смерть, и только… лёгкая ль? Голосом ведь дышала, до «смысла» ли? Чародей, знай, шаманил – вот и пенится, сентябри́тся манна небесная: не далеко будто б, да и не близко… а fenechka, знай себе, в белом танце снов вьюжит: то телом – в ночь, то смычком в день – целится, а ещё пальцы её колечками вышиты: одно – с синим глазком, другое с зелёным: в одном звёзды мерцают, в другом месяц колышется… За что прощения просит – за шелков ли роскошество, глупыха, – винится? «И нет ничего больше…» – плывёт всё! – «И нет ничего лучше…» Коснуться страшно: вдруг – обман, выдумка? Тепла слишком, оттого и: солнце, радость, золото золотое! – не выговорить, нет-нет, не сдаться б: чуда – фонтан, затопит.

«O chem eto ona?..»

… … …

… … …

А о том, что в такую смуть fenechka на свет явилась, когда приличная ведьма и колдовать-то не станет! – вот колдовство всё в пену с’нежную и выплеснулось, вот мятой душистой и припоро́шилось, чтоб только губами тёплыми веточки малахитные зацеловывать… Ловись, fenechka – наяда медовая, русалочка златокожая – в сети шампанские: али узор не глянется, али даров не видишь в них?..

И всё гудит, и всё танцует, и всё срастается – да-да: и всё срастается.

Любить – любишь. Нерастраченность свою – всю – недосказанность – всем – нераскрытость – ей, ей всё… Ей одной? Возьмет ли? А если даже «да», неужто удержит? Бам-с… Саму себя и разбили: кто-ли-я – кто-ли-ты – кто здесь?

И закружились тогда листья жёлтые – а может, волосы fenechkины растрепались? И миражи – или глаза fenechkины? – засияли, а ещё: трамваи запели, а ещё: птицы зазвенели, а ещё: голова прошла, а ещё: не сердце – почему, по-че-му не сердце? fenechkа – конфетти, мираж, фантом… да она – радуга, радуга просто!

Ни одной цифры из семи fenechkиных, ни буквы о ней – не. Но: запах, но: звук – и: Dali, «Dali», подрагивающие уголки губ – и – бог с ней, с невзвытостью вечной: по ней – помнишь ли? видишь? – летит заблудившийся «Икарус» с двумя потерявшимися людьми.

реквием
[СТЕКЛЯННЫЙ, ОЛОВЯННЫЙ, ДЕРЕВЯННЫЙ]

После того, как от меня ушла Катерина – ушла окончательно, не забыв ни зубной щётки, ни розового масла, – я сел за кухонный стол и, обхватив голову, втянул в лёгкие воздух: «Ну, ушла и ушла, – думал, – в конце концов, сколько можно у х о д и т ь?»

Выдохнув, открыл холодильник: водка оказалась привлекательно ледяной. Я взял стакан, плеснул: прозрачная жидкость легко стекала по нёбу, делая мысли такими же прозрачными, почти невесомыми.

После второго открыл огурцы. Мне казалось, будто этикетка надо мной смеётся, поэтому пришлось отвернуть банку «лицом» к стенке – так её смех звучал не слишком громко.

«Ну и что, Андрей Андреич? Что ты теперь собираешься делать?» – спросил я сам себя, хрустя огурцом и строя самому себе рожи.

А действительно – что?

Катерина ушла. Не забыв ни зубной щетки, ни розового масла. В конце концов, сколько можно возвращаться, и должно же это когда-нибудь закончиться?

Закончилось.

«А ничего. Ничего, брат Андрей Андреич, ты делать не будешь», – я налил третий, хлопнул.

Этикетка продолжала смеяться над бутылочным отражением. Я почесал затылок и, покачиваясь, пошёл в комнату, где и рухнул на кровать с жёстким намерением больше не пить.

