Текст книги "Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты"

Автор книги: Наталья Рубанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 28 страниц)

Я старался не вспоминать ту ночь – что толку мучиться? Даже если я восстановлю в памяти всё до мельчайших подробностей, легче от этого едва ли станет. К тому же я не был до конца уверен в том, что всё это мне не привиделось, и лишь вещдок – волос цвета огня, – указывал на обратное… не мог же он возникнуть из воздуха? Однако нервировал не только он. Со мной действительно творилось что-то странное: я постоянно чувствовал на себе дыхание этой женщины — скорее прохладное, нежели тёплое, по цвету (да, по цвету) ближе к голубовато-синему, с рыжеватозолотистым отливом в центре… Мало того – казалось, будто теперь я всё время держу в руках некий дымящийся лёд с запаянным внутри пламенем: возможно, именно из этого материала – льда и огня – и делают женщин-саламандр, кто знает!

Надо ли знать? Бывает, человек буквально сваливается тебе на голову; ты же, разоружённый, не подготовленный к такому повороту событий, слишком поздно надеваешь настоящий защитный шлем… Бумажные латы горят стремительно, сабля из крашеного картона превращается в пепел, деревянная лошадка – в труху, а сам ты… «Полина», – представилась она, по-мужски пожав руку: мы были в клубе – мой друг заказал этаж по случаю тридцатипятилетия и миниюбилея своей фирмы – пришлось идти.

Её лицо (резко очерченные скулы, еле заметная горбинка на носу, крошечная родинка на левой щеке), наполовину скрытое под гривой ярко-рыжих волос, показалось знакомым. Надо было, конечно, бежать — я ведь знал, знал, тысячу раз знал, что не имею права ещё на одну ошибку. Смертельный трюк с тем самым словом не входил в мои планы – я хотел покоя и только покоя. Возможно, я банально устал от жизни, а уж рождественская история и вовсе выбила из колеи. Однако сбежать не удалось – дама попросила зажигалку, мы разговорились. Полина явно скучала; на мой вопрос, чем она занимается, усмехнулась: «Швея» – я приподнял бровь и выпустил дым ей в лицо. «Швея» расхохоталась, легонько щёлкнув меня по носу. Экзотичный маникюр, экстравагантное платье в русском стиле, холщовая сумка и лапти – да, лапти (говорят, модно): её упаковка действительно сильно отличалась от упаковок собравшихся здесь барышень. «Это *****, известный модельер, ты разве не узнал? Её часто показывают по каналу ***» – однако я не смотрел зомбоящик и, собственно, не был обязан знать в лицо известных модельеров. Я покупал обычные вещи в Zar’e – в сущности, мне было почти всё равно, что носить. Мы танцевали, пили, снова танцевали, потом обменялись визитками, и она укатила в дёготь ночи на белом пежо: вот, собственно, всё.

…всё ли? От Рождества до самого Сочельника снилась мне саламандра – каждую ночь приходила она, заглядывала в глаза, будто пытаясь поведать о чём-то важном. Каждое утро находил я на подушке волос цвета огня. Каждый день собирал по кусочкам рассыпанную мозаику снежного своего безумия и всё больше привязывался к Полине. А она ничего не хотела – не хотела или уже не могла: казалось, её страсть к работе приобретает патологические формы. Я сам нередко задерживался в офисе, однако о водоразделе между своим и заказным «творчеством» не забывал никогда. Полина же ничего не разделяла: в том-то, наверное, и было её счастье, и, скорее всего, только поэтому она добилась того, чего добилась. Мне нравились её модели – как-то Полина позвала меня на один из показов. Потом, после всего, уже в машине, я впервые поцеловал её: она не отстранилась, но не более того. Вторая попытка – через день, в ресторанчике, – окончилась полным провалом. Третья же, у неё дома (Полине приспичило переодеться), завершилась диваном в стиле ар-деко и перевёрнутой серебряной пепельницей. Так я забыл всё и вся, так опять стал мальчишкой. Нет, мне не нужно было её тело – точнее, нужно было не только тело. Наверное, я мечтал о невозможной, недостижимой в трёхмерке, гармонии. Слиянии души и плоти, разума и чувства… но чудес не бывает, даже на Рождество: не бы-ва-ет. Перед её ровным «нет» я был тогда беззащитен, совершенно беззащитен.

