Текст книги "Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты"

Автор книги: Наталья Рубанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 28 страниц)

[КЛАД]

Я только прилёг, как в коридоре взвыл мобильный. Прыг-скок соответственно, а дальше: «Вадька, я клад нашла!» – «Что-что?» – «Клад нашла, говорю! Ты один? Я скоро». Гудки. Хм. А если б не один?

Так-так. Моя обожаемая сестрица нашла клад: самое время почесать затылок. Неужели бывает такое? Впрочем, у Наташки может быть всё что угодно, только не как у нормальных людей, по которым она тут же банально прошлась бы: «Смотря кого считать нормальным». У неё всегда так: «экстравагантность», «незомбированность», «relax» и подобная чушь, которую она пытается засадить в мои мозги. Только со мной этот номер не проходит, и Наташка закладывает словечки в мозги своих дружков. До некоторых тел я был допущен: должен сказать, её вкус – после моих вливаний, конечно, – стал более утончённым, и вместо небритых как бы артистов она стала выбирать более сносных животных. «Натали, – сказал я ей как-то. – Не позорь фамилью» – «А не пошёл бы ты, братец Кролик, на?..» – но позорить перестала, сочеталась законным браком и, по счастию не заведя киндера, благополучно через год раскольцевалась. Я от души поздравил её с волей и подарил огромную розу, крашенную в синий. Мы долго пили любимый сестрицын куантро, и Наташка клялась больше никогда не портить паспорт. Я же усмехался, и через несколько месяцев плагальный оборот[118]118
  Гармонический оборот «S-T» (Cубдоминанта-Тоника) на месте каденции: завершает музыкальное построение.


[Закрыть] выдоха «хм» донёсся-таки до сестрицы, прямо из стоматологической клиники направлявшейся в клуб с неким доктором. Вскоре г-н Дуков – начинающий лысеть очкастый малый, – уже лечил зубы всех Наташкиных знакомых за смешные деньги. Однажды его суперпломбой воспользовался и я, а доктор Дуков искренне удивился нашему с сестрицей сходству. Так и сказал: «Как две капли воды» – устаревший оборот, и тем не менее. Ан вскоре Наташкина душа запросила чего-то большего, нежели развёрнутых монологов о коварстве г-на Кариеса, и доктора Дукова бросила, сняла с подругой квартиру бог знает где за чёрт знает сколько да «занялась собой».

Что значит «заниматься собой» в Наташкином представлении, я знаю: спать до полудня, питаться фруктами, медитировать под диски со всей этой эзотерической байдой (её словечко), которой скопилось с избытком, захаживать в солярий, иметь (удобней по субботам, «чтобы не отвлекал от главного») здорового мужика околомоего возраста, да читать Кундеру с Зощенко. Самым неприятным фактором оставалась работка, на которую между делом приходилось ходить, пользуясь презренным общественным транспортом. Работать Наташка не любила и не хотела, общественный транспорт хронически ненавидела, а на машину так и не собрала, спустив однажды все гроши в отпускное безумие Красного моря. С родителями же, к моему огорчению, порвала окончательно – «Я не шлюха, и никому себя так называть не позволю!»

Счета за то, это и ещё вон то вороньими стайками слетались в почтовый её ящик. А посему, сцепив зубы, изо дня в день верстала она «мариваннский» журнальчик с кроссвордом и кулинарными рецептами на последней полосе да радостно смотрела на стрелки часов, приближающиеся к 18:00. Иногда же заезжала ко мне и безмолвно намекала на гнусную свою участь лишь синими кругами под глазами, приближающимися к цвету этих самых глаз: редкостных, синих. От пудовой её иронии становилось не по себе: «Может, дать тебе ещё денег?» – но Наташка почти никогда не брала, только пару раз – на духи: «Вадик, не представляешь, этот запах…» В общем, сестрица была разведена, неприкаянна, сдвинута по фазе, безденежна (всё съедал съёмный флэт и прочая суета, необходимая для поддержания, как она говорила, товарного вида белкового тела), а ещё – молода и, не побоюсь словечка, красива. И вот эта самая сестрица, что молода и красива, сообщает: «Я клад нашла!» Верилось с трудом, но смутная надежда не оставляла: «А вдруг?..»