Надо было себя как-то вытягивать, но мюнхгаузеновской косички не наблюдалось. Я начал сдуру бегать по утрам; занялся новым портфолио и проч. От Катерины не было ни слуху ни духу – точнее, слабый такой «слух», будто она живет на какой-то даче; позже – опровержение информации. Но я этим не запаривался – я где-то даже был рад, что она ушла: по крайней мере, перестал залезать в долги и думать над каждым сказанным словом. Теперь, правда, не с кем стало разговаривать – теперь я молчал, разбавляя пустоту фоном пустотелых фраз, доносящихся из зомбоящика… друзей же у меня, так уж сложилось, не было. Да и с Катериной мы последнее время почти не общались – она приходила очень поздно, очень долго лежала в ванной, очень долго курила. В постели мы отворачивались друг от друга и засыпали: это-то после года жизни вдвоём! Весьма странной, надо сказать, жизни… Катерина приходила и уходила. Уходила и возвращалась. Я «фоном» включал зомбоящик, «фоном» ходил на работу, «фоном» читал. Дышал. Потом стал равнодушен ко всему; ничто не прошибало.

Любил ли я её? По-своему – да. Но ей-то всегда казалось, будто «мало» или «как-то не так». К тому же, меня-то она точно не, в чем однажды и призналась. Ампутировав мою способность так чувствовать если не навсегда, то на неопределённый промежуток времени.

Но благодарность – да. Испытывала. За терпение. За быт устроенный. За деньги, конечно же… Потом возненавидела. Призналась однажды, что хотела меня убить – даже обдумывала варианты: ей от этого легче становилось. Потом – истерики. Ей потому что некуда было деваться. Всё равно ей было уже, Катерине… тогда.

Но хорошо, что так. Что расстались. Что нашёл Женщину-Ребенка. Женщина-Ребёнок никогда не планировала убить меня. Или, по крайней мере, никогда не говорила об этом.

Она была так непохожа на Катерину. И всё же… Я встретил её на улице. С букетом – привет сентиментальному жанру! Женщина-Ребёнок улыбнулась, взяв цветы без всякого кокетства, и задала вопрос глазами.

Пригласить её сразу к себе я посчитал полным свинством: раньше мы общались исключительно по работе – Женщина-Ребёнок сидела в соседнем офисе и «общалась с клиентами» на, как она сама говорила, убогие темы, волшебным образом превращая их, впрочем, в менее снулые.

Мы пересекались периодически лишь «в интересах фирмы», и дальше этого не шло: к тому же, я ещё жил, если э т о можно назвать жизнью, с Катериной. Но Женщина-Ребёнок с рафаэлевскими глазами будила во мне что-то, не поддающееся логике. Что-то необъяснимое.

Я знал: она одна. Иногда её одиночество прорывалось. Но она не кокетничала, и вообще – достаточно хорошо скрывала своё ко мне отношение. Я удивлялся, почему у неё никого нет – обычно таких быстро «разбирают», как любят теперь говорить. Но ей не хотелось. Не хотелось оказаться «разобранной».

Вскоре она уволилась, оставив на память неизвестное направление ветра – книжку Павича. Мне понравилась история о Гере, а о Леандре – нет.

Собственно, я и не собирался её искать! Мало ли… Но отсутствие – ощутил.

Мы много разговаривали – в основном о книгах и музыке: она слушала Маккартни и почитывала Фаулза с «первым» Мураками: это мне нравилось. Мне она сама, в общем-то, нравилась. Но не более того. Я и не думал, будто у нас может что-то получиться. Хотя… что значит «не думал» и что значит «получиться»?

После ухода Катерины, запоя и идиотичных утренних пробежек я понял, что начинаю плесневеть. В прямом смысле: еда в холодильнике – и та пенициллировала, что уж говорить о мозге!

В один из таких вот чудеснейших моментов я и затеял уборку. Ползая с тряпкой по полу, наткнулся на маленький сиреневый прямоугольник, подёрнутый пылью. На визитке грустно улыбался рафаэлевский mail Женщины-Ребёнка. В тот момент мне казалось, будто я потеряю её окончательно, если не сделаю хоть что-то сам. Не долго думая, я включил компьютер и написал пусть и банальное, но всё же, смею надеяться, не самое дурацкое, письмо. Ваше сообщение отправлено…

Я щёлкнул «ОК» и закурил, хотя почти не курю: я не отдавал себе отчёта в последствиях подобного эпистолярия, и поэтому слегка дёргался. Это на меня не похоже – по крайней мере, Катерина всегда считала моё «эго» непрошибаемым.