«Дружба с элементами секса», переросшая в моём случае, как принято говорить, во что-то большее, в основном обжигала и ранила, нежели радовала – в иные дни приходилось взвешивать чуть ли не каждое слово: властная и довольно жёсткая, она не терпела возражений, а к чужому мнению мало прислушивалась. Особенно к мужскому: иногда казалось, будто Полина считает нашего брата чем-то вроде «осетрины второй свежести». Всё это полировалось тем, что периодически она д а в и л а – конечно, невольно, однако виртуальную каменную плиту, прижимающую тебя к асфальту, я чувствовал не раз и не два. Приходилось осекать – тогда в глазах Полины (забуду когда-нибудь, интересно?) появлялись холодные синие искры: бешено, яростно, неприлично, возмутительно красивые. Я любил её (точнее, использовал это слово для обозначения проявлений тех «нестандартных» чувств, которые она будоражила во мне) – сам не заметил, как это случилось, – и потому многое прощал. Многое, но не всё. Например, тон. Кажется, она не слышала о таком понятии, как этика отношений – скорее всего, ей было просто некогда над этим задуматься… или не приходило в голову: гонка, безостановочная гонка (чтобы доказать, «стать кем-то»), с ранних лет подпитываемая желанием самоутверждения в материнских глазах, сделала её железной. Обрезавшись о нелюбовь в детстве, она привыкла нападать первой – нападать даже в отсутствие какой-либо угрозы: так готовится к прыжку тигрица – и лишь прыгнув понимает, что её когти впиваются в пустоту… Однако мать давно погибла, а отдышаться, оглядеться, задуматься и, в конце концов, просто провести отпуск с детьми времени всё не было. Мне казалось, будто Полина и не рожала – настолько не годилась она на роль мамочки в обывательском понимании (я – обыватель?..) Что же касается экс-мужа, то она скупо обмолвилась о нём лишь однажды: разорившийся в одну из великих чисток банкир, запятая, лысеющий брюнет, точка.

Её мобильники разрывались, ежедневник пестрел угрожающими «срочно» и «съёмка в десять», а автоответчик жизнеутверждающе напоминал о том, что без Полининых моделей этот мир, конечно же, не протянет и дня: когда она спала, если не спала со мной? Интимные экзерсисы – будь то экспромты, которые её привлекали именно эффектом неожиданности или запланированные поездки за город (она боготворила лес – да, пожалуй, только его и боготворила), – не слишком-то воодушевляли: секс был для Полины чем-то вроде витаминной инъекции, которую прописали, потому что так надо. Роскошная, восхитительная, совершенная – действительно роскошная, совершенная, восхитительная, а ещё – дикая, необъезженная, благоухающая с о б о й: ледяная? огненная? фригидная? хм! «Жар сердца моего, в котором маюсь, // Ей нипочём, хоть мне он сущий ад…» – «Ультрамегагиперсупержесть» – спам, тема письма: отбой.

Полине нравилось это бурление – да, она упивалась властью, своей экзотичной красотой и талантом. Да, чисто теоретически она хотела того, что люди (быть может, по ошибке, как всегда, искажая смысл слова) называют любовью… но встретила вот меня и, увы, не влюбилась. Я представлял интерес в основном как друг, реже – как сексуальный объект, amen. Это не было унизительным лишь потому, что она никогда не причиняла боли специально, ни на миг, как она призналась однажды, не забывая о своей: «Знаешь, эта девочка двинула кони. И мама её. К р ы с и к – мама ведь называла меня Крысик – был лучше, чище… Да что там! – впервые она показывала свои старые фотографии. – Ты прости, прости… Я действительно не умею… любить не умею… ну не дано… такая разновидность уродства… если это, конечно, следует считать уродством…» – синие брызги, саламандра в огненном фейерверке, взрыв, опустошение, отчаянная тишина. Кажется, в тот миг я понял, что значит любить без подмены понятий: никогда ничего не требуйте и не ждите от той, которую.