Наташка всегда звонила в дверь как на пожар. Вот и сейчас: «Чего трезвонишь?» – «Дурачина, я клад нашла, ничего ты не понимаешь!» – и протягивает синюю пластмассовую банку с жёлтой крышкой. На банке этикетка «Danish Strawberry Preserve, 908 g»[119]119
  Датское клубничное варенье.


[Закрыть]. «Ну и что? – говорю. – Клад-то где?» – «Очнись, малыш! – Наташка вырывает у меня из рук лучшее датское, и кричит: – У-у-ура-а-а-а! Сво-о-о-бо-о-о-д-а-а-а! Я никогда! Не буду! Ходить на! Эту! Чёр-р-р-р-тову! Р-р-рабоку! Никогда! Не буду! Вер-р-р-р-стать этот! Чёр-р-р-р-тов! Журнал! Поеду в Данию! В Испанию! Мальта… И Румыния ещё… – мурчала она, перечисляя. – Гонконг, Пекин, Париж, Вена, в Берлин необязательно, в Эмираты тоже, Турция надоела… – потом снова хаотично-трогательно взрывалась, и мне было жаль её, честное слово: – Краков! Майорка! Может быть, Лондон… – голос её то затихал, то усиливался, пока наконец не превратился в шёпот. – И обязательно – обязательно! – Тибет… Слышишь?..» Сестрица кружилась по квартире с банкой варенья, разбрасывая горстями поток сознания: «Уволюсь завтра же уволюсь куплю тёмные очки шарф на голову шёлковый как здорово нет ты не понимаешь ты никогда не верил в чудо а я больше не буду ходить на работку не буду верстать не буду здороваться с придурками же здороваться не буду они кретины ты не слышал о чём говорят даун-шоу не буду не буду пошлю всех пошлю всех их всех их всех всех все-е-е-е-х-х-х-х…» – тут она вдруг остановилась и как будто заметила меня.

«Ты ни о чём не хочешь спросить?» – я пожал плечами: «Врываешься как ураган, суёшь в нос датское варенье, несёшь полную чушь… Что происходит?» Наташка многозначительно закатила глаза, как она одна только могла делать, и изрекла: «Удача – это когда лишнее важнее главного, красивое – полезнее важного, избыточное – главнее нужного, изысканное – главнее полезного!» – и положила мне на ладонь два камушка, напоминающих и бриллианты, и стекляшки одновременно. «Кто это сказал? – спросил я сестрицу, прижимавшую банку с лучшим датским вареньем к груди: идеальное сочетание синего и жёлтого. «Что? – не поняла она, и тут же, встав сзади и приобняв меня за плечи, быстро-быстро заговорила: – Посмотри, ты только посмотри… Как думаешь, сколько карат? Наверное, один такой камешек может окупить этот самый Тибет… мой Тибет… нужно обязательно показать ювелиру… Где здесь ювелирный? Да ты только посмотри!..» – сестрица протянула мне ещё пару камешков. Они как на ладони – масло масляное – лежали на ладони, и я сам не заметил, когда один из них неожиданно упал. «Ну вот! Так я и знала! Тебе ничего нельзя доверить! – закричала Наташка. – Тащи лампу, без света фиг найдёшь…» Мы, как дети, потерявшие любимую игрушку, встали на четвереньки и начали искать пропавшую без вести. Лампа освещала всё, что только можно, только вот не бриллиант: пыль, карандаш, обрывок газеты, забытую недавно Ольгой книгу Палей «Отделение пропащих», до которой я не мог дотронуться…

Наташка не выдержала и, намочив вату остатками лосьона, принялась мыть пол этой самой ватой, но вместо камешка на ту цеплялась лишь грязь. «И зачем я тебе его в руки дала? Ты кроме своей скрипки ничего удержать не можешь! – разозлилась она, а потом вдруг крикнула: – Да вот же он! Нашла! Смотри-ка, Паганини…»

Потом моя драгоценная сестрица открыла лучшее в мире датское варенье и, засунув туда цепкие пальчики, принялась обыскивать пузатый сосуд. Каждый новый камешек – а нашлось ещё три, причём довольно крупных, – сопровождался Наташкиным воплем «И в школу не пойдём!» Облизывая руки, она подошла ко мне с сияющей улыбкой: «Видишь? А ты не верил!»

