Текст книги "Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты"

Автор книги: Наталья Рубанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 28 страниц)

Имитация отношений.

Неземная любовь есть смерть, говорит Кира своему отражению. Лучевая болезнь. Представь – мои волосы изменились… И лицо, и губы, и пальцы – чужие! чуждые! да не протезы ли?.. – никогда не коснутся запретного плода… Ты будешь смеяться, но я, кажется, ощущаю себя чем-то вроде пуговицы, которую оторвали: Кира морщится и, прижимаясь лбом к стеклу, шепчет: именно теперь я отчётливо слышу хлопо́к одной ладони – коан, ха-а, коан: «Как звучит хлопок одной ладони?» – одной, не двух: так бывает – да только так, milaja, и бывает… ты понимаешь, что значат все эти слова? Ты хоть кого-нибудь, кроме себя, слышишь?..

Отражение повторяет за ней, слог за слогом, каждое слово. Оно, и только оно, не превращает фразы в месседжи, лишь потому как знает: отправишь – и серебристая нить, соединяющая плоть с анимой, тут же порвётся.

А что если вытанцевать?.. Вытанцевать внутренний свой ужас, выкричать?.. Увы: начало уикенда, М тут как тут: ну да, ну да, брак – единственная война, во время которой вы спите с врагом[67]67
  Ларошфуко.


[Закрыть]. Нельзя, впрочем, сказать, что Аэс чересчур этим огорчена – после разрыва с Натали она редко огорчается по-настоящему, как, впрочем, и радуется. Эмоциональная стёртость и делает ренуаровские её глаза кукольными – Кира, во всяком случае, знает, за какую ниточку дёрнуть, чтобы приподнять, скажем, левую её бровь. Или слегка разомкнуть губы… Но в тот день Кире совсем не хотелось дёргать Аэс за ниточки: в тот день Кира думала, что если б её вдруг не стало, Аэс сказала бы что-то вроде «ты даже умереть по-человечески не можешь», потому как она, Кира, конечно, умерла бы как-нибудь не так: скажем, в день своего рождения. Или под Новый год… Она, с точки зрения Аэс, многое делала неправильно – в первую очередь, не так мыслила, и потому всё чаще жар невостребованного её огня превращался в сухой лёд горечи, разъедавшей безостановочно ноющую душу, которая упорно не соглашалась признать «чувство, движущее миром», фьючерской сделкой.

Вообрази: я на кушетке лежу, как водится, обнажена, с гусиной, знаешь ли (капрон-то снят!), ты – рядом, на стуле, стул у моего изголовья – какое странное, однако, словечко: и з г о л о в ь е… Я не вижу, разумеется, лица твоего, нет-нет, таковы правила игры: я говорю – ты слушаешь, я говорю – ты слушаешь?.. Боковым зрением Кира видит, как глаза Аэс стекленеют, превращаясь постепенно в фасетчатые, а нижняя губа, видоизменяясь, мутирует в ту самую, стремительно раскрывающуюся и выбрасывающуюся вперёд, маску, когти которой из века в век пытаются схватить её, Киру, за живое: если это произойдёт, наяда[68]68
  Личинка стрекозы.


[Закрыть] быстро подтянет жертву ко рту и быстро пережуёт.

паванка на гром хлопушек [69]69
  Аллюзия к «Паване на смерть инфанты» Равеля.