Рождество я снова собирался встретить один – только вот кагором предусмотрительно затарился накануне: выходить на Остоженку, памятуя прошлогоднюю историю с саламандрой, не хотелось. Ближе к полуночи раздался звонок: стоит ли говорить, что мне не нужна была ничья компания? На пороге стояла Эля, теребящая в руках какой-то свёрток. Она выглядела гораздо лучше, чем тогда – в глазах появился странный свет, они будто лучились изнутри: что-то новенькое!.. «На, – сказала она просто, протягивая игрушку. – Я теперь кукол делаю, а ты не знаешь, ничего не знаешь…» – и легонько коснулась моего плеча. Огненная саламандра с синими пуговицами вместо глаз? Дежавю? Я обнял Элю – как сестру, совсем как сестру.

Индус, который ведёт занятия, быстренько меня сканирует. По-русски он говорит лучше иных «однокоренных москвичей» – чёткая, хорошо поставленная речь несколько не вяжется с его экзотичной наружностью, но это не меняет дела. Итак, Садовая-Самотечная. Понедельник, среда, пятница – вторник, четверг, суббота: не пропускать, козлёночком станешь! Небольшой зал, в котором свободно размещаются человек десять. Коврики – ну да, коврики: я тоже купил. Поза кобры – всё, что я помню из так называемого начального курса. За окном снег. Индус показывает асаны и учит правильно дышать – выдает тот самый комплект движений и знаний, необходимых для выживания городского сумасшедшего, около пятидесяти часов в неделю проводящего в офисе.

ИЗ ЦИКЛА
«А-ЭРОТИЧЕСКИЕ КОШМART’Ы»

на глиссандо
[СМЕШНО]

Ольга Павловна, так уж вышло, была из тех дам, при упоминании о которых следует представить всенепременно горящую избу – или, на худой конец, пожарную лестницу. В первом случае мы визуализируем Ольгу Павловну, входящую в объятое огнём пространство и, что твоя саламандра, выходящую из оного; во втором – Ольгу Павловну в эмчээсовской форме, прижимающую к груди спасённого от верной смерти киндерёныша, а также прослезившегося – весь в саже – пожарного, гаркающего в сердцах: «От баба!» И всё же «железной леди» Ольга Павловна, директор по маркетинговым коммуникациям небезызвестной торговой сети, себя не ощущала – особенно в те невероятно унизительные для неё моменты, когда Кристи – светлые джинсы, индийская сумка через плечо, ускользающий ёжикотуманный затылок – приводила в дом очередную «вторую половину» и, глядя в глаза, искренне уверяла: «Мамочка, это – навсегда!» Ольга Павловна, сцепив зубы, верила (с кем бы дитя ни тешилось, лишь бы из универа не вылетело), – верила до тех самых пор, покуда одно из ветреных «навсегда», приехавших покорять столицу, не обчистило её сумку и не было поймано с поличным. «В стойло!» – только и сказала тогда Ольга Павловна, и, хлопнув дверью, отвернулась от своего отражения – злые слёзы душили, впрочем, вовсе не из-за банкнот – пусть и хрустящих, пусть и пятитысячных: нет-нет.