Скрипка наблюдала за нами из распахнутого футляра и усмехалась.

На улице шёл снег.

Год Свиньи убирался к свиньям.

Кривляющиеся надписи Happy New Year спорили с отечественными поздравлениями, а зомбоящик транслировал для электората «С лёгким паром».

Я жалел, что не уехал в Ленинград к Ольге – впрочем, оставался ещё целый следующий день…

По дороге в ювелирный сестрица сбивчиво рассказывала, как купила «Danish Strawberry Preserve», а когда принесла на работку и открыла, дабы испить ненавистного офисного чаю с буржуйской начинкой, на втором уку́се (её словечко) клубничного роскошества обнаружила во рту маленький камешек. «Я испугалась, дуковская пломба не выдержит, и поспешила выплюнуть. А потом… потом – сразу – бриллиант… Я всем сказала, что банка бракованная, что внутри стекло, и побежала в туалет… как будто выбрасывать, а на самом деле спрятала в сумку, и к тебе. Представляешь, сколько это дура, – Наташка кивнула на банку, – стоит? – Я не представлял. – Как думаешь, сколько там бриллиантов? Это контрабанда, я тебе точно говорю!» – et cetera, et cetera, et cetera.

Мы зашли в ближайший ювелирный (вывеска «Золото»: тупожёлтая надпись, как изволила выразиться сестрица, на тёмно-коричневом фоне ассоциировалась исключительно с какой-нибудь «На вечную память», кадансирующей на финальном букете новопреставившегося, вестимо, раба). Толстый, лысый, как бильярдный шар, дядька с хитрым устройством на столе, которое могло приоткрыть сестрице сердце Тибета, а могло и не приоткрыть, долго изучал Наташкины сокровища. Через какое-то время, после операций, нам неведомых, он равнодушно произнёс: «Стекло», – и развёл руками.

«В его глазах читалось злорадство!» – Наташка хныкала всю дорогу, и слёзы её замерзали, и я неуклюже пытался их вытереть: моя оркестровая ставка плюс гастроли не тянули на все эти караты, о которых она так мечтала вовсе не из-за любви к роскоши, но исключительно из-за врождённой тяги к свободе передвижения в пространстве, которую можно купить лишь за деньги.

«Нет, ты только подумай! Какие сволочи! Наложили фальшивок! Ничего себе – новогодняя шутка, а?! Теперь я знаю, что такое Новый год по-датски!»

Наташка не пила – хлебала – коньяк из горлышка и понимала, что ни Таиланда, ни Майорки у неё в ближайшем будущем не предвидится, как не предвидится и отсутствия презренного общественного транспорта, треклятого «делового общения» с окорпоратинившимися скотами и отчаянных выходных, когда на человека наступает иллюзия того, будто он живёт для себя. В общем, сестрица рыдала, и я не нашёл ничего лучше, как взять скрипку да сыграть 24-й каприс Паганини, её любимый – да и как не любить тот?

[ПАТОЛОГИЯ КОРОТКОГО РАССКАЗА]

Истина – это слово, которое не имеет иного смысла, нежели тот, что это слово означает.

Из, кажется, Витгенштейна

А скользить ей придётся по побережью холодного моря. В настоящем времени – для убедительности и погружения в сей миг.