[Закрыть]
[ДЕЛЬТА РЕКИ МЕКОНГ И ДРУГИЕ ИЗЛИШЕСТВА]

Провести день, провести день вокруг пальца, убить рыдающего киндера, колотящегося что есть силы о́б пол, да о́б пол же! – того самого киндера, что молит тщетно о кукле: Идол на верхней полке, Идол в фарфоровой коже… Локоны Идола черней чернотканного небосвода, глаза – ярче звёзд его потаённых, губы алей робусты, а уж как к лицу дорогой Карменсите мантилья!.. «Ма-ма, хочу! Купи куклу, купи, купи мне, ну-ма-моч-ка-жэ-э!.. Па-па-купи, пжа-аллуайста-ажэ-э!..» – ну а дальше вот так, с зомби-надрывом барабанных палочек пионерского детства, лупящих аккурат по барабанным перепонкам родителей: «ДА я буду хорошо себя вести, ДА я буду есть манку с пенками, ДА я буду слушаться, ДА я выучу басовый, ДА я стану ложиться в девять, ДА я не буду вертеться у вас под ногами, ДА я перестану красить ногти лаком, купи-и-и-и, хочу-у-у-у, мама-а-а-а-а!..» – сколько сгинуло зим в треклятую Лету, гадает наша героиня, ан вместо ответа видит прямо перед собой лишь строгие ценники Карменсит да ниагарствующие счета: заплати́те по́дати и умрите спокойно!.. И вот уж день проведён, проведён вокруг пальца, и киндер в себе убит: и нет никакой мантильи на кукле – и нет даже самой куклы, как нет ни Севильи, как нет ни Гвадалквивира, как нет и всех тех мест, куда надо б уже вчера: кости эмоций, выгоревших дотла под родными осинами, – расплатка за несуразность явиться на Зону двуногим прямоходящим, олэй!.. И вдруг – не чудо ль? – внезапно обнаружить себя в отпуске, где, всё отпустив, пить ледяное, смотреть на облака, впечатываться скелетом, закамуфлированным под человека, в горячечный песок чужестранья, отсчитывать миги, эоны, кальпы, чтоб «чисто как у Феллини», да только вот плёнка тонка – и рвётся, рвётся о четырёхкамерное, так и не успев расцвести лаврами.

Чёрно-белый стоп-кадр.

Чёрно-белый – и птичка вылетает, и птичка делает «а-а» на раскалённые камешки заштатной вьетнамской деревушки, где в кафе РОДИНА – «о-о, буковки-белберёзки на краю света?» – мы видим стремительно проносящуюся меж кресел толстую крысу. Окей, я люблю крыс. Я – Нина: что в имени тебе моём?.. Отец в детстве называл меня так. И я верила. Верила в «высший разум» этих существ. Да ну, в самом деле?.. Так точно, а потом, в юности, прочла «Крысу» Анджея Заневского, и уж тогда-то полюбила их навсегда, уточняет девушка с волосами цвета льна, покуда Х. щёлкает клювом фотоаппарата. Фоном звучит одноимённая прелюдия Дебюсси – музыкальный редактор не отличается богатым воображением, что ж, маэстро, это не умаляет достоинства обеих[70]70
  Дебюсси, «Девушка с волосами цвета льна».


[Закрыть] прелестниц!.. А сейчас главное выставить хлопушку в кадр: выставить в тот самый промежуток, когда камера ещё не снимает. Мотор!

В устах Х. я, Нина, тоже крыса – ласковая ручная крыса, которую можно выписать из Империи. Иногда. Взять на руки. Подуть на мордочку. Погладить, чтоб случайно не прищемить, хвост: у каждой ведьмы свой хвост, хотя Х. в ведьмовстве сомневается: «Нина, вы всё время выдумываете что-нибудь! Вам романы писать! Признайтесь, вы пишете, у вас ведь есть какая-нибудь тайная тетрадка?..» – мы долго, пожалуй, чересчур долго имеем друг друга на «Вы», но что это меняет, кроме финальной агонии сюжетного коленца «кадр 1001, дубль 69»? Даже смешно!