Не прошло и двух месяцев, как Кристи явилась в квартирку с новейшей пассией: традиционный рефрен – «Дорогая мамочка! Это навсегда» – обратился в лаконичное «Женечка». Улыбнувшись одними губами, Ольга Павловна кивнула, быстро прошла в свою комнату и, упав на кровать, свернулась калачиком. А чтобы рыдания не выпорхнули часом в коридор и не поплыли, что совсем ни к чему, в гостиную – и дальше, в девичью, – вцепилась зубами в шёлковую свою «подружку» да пролежала так до тех самых пор, пока не провалилась в тяжёлый сон. Кошмарик, выбросивший её в трёхмерку, заставил сердце биться чаще обычного: накапав корвалола, Ольга Павловна быстренько опрокинула мутное пойло, набрала номер покойного мужа да быстро-быстро зашептала в трубку: «Сашенька, как настоящие! – в другом измерении что-то щёлкнуло, и она, поймав волну, продолжила: – Да, по всему небу, представь-ка… куча! Армия целая! Сотни – а может, тысячи! – тарелок летающих! И эти ещё… глазастые… Передвигались по городу, будто всегда тут жили… И небо в конце украли… Вместо него механизмы свои с прожекторами поставили, – а от них ни-ку-да, ни за что-о! И Кристи за стар…» – не договорив, Ольга Павловна нажала на красную кнопку – в её измерении что-то щёлкнуло, – и снова заплакала. Ну да, она жалела себя: ни «статус», ни «связи», ни то, что принято называть здесь словечком «хобби» (Ольга Павловна играла в шахматы и не прочь была пострелять в тире) не могли вытянуть её из вялотекущего депресьона. Как только Кристи появлялась в квартирке, в их прелестной квартирке на Гастелло не одна, пакостнейшее это чувство, смешанное со стыдом, переполняло настолько, что иной раз дело доходило до форменного удушья: обида, горловая чакра – как по нотам… Бороться ж с собой – точнее, с мыслями, которые «она» приписывала, как и любой тутошний винтик социума, «себе», – Ольга Павловна не хотела, и только вздыхала: «Никогошеньки рядом! Ни-ко-го-о!.. Всю жизнь – сама всё, всю жи-изнь!» – «Как в шестнадцать работать пошла, – замечает поймавший волну покойный муж, – так до сих пор и пашет» – «Перерыв на декрет – но это ли отдых? – вторит зацепившаяся за его мыслеформу умершая крёстная. – Тошнотики да пелёнки…» Подключившись к их голосам, – вернее сказать, часто́там, – Ольга Павловна сама не заметила, как, обернувшись собакой, завыла-таки на Луну. Прибежавшая же на шум Кристи – «Почти голышом ведь… как быстро у них!» – присела на корточки: «Мамочка, это – навсегда!» – и, по-детски расплакавшись, погладила её против шерсти.

Хотелось вот так: «Шли годы. Кристи с Женечкой жили душа в душу, Ольга Павловна же души не чаяла в детях» – да только годы, на самом-то деле, никуда не шли, а пошленько топтались на месте, и хотя Кристи с Женечкой и впрямь жили душа в душу, детей по понятным причинам не предвиделось. Ольга Павловна же, как и большинство сук её возраста, мечтала всуе о ще́нах, и всё чаще грустила – её-то песенка свыта! Породистое отражение, глядящее из зеркала, тактично о том умалчивало – умалчивало до тех самых пор, пока зацепившаяся за поводок фраза Женечки «Я сделаю всё, только скажите…» не повисла в воздухе. «А как же Кристи?» – тявкнула Ольга Павловна и выбежала из комнаты. Женечкины знаки внимания, обращённые меж тем к её скромной персоне, перешли все дозволенные границы: когда Кристи не было дома, Ольга Павловна старалась и вовсе не высовываться из конуры. Однажды в сумерках, правда, выскользнула, как ей казалось, т и х о н ь к о, но не тут-то было – Женечкин силуэт, замаячивший в конце длинного коридора, наложился – игра теней – на силуэт Ольги Павловны, и было это так, с позволения сказать, волнительно, что наша сука даже не нашлась, что и пролаять. То ли дело Женечка, чей лексикон поразил бы в тот момент чьё угодно воображение! То ли…

Никогда в жизни не говорили Ольге Павловне таких слов. Никогда не чесали так нежно за ухом. Никогда не была она «чудом природы» и «раненой ланью». Не помнила себя более счастливой и опустошённой одновременно, и потому, словно её лишили на миг чувств, даже не ощутила Женечкиных объятий, совпавших аккурат с появлением Кристи: «Что же, у вас всё схвачено?»

«Дрррянь!» – зарычала Ольга Павловна. Пощёчина получилась звонкой, но что с того? «Прости, ну прости, а… – запела вдруг Кристи, подставляя левую. – Я просто хотела, чтобы ты поняла… ну, то, что я обычно чувствую… Ты ведь считаешь меня ущербной, ушибленной на голову… А я просто не знала… Не знала, как объяснить ещё» – «Ольга Павловна, я и впрямь не хотела…» – захлёбывается вдруг слезами Женечка и, выскальзывая в коридор, быстро-быстро бежит по лестнице. Их с Кристи разделяет пролёт, один лишь пролёт – и целая ма-ма.

Она смотрится в зеркало.

Хохочет.

Ей и в самом деле жутко, жутко смешно.

упражнения ганона
[КОШМART-ЧЕРНОВИК IN VIVO]

[1]

Темнота – и вспышка слепящая (локоть? плечо? колено?..)