Я смял сигарету и подошёл к книжной полке – на ней стоял как томик рассказов «первого» Мураками, который я забыл вернуть Женщине-Ребёнку, так и сборник Павича: ещё один, старый как мир, повод встретиться. Перелистывая страницы, я наткнулся на историю, которая почему-то особенно тронула Женщину-Ребёнка – «Ледяной человек». Несмотря на одно «н» в прилагательном, человек этот оказывался ментально привязанным к исключённым из правил «оловянному» и «деревянному». Но не к «стеклянному» – у «стеклянного» был какой-то свой, совершенно особый, бьющийся менталитет: чёрт знает что, в общем…

«Ледяной человек» оказался «заложен» нашей с Катериной фотографией: я долго смотрел на эти лица. Они казались чужими – оловянно-деревянными исключениями из правил. Стекла в них не было.

Я захлопнул книжку и лёг спать. А через день получил ответ Женщины-Ребёнка.

…мы встретились в метро. Женщина-Ребёнок пахла необычными, странными духами – а, может, она пахла, как может пахнуть лишь женщина, вспомнившая о своих желаниях? Я ощутил полузабытое волнение. Трепет. Это не так смешно, как кажется.

Женщина-Ребёнок без слов пошла за мной. На кухне мы пропустили по стаканчику. Потом она начала резать салат, а потом-потом — вдруг, без всяких прелюдий – поцеловала, но с какой-то горечью… и снова взялась за нож: без плавных переходов. Их в ней просто не было – плавных переходов.

Вскоре я снова ощутил губы Женщины-Ребёнка: они сами нашли мои и долго не отпускали – впрочем, возможно, поцелуй длился лишь мгновение, не знаю! Я настолько не ожидал подобного поворота событий, что, наверное, стал похож на истукана… А у неё были очень необычные губы: «детские» какие-то, что ли… Увы, она довольно быстро отошла от меня и принялась болтать, будто губ этих у неё не было. Будто б она другими губами, чужими, начала говорить.

Вино заканчивалось, я открывал следующую бутылку. И ещё. Глаза Женщины-Ребёнка казались беззащитными, и всё же она не была слабой, нет-нет.

Утром, изучая линии её тела, я попросил: «Не уходи». Она сначала сказала «Нет», потом – «Не знаю», Женщина-Ребёнок. Вечером я повторил то же самое. Она кивнула, призналась, что – чёрт возьми! – да, влюбилась. Что это для неё достаточно странно. Так как, видите ли, она считала эту способность утраченной. Потому как земная любовь – и не любовь вовсе, а легко бьющееся стеклянное прилагательное с двумя «н».

Нам было хорошо вместе. Какое-то время. Но потом она исчезла – Женщина-Ребёнок. Потому что оказалась стеклянным исключением из правил.

Потому что её, бьющейся, просто не могло быть. Со мной.

фуга
[TRANSLIT]

Анна Фёдоровна – так велено было величать студенткам синеглазую ифишницу[85]85
  ИФИ – история фортепианного искусства.