Тайной тетрадки у меня нет, дар же слова, несмотря на врождённую грамотность, отсутствует – более того, я не очень-то понимаю, как можно с лёгкостию необычайной отдавать свою жизнь тому, что на шарике сем именуют эфемерным, большей частью мало кому интересным, сочинительством – полки бук-шопов ломятся от шедевров в кавычках и без оных: зачем ещё один переплёт, какой от него толк? Итак, ещё раз (глаза героини крупным планом): меня не интересуют пустопорожние беседы «тихо сам с собой», материализующиеся у пишущих в виде новелл, которые сейчас, со слов Х., «почти невозможно опубликовать, если пишешь чересчур хорошо». Так хорошо, что продать нетленки пресловутым массам, предпочитающим лёгкое чтиво, весьма затруднительно – «а вменяемых литагентов расс-двасс, да и те гнут дамские пальчики, увеличивают не только проценты, но прайсуют уже само чтение!» (Х. вздымает руки к небу, Х. не любит платить литагентам – потому-то у него их и нет, а старый контракт заморожен). Ну и ещё, напоследок, про все эти вещицы, чтоб уж больше о них не мараться: прозу Х. я так и не оценила. Начинала, но каждый раз бросала то ли от скуки, то ли от тоски – текстуальные конструкции, на высоколобый взгляд профи, были, возможно, близки к идеальным, но вот наполнение… контент… нет-нет, уберите томик, пожалуйста! Я «не чувствовала ни толики чувства», если можно так выразиться, в словесах Х., не понимала, зачем писать мозгом, а не тем, что бьётся слева… слева… Или у меня справа?.. Неужто на самом деле справа?.. Ну или так спросить Моего Будду: «О, не справа ли у меня сжатый кулачок сердца?.. Не справа ль нежная плётка Х., вдавливающая его в знойный песок несуществующей страны?..» – и тогда забывается «непризнанный шедевр», растушёвывается постылая беседа «о судьбе литературы в эмиграции», все эти никчёмные умствования, весь этот бред. В тот летний день мне действительно кажется, будто мы с Х. и есть пресловутая «идеальная пара» (о-майн-готт, о-майгёрл, когда же ты повзрослеешь?) Нежная плётка излишеств впивается в зрачки, повторяя сладкую мантру «Нина, Нина, Нина…» сто восемь раз. Будда, Мой Будда, ты ли это?

Ну а теперь парсек, маэстро Феллини: мотор!

Жгучее солнце, адский песок. Две чёрно-белые тени на бьющемся – короткометражные чувства! – пляжном пейзаже. На мне Шляпа Madame One, как называет её Х. Спецшляпа нон конической формы из пальмовых листьев – хитрая на выдумки вьетнамская голь давным-давно пользует эту модель, дабы защитить жизнёнку от змей и всего того, что может случайно свалиться на голову, как-то: ящерица, лягушка, скорпион, прочее. Надо же, забавно, говорю я Х., змея сползает по шляпе и падает на землю, ловко придумано – ты снова как живой… Я сама, правда, не уверена, буду ли как живая в плюс тридцать девять: лежаков и зонтиков нет – лежаки и зонтики для отелей первой линии, у нас – вторая… Х. экономит, экономит на всём, особенно сейчас, когда так надо выписать Крысу из Империи на её, Крысин, хэппибёстдник: «Это подарок! Я куплю тебе билеты на самолёт и оплачу́ все отели, мне будет приятно! Ну что ты, ничуть не дорого, я же беру дополнительные заказы, чтобы мы чаще виделись…», amen.

А вот здесь хлопушка появится в конце дубля, а не в начале – такое тоже случается, пусть и нечасто: какая разница, почему? Всё как доктор прописал! Американские горки парка «Винперл», растиражированного рекламными буклетами, оставляют странное микстурное послевкусие – в Америку к Х. я так и не улечу, а посему – прилуниться на Бамбуковый остров, дабы покататься на «вражеских» (пропаганда не дремлет) машинках?.. На что я рассчитываю?.. Зачем я здесь?.. Зачем я здесь, если глаза Х. периодически стекленеют?.. И вот тогда-то Крыса моя скалит зубы, и вот тогда-то выпускает коготки: не-вы-но-си-мо! жар-ко! не-ве-ро-ят-но! Шляпа нон не спасает, я всё ещё не хочу умереть прямо здесь и прямо сейчас, я останавливаюсь у первой попавшейся забегаловки, именуемой ресторацией, и напоминаю ассистенту: если звук в дубле не пишется, хлопушка в кадре остаётся закрытой, окей? Tail Slate![71]71
  Хлопушка в конце! (англ.)