Капелька пота, стекающая по спине, застывает на ящерке: главное – успеть запеленговать, он думает, она ведь на Лину, на Лину его похожа, а ещё – ну да, на ту, из Киндберга[90]90
  Х. Кортасар. «Местечко, которое называется Киндберг».


[Закрыть]: detka – нет, не читала: есть ли разница, впрочем, уф, да есть ли, на самом деле? Какой же ты вкусный, pa-pa, выдыхает она и, проводя тыльной частью ладони по рту, поднимается с колен, омерзительно вкусный!..

Рыжие волосы, тонкие щиколотки… дрянь, что мне делать теперь? Убей, Лина подсказывает, убей, чтоб не мучалась: вот так (показывает) или та-ак (чертовка…), ах-ха́-а!..

Он, пожалуй, обрадуется, если кто-то пустит ему пулю-другую в лоб, но увы: «кто-то» явно не догоняет, и потому он наклоняется, и потому кусает тёплые её пальчики: «ветреные», «смешные»… Ну ладно «ветреные», бормочет она сквозь сон, но почему «смешные», смешные-то – почему-у?.. Тридцать шесть с половиной – она уточняет, она поглаживает ступни: если, конечно, размер имеет значение… если, конечно, думать, будто что-то его имеет!

Он знает: нельзя цепляться, знает хорошо (слишком?) – стоит позволить себе чуть больше, как сразу всё потеряешь: подкладывать человечка под свой сценарий… никому-ничего-не-должна, сбивает с мыслеформы рефренчик: не расслышать хотел, безумный! – не вышло, и всё равно: к волосам, щиколоткам, ключицам – да ко всему, о чём, коль исчезнет, забыть бы надо, – прилип.

Ну, ну давай же, papochka! Она смеётся, она обнажает зубы – обнажает, будто его Лина (да она и есть, она и пить ego Lina), я вернусь, когда облетят листья: она кивает на деревья, он касается её губ – детских? один верхний обман, один нижний – ладошкой: левой – и правой, левой – и правой, левой – и пра… я, обрывает она строку, вернусь, не́т-нет, ну правда, ты стал мне так до… так дорог, да-а! и не думай-ка тут подсовывать!..

Она подбрасывает купюры: водяные знаки слетают с резаной цветной бумаги и, покружив, обращаются в бабочек. Он не знает, что делать с ними, и кричит: какая «плата»! я же отдать хотел! я просто! просто!..

Живёшь «своей жизнью» лет триста – и вдруг: марево.

Раскол. Вспышка.

Мир, detka, такой большой, а ты – маленькая и хрупкая… сто́п-кадр, безумка, сто́п-кадр! в деньгах ли только дело? надо ли те… Она касается его рта обманкой: сначала левой, потом правой, сначала левой, потом правой, и вдруг взрывается: да ты не понимаешь! (опять отсекает строку, опять становится тенью на потолке). Ничего, ничего-то не понимаешь! Я должна, да, на всё себе, блин, должна-а!.. не пялься вот та́к вот, ладно? не вздумай пялиться даже… я сказала тебе, ска-за-ла!..

У неё русалочьи – кали-юги русальной – зрачки: доплывёшь до других берегов ли? Он не будет, впрочем, не будет спасаться, да и что есть спасение (в его случае), как не возврат должков? Ну и ещё: вправе ли он в е р н у т ь?

Мне было всё равно, что с тобой, всё равно: я был в бешенстве, я и правда не знал, как дальше… ненавидел весь свет – себя, тебя, да любого… не посылал тебе денег, специально не посылал, но теперь… теперь ты ни в чём не будешь нуждаться, теперь… Т-с-с, смеётся она, можно выгуливать собак и сидеть с киндерёнышами, танцевать стрип и петь на улицах, собирать землянику в Финляндии и апельсины – в Греции, спасать китов – что там ещё бывает? – можно даже чистить Мексиканский залив, А-У-М-м-м: нефть в мангровых зарослях, в мангровых зарослях и на пляжах… Около сотни в месяц: why not?

Темнота – и слепящая вспышка.

Локоть. Плечо. Колено.

Капелька пота, стекающая по спине, застывает на тату ящерки: главное – успеть запеленговать ту, он думает, и слизывает.