[Закрыть], имя которой мы, косясь на сестру таланта, ук[о]ротим сначала до Анны Ф., а то и до А., – за годы преподавания в колледже к отчеству так и не привыкшая, украсила, едва подавив зевок, небрежным росчерком зачётку рыженькой Т., а когда ощутила – кожей: а чем ещё? – что осталась одна в кабинетике (том самом, где на обоях, аккурат под портретом Баха, имелся некий дефект, напоминающий след от пули), с облегчением выдохнула. Она так и не сумела разлюбить «детский» праздник: и даже то, что вторую вечность подряд встречала его, как складывают word’очки иные подающие надежды литературорессы, в гордом одиночестве, не пугало, а, скорее, придавало моменту Перехода особое изящество. Быть одной (единой с собой) вовсе не означало быть «одинокой» – да и что такое о д и н о ч е с т в о, когда кругом музыки столько? Радость, радость уединения!.. Анна Ф. смотрела на мир иначе, нежели пресловутая масса, в шлемики коей вставляли – по обыкновению, через пульт зомбоящика – специальные ферматки: техника манипуляции бессознательным и др. и пр. – да стоит ли о том?.. Вот и Анна Ф. считала, что нет, и потому, словно в знак согласия с неведомым райтером, который, впрочем, тоже не видел своего персонажа, смахнула со лба непослушную прядь (беспомощный штамп, гнилая соломинка «нового реалиста») да улыбнулась кончиками губ. Ну да, разумеется, никто не отменял предсессионные консультации по обожаемому её предмету, как и «индивидуалку» – общее ф-но у струнников и духовиков, – и всё же… никто не подарит спецкласс[86]86
  Зд.: специальное фортепиано.


[Закрыть] тридцатитрёхлетней особе, когда у «титанов», упорно не желающих думать о неминуемо надвигающейся в е ч н о с т и-пенсии («Kai, ja ne serzhus. Koroleva»), играть якобы некому! Облизнувшись, Анна Ф. почти опустила уже крышку рояля, как вдруг что-то заставило её приблизить пальцы к пасти чудища по кличке Рetrov. Она, Анна Ф., жить не могла без него: вопросы есть?

… … …

«i odewda vsja vlawnaja… i teplie ryki i gubi chuvstvuit, a na ulice dozhd’, i ot etogo eshe prijatnee…»

… … …

«Ля» большой октавы: тихое, предельно чёткое non legato (собранность мгновенная, с первого звука: «подъезды» недопустимы), и тут же – legato в малой, на хроматизмах, мелодия в правой изломана. «Воровское» чередование тем вызывает неподдельный восторг Анны Ф., потому она и не хочет, никак не хочет принять не столь умом, сколь сердцем, программность прелюдии и фуги. Мытарства и избиение Христа — а именно такой образ, если исходить из принятого в их среде ассоциативного ряда[87]87
  Б. Л. Яворский.


[Закрыть], лежит в основе a-moll’ной нетленки, чёрными бриллиантами которой (да, вот так пафосно называет Анна Ф. кружочки да палочки, живущие на нотном стане) испещрены 110-я, 111-я, 112-я, 113-я и 114-я страницы второго тома ХТК[88]88
  «Хорошо темперированный клавир» И. С. Баха.


[Закрыть]. Не так давно, рассказывая третьекурсницам (ещё тот, кстати, курсик) о клавирных сочинениях Баха, Анна Ф. упомянула о том, что после пленения И. Х. в Гефсиманском его водили к старейшинам и первосвященникам, и именно это стало своеобразным поводом для перемещения тем в прелюдии – из руки в руку, из руки в руку: наслаждение звуком – но какой при этом смысл!.. «Ne hera sebe» – да кыш, кыш ты…

… … …

«ti ne boiswsja so mnoi pit’ takie napitki? potomu chto alko obostrjaet welanie, i ja i ti mozchem ne skazat’ stop, i togda… a mne uletat’…»

… … …

Яворский, говорит она студенткам, которых, заметим, в большинстве своём мало волнует интерпретация баховской символики (в консу готовятся единицы – снимем же перед ними воображаемые короны, – ну а для трёх буковок ДээМШа подобных изысков не нать), итак, Яворский рекомендовал исполнять Preludio «быстро и хлёстко», а рисунок шестнадцатых, продолжает Анна Ф., соткан из интонаций креста… На миг она застывает, ловя на себе – который уж раз – робкий взгляд рыженькой Т., принявшей Анну Ф. за, как нравится почему-то э т и м devochkam говорить, т е м у, и, поглаживая кольцо на большом пальце, отворачивается, дабы завести разговор о фуге, уменьшенных септимах, тиратообразных, символизирующих бичевание, противосложениях, символах Воскресения в басу – всего два такта, и др. и пр… Рыженькая Т. смотрит на Анну Ф., не отрываясь, и Анна Ф. подозревает, будто та нарочно не учит её предмет: нарочно, чтобы ещё чаще являться на пересдачи.