[Закрыть]

Dalat Superior: красное сухое, одиннадцать градусов, семьсот пятьдесят миллилитров, о, – смеюсь, – на земле вправду есть рай!.. Прохлада обнимает плечи мои вместо Х.: Х. сосредоточенно изучает меню, в чёртиках глаз взрывается не один калькулятор – Х. думает, будто «не показывает вида», но я-то вижу, я уточняю, что заплачу за вино сама, no problem! Во всех поездках я плачу за всё сама, исключение составляют лишь три билета на три самолёта (три орешка для псевдо-Золушки: Вьетнам – аккурат третий) да «праздничные ужины», устраиваемые Х. в каждой стране, куда б мы ни прилетели – окей-окей, Х. играет порой в щедрость, но я-то помню свёрнутые в тончайшие трубочки евро и доллары: евро и доллары, спрятанные в специальный узкий ремень!.. Доллары и евро, пересчитываемые Х. утром и вечером.

«Доллары и евро: чудо как хороши, – спешно строчит сценаристка, забыв о сюжете, – раз в жизни стоит ведь в том признаться! Обожаю их запах, их ласковый шелест, их тончайший, почти музыкальный, хруст – будто ступаешь по насту, того и гляди, провалишься – ан нет!.. Они как любовь – о, они-то и есть любовь, ибо спасают её: спасают от рутины», затемнение.

Мы встретились, моното́нит Нина в камеру, на вручении N-ской премии (забегая вперёд: девятнадцать дублей, это лишь первый – сцену перепишут тут же, в павильоне). Не хотелось отправляться на церемонию, я скверно себя чувствовала, однако нездоровье «какой-то фотографини» мало интересовало царька издания, в коем довелось обретаться мне в те злосчастные годы. Спорить, впрочем, было бессмысленно – я накинула на плечо «пушку» и поплелась к Большой Морской. «Драгоценный, ты только при съёмке с расстояния хлопай громко, ладно? А на крупных планах – тихо, меццо-пьяно, усвоил? – раздражается внезапно помреж, и Мальчик-Хлопушка втягивает голову в плечи, репетируя Крошку Цахеса. – Ты почему оглушаешь актрису, почему со всей дури бомбишь перед глазами? Ты видел, какие у неё глаза после этого?.. Как она играть будет?.. На крупных планах микрофон близко, зачем шум адский? Кто учил-то тебя?..», etc., далее опускаем – меж тем в это самое время Нина входит аккурат в фойе премиального заведения, где райтеры-всея-руси изо всех бород поддерживают полусветские беседы. Среди так называемого beau monde, уточняет наша героиня, я заметила похожего на Пьеро худосочного райтера с цепляющейся за него толстозадой девицей – то и дело Пьеро прикладывался к фляжке, припрятанной во внутренний карман пиджачка, то и дело толстуха указывала ему его место… я почти слышала это пошленькое, с жирком, сидеть! – и снимала, снимала обоих с разных ракурсов… Подобных персонажей, увы, больше не наблюдалось, поэтому, заскучав, весь оставшийся вечер я тупо работала, обливаясь холодным потом – работала, мечтая лишь об одном: поймать такси и, добравшись до дома, броситься на постель. Зато потом – вдруг! сразу! – молния, вспышка: растерянные, бегающие глаза Х., ведь я подошла вплотную – подошла, разумеется, с камерой, со спины: такое случается в тесноте. После нескольких извинений мы разговорились – странно, мне не захотелось тотчас уйти, ровно наоборот. Разумеется, я приказала себе не сметь, однако посмела – и наваждение длилось несколько лет. Почему я вспоминаю о том, Мой Будда, сколько ещё дублей? Почему не живу «здесь и сейчас»?..