Я в детстве играла в гробики, она говорит. В гробики? Он переспрашивает. Ну да, у нас там старый склеп был, вот я – индейской девушкой… Хо звали… Хо – из китайского, ха, «китайская», папочка, только лю-лю бывает, не говори «папочка», прости, вырвалось, почему ты исчез тогда…

…они ведь били, били тебя? да, били, она говорит отстранённо, дымит травой, били, сначала так, а потом вот та-ак (показывает): а когда долго бьёшь по одному месту, оно теряет чувствительность (умолкает на миг) – это сказала Лилла, Лилла меня любила, Лиллу изъели черви.

Он думает, будто она плачет, но нет: просто так изогнулась. И вот тогда: ты – как – хочешь? Я – как ты. А ты? Ну что ты спрашиваешь, почему ты всё время спрашиваешь? Лина – я не Лина – я люблю тебя, Лина – я не Лина, не Лина-а-а, кричит она и выпархивает из постели – удерживать бесполезно: бежит известно куда, ну хорошо, хорошо, пусть примет душ, душ освежает, охлаждает, душ приводит в порядок мыс… Лина? Звук разбивающейся о живот ванны воды. Ли-на? Ли-на?

Полотенце падает на пол: боюсь теней, папочка, боюсь пуще резины. Резины? Он переспрашивает. Ну да, резины, у него резиновая дубинка была: больно, на самом деле, а потом – не… потом только круги перед глазами… плывёт всё, плывё-ёт, и хорошо, хорошо в чём-то… не важно, что кровь, что страшно – не важно всё… и даже второй, и третий: встать не могла неделю, лечилась от дряни, а всё равно, папочка, равно-о…

Локоть. Плечо. Колено.

Он бьёт наотмашь: она не закрывает лицо, не кричит. Это из-за неё умерла Лина, это из-за Лины у них всё наперекосяк, это из-за Лины он чуть не убил себя, из-за Лины от неё отказал… из-за тебя, это он закрывает лицо руками, это он кричит, из-за тебя у ш л а Лина! А мы ведь были счастливы, да, счастливы! Понимаешь?.. Amo, Amas, Amat[91]91
  Люблю, любишь, любит (лат.)


[Закрыть]! Она кивает и, широко разводя ноги, пришёптывает: у деда-то конопля в саду росла – масло делал… Как-то мне говорит: жмых, Стешенька, выкини – ну, я за ворота, а там: чего, говорят, несёшь? Жмых, говорю, несу, дед масло делал, выкинуть попросил… Жмых, переспрашивают? Жмых, говорю, ага… А ну, дай-ка его сюда – сами в компост снесём… Вечером полдеревни в отключке… почему жмых, Стеша? Он трясёт её за плечи, почему жмы-ых?

… … …

Она смеётся.

[2]

Лилла хочет выбрать укромное место. Лилла смотрит на неё так, будто видит впервые: Сте-ша, тянет она, Стешенька, как хорошо-то!.. Стеша достает штопор и, свернув бутылочке шейку, плотоядно облизывается: почему, нет, Лилла? Ты боишься, что я не приду к тебе, что отправляюсь чистить Мексиканский залив прямо сейчас? Что обману – тебя ведь часто обманывали, Лилла? Лилла не отвечает – Лилла улыбается: Лилла хочет сказать, что она прекрасна, что у неё «восхитительные глаза», «необыкновенная кожа» и «потрясающая грудь» – да-да, вот так просто, так примитивно: «восхитительные» (ведь восхищают), «необыкновенная» (ведь такой не бывает), «потрясающая» (да от неё и впрямь трясёт). Вместо этого Лилла пьёт вино – глоточками маленькими и не, вместо этого Лилла улыбается каждой клеткой своего существа: Лилла знает, сегодня она останется, останется до утра, эта чертовка, стиляжка, дрянь – хрупкое чудо на карте трагичного её мира, маленькое растение, трепетная душа. Она, Лилла, знает, что будет тянуть, словно нектар, душистый её сок, и как тело её, сверкнув, подобно молнии, разрядится слезами и шёпотами.

Но всё происходит совсем не так: прикосновения комкаются, штопор летит в стену, платье трещит по швам, руки и языки немеют. Лилла, Лилла, сбивается с ритма Стеша, прости, – и засыпает: она давно ведь уже не спит, с тех самых пор, как устроилась на чёртову эту работку, тоска-тоска, а через час:

Локоть.