Итак, напишем: «Она скользит по побережью холодного моря. Волны, бросаясь к её ногам…» – и тут же отпустим фразу: проследуем в следующий коридор. Там не так интересно, как в предполагаемой завязке, зато легко. Нет жанра, зато есть сюжетная канва. Кромка фабулы. Узкая полоска света, на которой мы и станем танцевать буковками. Одно неверное движение – и мы уже в пропасти, и мы уже – ам! – съедены: здравствуйте, будьте любезны, как вы добры, спасибо, пожалуйста, не стоит благодарности, было приятно, погода чудо как хороша, до свидания, всех благ, всех благ; и снова – здравствуйте, будьте любезны… Не будем. Не будем любезны! Мы даже не поздороваемся, потому что вы вовсе не добры, благодарить вас не за что, и ни черта нам не приятно опять видеть вашу самодовольную рожу; погода, кстати, мерзейшая, и – наконец-таки! – прощайте, и – литл совет: мойте хотя б иногда руки.

А о чём собственно разговор, спросите вы, и будете правы: каждый ведь может спросить, какого такого весеннего месяца Нисана его грузят. Но мы – нет: мы не грузим. Предупреждаем только: ножку сюда – ямка-с. А ну – «Ам!» – и вас уже нет, съедены с потрохами: здравствуйте, будьте любезны, как вы добры, спасибо, пожалуйста, не стоит благодарности, было приятно, погода чудо как хороша, до свидания, всех благ, всех благ, ом, amen, да простит нас осилящий, всё уже было.

Итак…

Скользить по побережью холодного моря. Скользить по неровной шероховатой поверхности. Чувствовать каждый камешек, каждый коридор – голым сердцем. Каждое лязганье чужой пасти. Знать, что всё это будет покруче Аристотелевой логики. Изучать многозначные логики, делить на ноль, считать трубы орга́на во время службы, если вы – как бы католик. Или святых на иконостасе, если вы – как бы православный. Или пить вонючий чай с маслом, если вы как бы буддист… «Ла илаха илла Ллаху ва Мухаммадун расулу ллахи!»[120]120
  «Нет никакого бога, кроме Аллаха, а Мухаммад – посланник Аллаха!»


[Закрыть] – скажет муслим и переведёт снисходительно «неверному». А мы отойдём в сторонку. Мы ничего не станем комментировать, ведь мы привели шаха́ду исключительно в качестве грамматического примера, и потому она считается недействительной.

«Где, где сердце? – не может понять Скользящая по побережью холодного моря. – Украли, сердце украли!» – такое с ней впервые. Она пытается заткнуть дыру в груди тряпьём, но не может найти ни вот такусенького кусочка, и потихонечку истекает кровью. Впрочем, это не такой уж быстрый процесс: нам хватит времени до конца текста.

…скользить по побережью холодного моря. Не помнить имени. Самое главное – не помнить: имя всегда – маска, под которой мертвеет, иста́ивая, анима, на жирном «Ленинградском» гриме: олэй!.. «Жир. Жир, – шипит особа, которую мы и не пытаемся онемечить. – Кругом одни разводы! Жир! Жир!» – она действительно развелась и считает, будто событие оное приблизит её к тому идеальному состоянию свободы, когда woman может… Но стоп: со свободой предполагается что-то делать, и потому наша героиня, как тысячи других, едет к морю. Ещё не зная, что оно холодное, несмотря на тёплое течение – так бывает. Таким вот образом она и начинает скользить по побережью. И если, следуя математической логике, принимать «альфу» за конъюнкцию – соединение, равноценное только что употреблённому союзу «и» («…и шло бы оно всё лесом»), вот этот знак, «V», как дизъюнкцию – разделение («…или ещё дальше»), стрелочку, направленную вправо – как импликацию («…если он мне изменял, значит я не разрешу ему видеться после развода с детьми»), тильду – как отрицание («…неправда, что он мне не изменяет»), а знак равенства – как эквивалентность («…брак – то же, что и несолёный суп»), то мы можем позволить себе выстроить – для экономии места, ведь количество символов существенно сократится – контуры силуэта особы, скользящей по побережью холодного моря.