Окей, здесь и сейчас: бедная вьетнамка бодро орудует веслом, а когда оборачивается, чтобы в очередной раз напомнить, как тяжка её доля, да выпросить чаевые, я вижу её обнажившиеся заячьи зубы. Мне искренне жаль, но что я могу поделать с «несовершенством мира»?.. Карма-Карма, любой беспредел можно оправдать словечком к а рм а, не так ли?.. Дельта реки Меконг – рай для туристов и ад для «водительниц лодок», занятых тяжким трудом: мне неуютно, я для них богатая белая леди… Х. листает блокнот, испещрённый буковками. Почему я не могу расслабиться здесь и сейчас?.. Почему Мальчик-Хлопушка не в курсе, что следующий дубль надо писать сразу, ещё во время съёмки предыдущего?.. Почему всё, что столь любимо, всегда ускользает в треклятую вечность?.. И тогда Крошка Цахес разводит паучьи лапки, и тогда Крошка Цахес просвечивает сквозь сиестный кошмар, наслаивая образ свой на образ Х., ну а я не произношу – не произношу ни «Te quiero»[72]72
  «Ты для меня много значишь» (исп.)


[Закрыть], ни «Te Amo»[73]73
  «Я люблю тебя» (исп.)


[Закрыть], хотя отблеск сладчайших слов давно уж у ножек фарфоровой – не пора ль оживать? – Карменситы.

После ланча, в отеле, Х. пытает Нину, прилетит ли она в Америку, ну то есть прилетит ли она в Америку насовсем, уточняя не первый раз, что виза невесты – дело хлопотное, не сказать почти безнадёжное – и далее по тексту: «…но ты ведь можешь, можешь приехать просто по туристической, а потом попросить политическое… скажешь, притесняют, преследуют… сейчас ведь можно всё что угодно придумать… Поначалу будет пособие, а там подтянешь язык, найдёшь работу… выгуливать собак, а?.. Ты же любишь собак, Нина?.. Два-три поводка в одной руке, два или три – в другой… утром и вечером, это к примеру… а днём можно с детьми сидеть: друзья держат садик, я договорюсь, чтоб ты им помогала… снимем квартиру…» – альтернативный дубль, хочет крикнуть Нина Мальчику-Хлопушке, но не может: в горле лава, не продохнуть. Режиссёр просит её отложить текст: «Милочка, а теперь расскажите нам своими словами, какого лешего вы не едете за любовью всей вашей жизни? Давайте-ка, давайте, своими словами… забудьте на время о роли. Забудьте. Выключитесь. Выкиньте сценарий из головы! Итак, что на самом деле вас останавливает?..»

Лицо героини крупным планом, мотор: «Явно не пресловутая тоска по родине, явно не отсутствие профессии, которая котировалась бы в стране чьей-то мечты и явно не этические причины назваться беженкой. А главное: я ещё не в курсе, что в Штатах у Х. тьма обременений, как-то: семейство в виде «второй половины» и киндеров да кредита за кондо в небезопасном районе, где жильё стоит чуть дешевле, нежели в стандартном, без цветных: чёрные-сорри-афроамериканцы ходят там с обрезами, чёрные-сорри!сорри-афроамериканцы бунтуют там чаще, чем хотелось бы белым – «…охрана есть, но на северо-запад городка лучше не ходить». Зачем Х. зовёт меня к себе, зачем повторяет мантру «Нина-Нина-Нина» сто восемь раз, о Мой Будда?.. Шестое чувство, которым ты одарил меня, помогает не сорваться, не бросить всё к чёртовой матери – итак, хорошая моя девочка, умная моя девочка, говорю я, ты никуда не поедешь, не полетишь, ползком не поползёшь: слушай-слушай, ты не сорвёшься, ты ничего не бросишь к чёртовой матери! Меня слышно, э-эй?.. Я слишком хорошо помню, как не дождалась ты в детстве красавицы Карменситы, а потом, в юности – другой одушевлённой «игрушки», не менее прекрасной. И ещё, ещё… Их было у тебя, в сущности, несколько: всего несколько человек, которые станут сниться тебе всю жизнь и ещё пять минут. Ты умеешь терять, молчать и отпускать заживо, олэй-олэй, танцуют все!..»