… … …

«milaja, o tebe krome menja nikto ne uznaet, ot tebja zhdu togo we. celuju nezhno! vchera bil slavnii vecher…»

… … …

Анна Ф. качает головой, захлопывает крышку рояля и, выходя из кабинета, натыкается на рыженькую Т., подпирающую дверь: «На расстоянии лучше… воспринимаешь лучше… ну, это… полифонию…» – каблуки стучат по паркету: devochka поскальзывается и падает аккурат в тот момент, когда Анна Ф. поворачивается к ней спиной.

… … …

«s udovolstvien provela bi s toboi vremya v posteli. а na schet odna… znaesh’, ja ne odna, no vse ravno odinoko, poetomu deep-sotsi, polnii ulet… alko bol’we ne p’iu, sintetiky towe… fuck kak skuchno! novix emocii ne xvataet, dorogaja, dash mne ix?..»

… … …

Анна Ф. выходит из, как называет она музыкальный колледж, з а в е д е н и я – и все б хорошо, кабы не это жжение внутри, кабы не зуд этот… «Бледное пламя», пожирающее не столь душу, сколь тело, «бледный огонь», прожигающий до кончиков матки (ну-ка, ну-ка, где там у нас к о н ч и к и?..) – прожигающий, заметим, спалив всяческие приличия (что такое п р и л и ч и е, не заглянуть ли в словарь?) Да ей, пожалуй, не так уж весело! Да, она хочет – хочет того же, что и все эти devochki – хочет того же, что и рыженькая Т. Целоваться.

Как-то, – скорее, от скуки, нежели желания (зальём всё это скотчем), – Анна Ф., много лет не впускавшая в плоть свою никого, кроме возлюбленных, проснулась на плече заезжего Аполлона (М и впрямь оказался на редкость хорош собой). Это не столь удивило, сколь раздосадовало её, запамятовавшую, что при рабочем контакте с М следует использовать предохранительный клапан… О, этот забытый, разъедающий мозг страшок stat’ mater’ju! Нет-нет, такие условные подвиги ей всё же не по плечу – да и, что говорить, она обычно не пьёт с т о л ь к о… «Рассказывай теперь!» – усмехнётся позже Анна Ф. и, спустившись под землю, подумает, что, возможно, выпьет вечером брют, а потом – почему нет? – загрузит один из самых неэстетичных сайтов.

… … …

«predlagaju igry – sekretnost’ i konspiracija! pridumai sebe imja: novoe, kotoroe budem znat’ ti i ja: moe dlja tebja budet Greg, dumai nad svoim, kiska… bez objazatelstv, bez tabu… soglasna?..»

… … …

Иной раз она разглядывает, будто скульптуру, своё отражение – разглядывает, вот как сейчас, с тревожным любопытством, тщетно пытаясь найти изъян, объяснивший бы ей отсутствие в жизни того, что называют существительным sex, не шибко-то в нём разбираясь, – но ни в лице, ни в теле изъяна как будто б нет. Всё дело в энергии – всё дело лишь в том, что при глубочайшем в себя погружении – пусть, пусть «аутодайвинг» – разглядеть кого-либо ещё становится проблематичным, а значит… «Молчи! – поворачивается к райтеру Анна Ф. – Ты не имеешь права! Не имеешь!..» – и райтер, вжав голову в плечи, умолкает, наблюдая из-за портьеры за тем, как разглядывает главная hero’иня крошечные пузырьки шампанского, поднимающиеся со дна бокала. В какой-то миг ей начинает казаться, будто они сплетаются в те самые пять колец – Олимпиада-80: Московия отправляет шлюшек на выселки да отстреливает уличное зверьё, – сплетаются исключительно для того, чтобы зазвучать, скажем, так: «До свиданья, наш ласковый, ми-и…» – а на «…ша» – затихнуть: «Kto zdes’?..»