Мы берём её за руку… Уфф! Какое длинное предложение у нас получилось! Предложение и то быстрее делают! А посему, из уважения к даме, мы никому не расскажем о том, чему же на самом деле равен её нуль. Литературная персонажка, по чьей-то нелепой идее, предположительно должна заключать в себе некую загадку. А что станет с персонажкой, если мы тотчас выведем её формулу? Никакой загадки не останется! К тому же, что вытворит с нами сюжет, бездарно опошлившись? Нет, мы определённо – определённо! – против того, чтобы решать с помощью Скользящей критические уравнения с неизвестными лауреатами, читающими вслух – на публичку – свои нетленки: нам скучно, мы хотим танцевать. И пить вино. И веселиться! Так что мы пока, пожалуй, пойдём. Туда, где всё это есть в изобилии.

Но мы отвлеклись. Итак, особа, скользящая по побережью холодного моря – особа, у которой даже нет имени, – понимает (вредное влияние книг!), что в основе любой логической системы лежат некие очевидные, но всё же недоказуемые, аксиомы. Увы! Логика эта печально двузначна: «истинное» и «ложное» всегда подаётся в ней под бесполутоновым соусом. В этой логике всего четыре закона – о, ужас! Всего четыре закона, и все они жутко не нравятся Скользящей по побережью холодного моря.

В законе тождества p=p, помнит она. Но, кроме этого примитивного равенства, Скользящая скользит и по контексту алетических модальностей (не будем уточнять, что это такое, дабы не усложнять текст) – и в этих самых модальностях чует равенство фраз «Наверное, я никогда не изменю тебе» и «Наверное, когда-нибудь я изменю тебе…» Увы! В этой модальности – уточним: типе отношения высказывания к реальности, – персонажка не видит никакого противоречия, ведь только в обычной логике, не её, эти утверждения станут Северным и Южным полюсами! О, эти банальности – «Наверное, я никогда не изменю тебе» и «Наверное, когда-нибудь я изменю тебе…» – так сложно привести к усмиряющему гнев общему знаменателю!

(«Ну и дрянь все эти ваши феминитивы: авторка, редакторка, персонажка… караул же, старый азбучный ка-ра-ул! А есть ли у дырбулще́лочек к а р а у л к а?» – громкий шёпот за кадром, прерванный оборот, скобку закрыть, согласиться: ихненькие феминитивы – дрянь).

Персонажка наша от всего этого чрезвычайно расстраивается, продолжая скользить по побережью холодного моря. Она пробует – то да сё – исключить кого-то по закону третьего лишнего: либо – правда, либо – ложь, третьего – не дано… Но… Ах! Как ограничено применение этого закона множеством отвратительных, отталкивающих прямо-таки объектов! Особа, скользящая по побережью холодного моря, никак не может исключить третью фигу из своего брака. Бермудский треугольник кажется ей куда более простой загадкой, нежели загадка собственная. Простим же даме эту слабость, ведь она – всего лишь дама, так часто противоречащая самой себе! Именно поэтому мы можем с уверенностью констатировать: неверно, будто её очень эмоциональные высказывания могут быть одновременно как истинными, так и ложными. И – мы понимаем, вам давно скучно – но согласитесь: в каждом из суждений имеется «субъект» и «предикат». Соответственно предикатные свойства могут быть у всех субъектов данного множества или только у некоторых из них. Смотрите-ка: «Муж может изменять» означает, что определённое количество мужей (из всего бесконечного множества живых, разумеется) может изменять…

«Ах! Перестаньте! Перестаньте же вы меня мучить!» – особа, скользящая по побережью холодного моря, трёт виски, смотрит в воду, но топиться благоразумно не решается. – «Но, – говорим мы, сохраняя полное спокойствие, – существуют ещё и свойства, характерные для всех мужей: все они обладают…» – «Ах, перестаньте!! Перестаньте же вы меня мучить!!!» – истерика-с. Тут уж даже нам становится определённо жаль даму, и всё же мы позволяем себе цитатку из Витгенштейна: «Если вы знаете, что у вас есть руки, дальнейшее гарантируется», уфф.

Скользящая по побережью холодного моря опускает руки, не оценив тонкости сказанного. Смотрит в даль. А вы бы что сделали на её месте? Да будьте, будьте, чёрт с вами, на своём! Увы! Ход нашего мышления определяется тривиальными законами логики, о которых здесь никто никогда ничего не хотел слушать…

Тем временем глокая куздра штеко будланула бокра и кудрячит бокрёнка.