Так вот, пока у в с е х – танцы, мы приезжаем в Далат: триста километров от Хошимина, тысяча четыреста семьдесят пять метров над уровнем моря, голова кружится от восторга. Далат слегка похож на Париж, но лишь слегка: местные придумали – «это копия французской столицы», впрочем, погорячились. Да, колония великолепна, да, там есть, на что взглянуть – вот мы и идём, вот и глазеем. «Crazy House» – свихнувшееся здание в форме дерева с кривыми окнами и туннелями с лестницами – напоминает нас самих: мы видимся в разных странах несколько раз в год, обычно три или четыре, по нескольку недель, а потом разлетаемся на треклятых железных птицах. Возможно, это просто мощнейший experience. Возможно, уловки искусного Эрота. Возможно, «что-то большее»… как ни крути у виска, всё будет, кроме Той Лжи, правдой.

В Далате, в отеле, мне снится кондо.

Кондо Х.

Кондо, кишащее чужими.

Я вижу близняшек, вижу «второе я» Х., вижу индейский ковёр на полу спальни и картину – кажется, копию одного из натюрмортов Матисса – над кроватью, вижу компьютер, книжные полки, прозрачную посуду, разбросанные игрушки… Вижу, вижу, вижу – вижу до тех самых пор, пока с криком не просыпаюсь:

«Это неправда, неправда, скажи, что это неправда! Это невыносимо, невообразимо, невозможно!..» – Х. гладит мою горячую голову, Х. не произносит ни слова, мне страшно, о, Мой Будда, как мне страшно, а на следующий день – никогда не забуду ту прогулочку! – я вдруг замечаю: изо рта Х. вылетают слова, напоминающие обугленных бабочек.

Чёрные стеклянные бабочки, разбивающиеся об асфальт… О, как много! Забыть разве звучание каждой из них – забыть разве тон, сопровождавший глупую их погибель?.. Ещё вчера переливались они всеми цветами радуги!..

«Несколько лет мне удавалось обходить тему… невозможно было рассказать о семье, иначе ты бы не согласилась… не согласилась летать ко мне… летать по всему шарику… такого нельзя было допустить! А теперь этот твой сон… Ты вправду ведьма? Что ж, коли так, постарайся понять и другую сторону…» – у Х. уродливое, изъеденное ложью, лицо – тот редкий случай, впрочем, когда не пить с лица сего ни вина, ни воды попросту невозможно. Как не замечала раньше!.. Как не видела ржавчины!.. Хошиминовский аэропорт корчится от ядовитых слёз. Шляпа Madame One летит в тартарары, прости-прощай же, май дарлинг!..

Проходит какое-то время – то самое, которое действительно лечит, и вот уж ты, детка, воображая, будто будешь жить вечно, вновь занимаешься невесть чем: тебе снова нужны деньги, олэй, ты наконец-то переезжаешь: переезжаешь, потому как устала, устала снимать. Так, полуприкрыв глаза, и покупаешь вторые попавшиеся стены, а потом отдаёшь, в придачу к мильонам, девяносто ежедневных минут жизни до центра – сказка о потерянном времени, впрочем, уж не печалит: ты не будешь, о, никогда больше не будешь скитаться по снулым, пахнущим блокадой, чужим домам, умирающим вместе со страшными своими тенями в адских дворах-колодцах.