О, они так похожи на салют, эти тончайшие нити, не перестаёт удивляться Анна Ф., который уж час цедящая брют – цедящая, конечно, всё ещё надеясь поймать за хвост сказку (Горовиц исполняет Шопена: skazka?). «Пригубишь – и тайна исчезнет, уйдёт бесследно, одну оставит: опять одну, опять навсегда… Неужто лекции по ИФИ – всё, что осталось?»

… … …

«vsё budet “ace”!.. nuzhno prosto vidumat’ klassnuju igry. svoju, i tol’ko! vsё novoe. prosto vsё novoe… pochemu ti do six por ne mozhesh’ pridumat’ sebe umja?..»

… … …

И вот когда отчаяние (райтер не знает, затрудняется ли он в выборе синонима или не использует тот намеренно), – а это было, конечно, оно, хотя Анна Ф. и не признавалась себе в том: не в её правилах потакать слабостям, – окончательно изгрызло то, что принято называть душой, и от полноты чувств-с эту самую душу едва не задушило, когда плоть, о которой «не принято» говорить – после изматывающего роман[с]а, если можно, конечно, назвать так пародию на отношения с особой пусть и небезынтересной, но, как оказалось при первом же раздевании, фригидной, а при последнем, увы, всё-таки скучной, – итак, когда плоть Анны Ф. взбунтовалась, заговорив с бестелесной субстанцией именно так, как и подобает, наверное, говорить боттичеллиевскому изображению – с бесполым ангелом, вдохнувшим в сие изображение жизнь, – тогда-то всё, собственно, и началось.

«С этого места поподробнее», – требует рядовой читатель, и райтеру ничего другого не остается, как подчиниться: что ж, таковы правила! Итак, мы тоже приматы, а потому приступим: анкетку она составила любопытную – чем-чем, а умом да пресловутым ч/ю г-н Б. не обидел: вложи он, впрочем, в Анну Ф. чуть меньше подобной халявки, она, глядишь, и была б счастливей – впрочем, к транслиту нюанс сей отношения не имеет, а потому скажем лишь, что ни ум, ни ч/ю не могли дать heroине нашей того, чего она желала – желала, отметим для эзотеринь и – териков особо продвинутых, прямо здесь и прямо сейчас.

… … …

«eto ved’ ne son – vse, chto bilo, ne son ved’?.. zhal’, chto tebja net rjadom: zdes’ belii pesok, teplii okean, pal’mi… i ochen’ druzhelubnie mestnie, osobenno M: vse xotjat stat’ drugom bez objazatelstv, zabavno! no etо ne po moei chasti…»

… … …

Те-ло… Давным-давно голос его, и без того тихий, превратился в еле уловимую вибрацию: у Анны Ф. всегда находились другие, «более важные», дела, предполагающие если уж не всепоглощающее внимание, то, во всяком случае, оперативность (ну и словечко! не её, нет, delete), и даже в постели происходило порой невесть что, а потом уж и вовсе не происходило, ибо лучше ничего, нежели скука. Однако у Анны Ф. имелся утешительный приз – чудище по кличке Petrov: его-то и гладила она денно и нощно, переливая в клавиши – «от плеча, через локоть, в пальцы», как учили, – всю свою нерастраченность; переливала, покуда не начала расти та самая Луна да не настала, наконец, та самая суббота – тогда-то и разглядела Анна Ф. в зеркале не только своё отражение: его-то – точнее, её. Ещё точнее – её тело, – и ждала… не будем уточнять, сколь долго. После того, как раскадровка существования – вначале размытая – визуализировалась во вполне отчётливую, состоящую из разноформатных паззлов, session, Анна Ф. расхохоталась. Сплошные «семестры», тряслась она от спазматического смеха: лю-, фото-, звуко-… Неужто и сам отрезок от «сме» до «ро» (и снова здравствуйте: алфавит, ошейник, кремация) – лишь сессия? Сдать бы ту поскорей г-ну Б. да не вернуться на шарик… блаженное ЗАЧТЕНО – и ни на ногой на планетку, никогда, ни-ког-да-а, ни за что – да ведь, ежли правильно рассудить, и незачем… о, как скучна твоя игра в льдинки, глупыш Кай!