Скользить по побережью холодного моря. Дыр бул щыл убеш щур… Не помнить имени. Самое главное – не помнить. Скум вы со бу р л эз… Не откликаться, когда зовут. Ведь та, что скользит сейчас, могла бы быть, к примеру, Эльзой или Катариной. Если немка. Или Люси. Паскаль, Франсуазой. Если француженка. Нуриёй, Фаридой. Если татарка. Еленой. Если она – Остров.

А ведь она, пожалуй, Остров! Со всех сторон окружает её холодное море, поэтому остров всегда – существительное женского рода единственного и неповторимого числа. Этакая номерная бутылка; хорошо, когда та наполнена – пустая же никому, кроме собирателя, не нужна. А Елена пуста сейчас как никогда. Елена – это остров, в прибрежных водах которого обитает много морепродуктов.

В суши-баре не принято орудовать ножом и вилкой; бывшие живые не любят – после убийства – повторного вторжения железа в свои расчленёнки. Океаническая трупотерапия считается у двуногих полезным делом: «эта пища богата белками, йодом» и ещё чёрт знает чем.

Елену рвёт в туалете. Осьминожья деликатесная часть отправляется в подмраморную муть унитаза. Елена вспоминает – да, когда-то у неё был токсикоз, но чтоб вот так… Она не может остановиться, её тошнит минут пятнадцать без продыха – кажется, её собственные сердце, печень и почки отправятся сейчас в белоснежную пасть поглощающего экскременты чуда. «Сортир – это их горло, – думает Елена, не переставая блевать: ле́ксичка пролетариев, привыкайте, читатель(ка)! – Сортир – их лицо, их гордость. Лицо хозяйи – это унитаз! Они до блеска надраивают клозеты, забывая…»

Но тут нам придётся прервать героиню – не обессудьте: мы непременно должны прервать Скользящую, иначе наша история превратится в обычный бульварный роман. А мы ведь этого изо всех сил не хотим?

«Не хотим», – ответит, быть может, предполагаемый Сочинитель, и будет таков: что ему до инструмента, которым он владеет? Периодически владеет, заметим! То есть существуют периоды, когда он оказывается голым и никчёмным. У него нет инструмента, ха! Тогда ему приходится туго: ему – нечем. Нечем буковки писать! Даже такие: «Скользить по побережью холодного моря…» или «Елена – это остров, чей предполагаемый Карл или Томас…»

Её предполагаемый Карл или Томас – если он немец – никогда не мог бы быть островом. И Жан, и Пьер, если он француз, тоже. И Марат, если татарин – никогда! И даже Наполеон, оказавшись на острове в изгнании, не смог срастись с Еленой.

Тем временем глокая куздра штеко будланула бокра и кудрячит бокрёнка.

Одной ногой Елена всегда у плиты, другой рукой – всегда в могиле, а третьего глаза у Елены нет, да и откуда ему взяться, третьему? Елена прочитала когда-то: постмодернизм. Прочитала и прочитала, и бог с ним, со словом, только… Елена понимает: наш текст, как в самом настоящем постмодернизме, не отображает её, Еленину реальность, а творит-вытворяет свою собственную, от Елениной отличную. Текст наш изменчив, кое-где скучен, кое-где вял. Очень во многих местах требуется ему корректировка, и всё же… реальности больше нет. Ничто не живёт. Ничто не может быть святым. А теперь выделим это: Ничто не живёт. Ничто не может быть святым. Или, например, так: Ничто не живёт. Ничто не может быть святым. Но лучше курсив, излюбленный писа́ками при обозначении всяких там… вы понимаете? Взгляните, это так просто! Ничто не живёт. Ничто не может быть святым.

Елена знает. Елена всегда предлагала себя – не коробит? Не коробит, идём дальше, – Елена всегда предлагала себя с помощью технически усложнённой подачи. Её установка всегда ориентировалась на новый виток саморазвития несмотря на излишнюю сухость последней фразы.