«На тебя истрачено несколько тысяч долларов! Тебе показан весь мир! Ты променяла наши отношения на своё благополучие! Меня пригласили в Германию, да, преподавать, да, мой роман, который кажется тебе таким скучным, переведён! Мне дают профессорское место! Да, я оставляю семью в Штатах, дети привыкли, зачем им менять школу, все эти стрессы… Но ты… Ты же могла бы прилетать ко мне, мы могли бы путешествовать!.. Просто встречаться!.. В дальнейшем, когда-нибудь потом, мы смогли бы жить вместе… да, в арендованной квартире, да, я не могу развестись… а ты всё истратила на жильё! Как ты могла?.. Неужели это так важно для тебя – какие-то квадратные метры?.. Да, у меня кредит – и нет нормального брачного контракта! Меня разорят в случае развода – ты хочешь пустить меня по миру? Меня и моих детей?.. Ты знаешь, как разводят в нашем штате?.. Ты знаешь, сколько стоят адвокаты?.. О, мне казалось, чувства преодолеют любые границы, но ты… ты… ты просто купила квартиру… КВАР-ТИ-РУ!.. Квартиру себе… Твоя меркантильность не знает границ… Может, ты просто завидуешь?.. Завидуешь тому, что есть у меня?.. Дом, семья, другая – действительно достойная – страна, американский паспорт?.. Признайся: ты завидуешь моему американскому паспорту?.. Окей, как бы там ни было: ты должна компенсировать стоимость трёх последних поездок. Я хочу получить свои деньги обратно».

Мёртвые бабочки, летящие в электроящик, кремированы. Картонная, обклеенная крафтом, коробочка с дарёными украшениями, отправлена по известному адресу в Берлин, в Берлин… Там, в коробочке, побрякушки заветные головушки и сложили – что змейка на палец, что zero на шею, что цепочки-браслеты да серьги-колечки. Плата за наваждение, – крутит у виска Нина, – плата за наши ночи и дни?.. Плата за то, что мне приснились чужие «узы»?.. Но у меня нет, попросту нет сейчас столько денег! О, Мой Будда, я отсчитала риэлтору, перевела юристу, отстегнула строителям, отдала в банк… Сделала ремонт, купила простые вещи – простые вещи для простой жизни… Я устала от аэропортов, устала от отельных «love you too…», когда Х. забывается и переходит на английский!.. Я так и не поняла, как истончается вся эта человечья «любовь»… куда делся наш Стамбул, где под крики муэдзинов мы просыпались и слушали, как синхронно стучат сердца, куда исчезла залитая солнцем Прчань и был ли на самом деле разрисованный, весь в граффити, белградский поезд-мираж?.. Помнишь, мы, мокрые как мыши, не могли расцепить рук и выйти, наконец, из купе… А Пе́рге – застывший от отчаяния город мёртвых?.. Не туда ли ухнуло всё после той вьетнамской деревни, где по РОДИНЕ бегают толстые крысы, а Феллини и в ус не дует?..

И вот тогда-то крик муэдзина протыкает изнывающий от лжи воздух – протыкает подобно игле, вспарывающей живую дымящуюся ткань живого ещё тела. И вот тогда я провожу день, провожу день за днём вокруг пальца, убиваю рыдающего киндера, колотящегося что есть силы об пол, да об пол же! – того самого киндера, молящего о кукле: Она на верхней полке, Она в фарфоровой коже, волосы Её черней тоски, глаза Её ярче звёзд, губы алей роз, а как идёт Ей мантилья!.. Я не жду, что Карменсита станет моей, вообще ничего не жду, как вдруг, внезапно, обнаруживаю себя в отпуске: и вот уж пью ледяное, и смотрю на облака, и впечатываюсь костьми да кожей в белый горячечный песок чужестранья, отсчитываю юги, эоны, тысячелетия, века, миги – Krisа, prosti! – конец фильма, хлопушка остаётся в кадре ещё секунду после удара.