… … …

«devici tut tozhe otpadnie – no, konechno she, ne v otele… v osnovnom evropeichi, i vse xotjat poznakomitsja… a nam ne do etogo – ushe 3 dnja mi kurim! tut vse kurjat, dazhe anglichane… o, predstavljau, kak tam seichas v moskve… a tut chelii den’ solnce, vozvrawat’sa ne xochetsja… i xorosho, chto ne skoro… mowet, ja tut zaderwus’ – za spinoi more i schastlivie ludi… nadeus’, u tebja tozhe vse super… i ti ne parish’sa…»

… … …

Сначала месседжи нежные – сайт, почта… а голос вот грубым оказался, лексика – отдельная тема, а потому – бесплодные размышления по поводу и без, но мы их, конечно, опустим – где там наш парашют? где сабля и красная майка? и при чём тут Сириус, a-ta-ta?.. – и окажемся, стерев то, что называется ложной скромностью, кнопкой Delete, сначала на кухне, а потом аккурат в спальне, которую, если открыть, а потом закрыть скобку, пылесосила и проветривала Анна Ф. перед визитом гостьи, пожалуй, дольше обычного. И вот когда воздух стал до неприличия свеж, а пол – почти непристойно чист, в дверь позвонили: на пороге стояло светловолосое чудо, выглядевшее едва ли старше студенток Анны Ф., и улыбалось – с чёрта ль! Ну не рыдать же.

… … …

«milaia! tehnika bezopasnosti for me – prejde vsego) i’m po drugomu ne znau kak) da… zdes ochen horosho) … i poetomy mozhno na vremia zabit pro vse. zdes drugoe – life for me! i hate cold weather)) Ja dazhe ne znaju, kak obratno … ne hochu, ne-e-et …»

… … …

«Ну и парковка!» – «Парковка?..» – «А ты чё больше любишь – коньяк, вино?» – «Зависит от марки» – «А ты ничё так… те ваще стока лет… м-м… не дашь…» – «И сколько дашь?» – «Эт думать надо…» – «Думать не любишь?» – «Ваще неохота… щаз расслабона хочу…» – «И что расслабляет?» – «А ты правда ничо так… тебе правда стока? Бли-ин, вид ваще не поношенный: в твои года, знаешь…» – «Дурёха…» – «Да я серьёзн…» – «Ты всегда разговариваешь?» – «А?» – «Молчать в постели умеешь?» – «В постели-и?..» – «И плыть…» – «Плы-ыть?..»

… … …

«a chto u tebja za oshushenia? ti vsegda v nih razbiraewsia? ja, naprimer, chasto ne dumau o mnogom… tolko potom… i to ne vsegda. chasto prosto haven’t time to think about! bilo bi super, esli b tut so mnoi bila… tebe bi ponravilos’) celuu nejno… grubo… po-vsiakomу))) kak ti tam… kajdii den’? without me?..»

… … …

И шлюзы затопило, и голова (тоже ведь т е л о, нет?) поплыла – Анну Ф., всегда относившуюся к тому, что называется «голый секс» с пренебрежением, словно бы оглушило: губы девчонки (наконец-то та замолчала) оказались вкусны, волосы и кожа – душисты, ну а тело – стройно и, не побоимся неизбежной инфляции определений, грациозно. О нет, сплетение вовсе не было «пошлостью», «мясом» – что там ещё говорят в таких случаях? И даже когда у неё, Анны Ф., ещё несколько дней назад терзавшей рыженькую Т. вопросами интерпретации баховских опусов, вырвалось транслитное: «Ti traxaeshsja kak boginja, detka!», это не прозвучало пошло. Что Анне до слов! Что проку в них, коли все они – всю жизнь и ещё пять мину – лгут, лгут, да только и делают, что лгут ей? Например, так: «Ты чем ваще занимаешься-то?» – «Трактовками. “Лунную сонату”, например, совершенно по-разному исполнить можно… Интересует?» – «Да ладно те, харэ прикалываться! Трактовки…»