Ну а что же фигура, ставшая третьей в её браке? Предельно проста, ориентирована на «среднее» понятие нормы и красоты (см.: «масс-культура»); владеет эффектом 25-го кадра, содранного у Джеймса Вайкери аж в 1957-м: и всего-то 1/300 секунды, зато как откладывается в выдвижные ящички памяти! (см.: С. Дали, «Выдвижные ящички памяти»). Ликбез? – пожалуйста: Вайкери установил в кинотеатре дополнительный проектор: эта дрянь(ка) тоже установила в своём теле дополнительный проектор. Вайкери проецировал на тело фильма невидимые «Пейте кока-колу» и «Ешьте попкорн», после чего зомбированные зрители скупали их в буфетах с необычайным воодушевлением, а эта дрянь(ка) спроецировала на тело мужа Елены невидимую фразу, которую Елена и повторить-то боится…

Не станем наступать на больную мозоль и мы: обратимся к веку гуманизма – допустим, будто б такой существовал. Итак, в век гуманизма Елена пребывает одновременно в нескольких состояниях: твёрдом, жидком и газообразном. Когда Елена тверда, она одной ногой у плиты. Когда жидка, одной рукой в могиле. Когда газообразна… когда Елена газообразна… Увы и ах, Сочинитель не дал нам информации о том, что же на самом деле происходит с Еленой в газообразном состоянии, поэтому опустим это предложение, тем более что наша глокая куздра штеко будланула бокра и уже кудрячит бокрёнка.

«Я не понимаю, нет, я определённо не понимаю, что всё это значит! Если это рассказ о разводе, то можно было просто написать: «После развода Елена уехала на море, так и не сумев проглотить обиду». Разве не так? Тут же… Нет, я и правда теряюсь! При чём здесь Аристотелева логика, 25-й кадр? Да если поискать, и ошибочки найти можно!» – «Это такой художественный приём. Именно с его помощью можно передать то состояние, в котором героиня, не объясняя собственных чувств…» – «Чё? Да пошли они на хер со своими приёмами! Я простой человек и хочу, чтоб всё понятно было. Мне ихняя сложность на хрен не нужна, ясно? Я как приду домой, так сразу стакан залужу. А как прогреюсь до кишок, так чертёнку подзатыльник дам, а там и бабу свою в койку: тепло! Потом телик смотрим, а баба моя плачет. От радости, что у ней мужик такой есть. Чё тебе ещё надо, Марусь?..» (Маруся, как ша́мкают «эти», лыбится, поглаживая половник, скобку закрыть) – «Но есть несколько способов построения художественной реальности, здесь представлена как раз…» – «Да срать я хотел на ваши художественные реальности! Срать!..»

Тем временем глокая куздра штеко будланула бокра и кудрячит бокрёнка.

Скользить по побережью холодного моря… Скользить по… Быть безымянной… Чистой… Светлой… Самое главное – быть безымянной… Снять все маски, истечь слезами… Распластаться на камнях под крик чаек… Глубоко в землю зарыть боль страшную… Отнести за горы высокие, за леса дикие… Утопить в море синем. Сером. Красном. Чёрном… каком угодно! Затонуть кораблём на дно, лежать неподвижно. Обучиться языку дельфинов. Поумнеть капельку. Не прочесть ни строчки, не сказать ни слова, не сесть ни в один поезд. Не помечтать ни об одной иллюзии. Не поверить ни в одну идиллию. Загрустить – догруститься до чёртиков, до русалок, до леших с ведьмами! И встать, и пойти. И божку понарошному помолиться. Зардеться. Заалеть. Очиститься. Сделать промывание желудка. Выпить активированного угля. Не думать об истинке и проч. Почитывать на пляже Виттиг[121]121
  Моник Витти́г (1935–2003) – фр. литератор и теоретик феминизма, писавшая в том числе о преодолении социально навязанных гендерных ролей.


[Закрыть], шокируя приматов. Не летать самолётами «Аэрофлота». Улыбаться!