Плечо.

Колено.

Капелька пота, стекающая по спине, замирает на ящерке: главное – успеть запеленговать, Лилла думает, – и пеленгует: рыжие волосы, тонкие щиколотки… да что с ней делать теперь, а?

Она знает: нельзя цепляться, ну да, хорошо знает – стоит позволить себе чуть больше, как сразу – пишипропало: никому-ничего-не-должна, это рефрен такой, она б хотела не слышать, – и всё же цепляется: да, и к волосам, и к щиколоткам.

Сколько зим без тебя, а? Нет, ты скажи, скажи-и, что за магнит? Мёдом, что ли, намазана? Отклеиться невозможно – приклеиться и подавно… ведьма? Лилла, Лилла, качает головой Стеша и слизывает капельку крови с её языка.

Как ты танцевала? Как-как, Стеша смеётся. Да нравилось мне, нравилось заводить-то! Сидит такой – тушка — в кабинке, пиво сосёт, – а я раздеваюсь: трогать не дозволяется, охрана за стенкой… и так его обойду, и эдак… красный, как рак, станет, ну и дава-ай… Все одинаковые… а надоело – и бросила… Лилла, что-то не так, Лилла?

Жизнь сжимается – хруст, крик! – до маленькой точки на анатомической карте мирка: любое слово Лиллы, любое движение бессмысленно: главное не цепляться, стучит в висках, не привязываться, не то…

А утром: спать смерть хочу, убери руку… – и Лилла закрывается, и Лилла готовит кофе: Лилла знает – если вовремя приготовить кофе, никто не заметит, что она, сжав по-детски кулачки, беззвучно плачет над Мексиканском заливом: говорят, будто тот и впрямь существует.

[3]

«Стеша, не желаете отобедать?»

Он будто б из девятнадцатого, проездом.

Целует руку. Подаёт зонт и балетки.

Не друг, не не́друг – Случай.

Да, отчего ж нет!

«Ваше величество…»

Обедают.

И девятнадцатый говорит, говорит.

И она слушает, слушает. Слушает, чуть приоткрыв рот. Точёный рот.

Рот, достойный кисти Веласкеса. Санти.

Гогена.

Рот, принявший в себя сотню чужих.

Рот, который он, Случай, просит позволения нарисовать.

И получает.

Получает позволение.

«Да она лист, лист просто! Кружится – не поймать, да и не нужно, не нужно лови-ить! Летит себе, кувыркается, приземляется на секунду – и снова кружится… не лист, не-ет: лиса! Да она ведь и есть, она пить – лиса! Шкурка…» – «Да она просто мороженое, мороженое из ЦУМа того… мне шесть, мамочка в новом платье… и эти потолки, потолки высоченные… если поднять голову и посмотреть сквозь стекло на небо, оно покажется более настоящим, чем на са́мом – да! – деле… ну а потом – сразу – стаканчик вон тот… лучшее в мире мороженое с вываливающейся шапкойсугробом – ам! – и нет… так и Стешенька… была вот – и нет, рас-та-я-ллл-а…» – «Да она просто змей, змей воздушный! Торговка иллюзиями! Одной рукой монетки считает, другой – мечту продаёт… и ведь летит, надо ж, летит по небу вот этому, а там: и лист, и мороженое, и сказка Шехерезады последняя…»

Локоть.

Плечо.

Колено.

Капелька пота, стекающая по спине, замирает на ящерке: главное – успеть запеленговать, он думает.

Рыжие волосы и тонкие щиколотки: да что с ней делать теперь?

Он знает: нельзя цепляться, ну да, хорошо знает – стоит позволить себе чуть больше, как сразу – пишипропало: никому-ничего-не-должна, это рефрен такой, он бы хотел не слышать, – и всё же цепляется: да, к волосам, щиколоткам…

Цепляется ко всему, о чём следовало б забыть сразу после, даже если «ничего не было»: ну а что, собственно, было-то? Мираж, да и только!

… … …

Стеша ставит отточие и, убирая наши – мои да автора – пальцы с клавиатуры, долго дует на них, а потом – зверёк, отгрызший себе лапу, чтобы вырваться из капкана, – бесстрашно обнюхивает.