Текст книги "Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты"

Автор книги: Наталья Рубанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 28 страниц)

фокстрот
[СЛОЖНОСОПОДЧИНЁННАЯ ЖЕНЩИНА]

Жёлудев хотел Женщину – да не простую, аки знамо чьё ребро, но Сложносоподчинённую: чтоб непременно уж «и…, и…», а не – тьфу! – «или-или». Вокруг, правда, сновали одни лишь жэнщины, а жэнщину Жёлудев не хотел, и потому искал без малого тридцать уж лет и три года: семь пар железных башмаков истоптал, семь посохов железных изгрыз, на иглу Кащеюшкину чуть было не подсел, а всё нейдёт. «Где ты, Сложносоподчинённай-я-а?..» – кричал он иной раз во сне, во весь свой богатырский басок, ан бестолку. А раз так, решил Жёлудев по прошествии времени у транссилы совета искать. «Тонкий Духовный Мир, – канючил он, – поверни ко мне Женщину Сложносоподчинённую передом, а остальные все пусть лесом идут!» Озадачился по такому случаю Тонкий Духовный Мир, от наглости человеченной аж скорость света того убавил, ну и откликнулся: «Дурачина ты, простофиля! Чтоб Сложносоподчинённую привлечь, надобно самому Сложносочинённым стать! А ты с рылом своим пивным – в ряд шампанский, значит, желаешь?» – вот и весь сказ. Закручинился Жёлудев, запереживал, затомился во весь свой уд богатырствующий – одним словцом, спёкся: никакая другая мысль, окромя как о Ней, в головушку-то нейдёт, есть-пить хлопец не может, и вообще – нестоячка! Тень тенью ходит, ни кожи ни пушка над рыльцем – одни маслы торчат, ворочаться с боку на бок мешают, думки с ритма сбивают… часы – и те нейдут! «Тонкий Духовный Мир! – взмолился тогда Жёлудев. – Что ж делать-то мне теперь? Век бобылём ходить? Для того ль меня мамо в поле капустном рожало, чтоб в муках все дни провёл, чтоб удаль свою молодеццкую – да в компост дачный снёс? Хошь што проси – всё отдам: дай только Сложносоподчинённую: чтоб и… и…, значит, а не – тьфу! – или-или!» Посовещался, заслышав речи такие, один Тонкий Духовным Мир с другим, и так порешил: «Чтоб Сложносоподчинённую привлечь, надобно тебе, Жёлудев, учиться, учиться и учиться: сознание очищай, слышь? Клизма ментальная требуется – дальше фаллоса-то не видишь… так и Сложносоподчинённую, коли появится, проглядишь! А ну как из плена ума вырвешься, светом самому себе – чисто, Будда, – станешь, так Она враз и явится…» Пригорюнился Жёлудев. Как самому сложносочинённым стать, не ведает – не обучен работе душевной, как ум онемечить – не знает, а уж как светом себе самому по самое не могу засветить – и подавно. Начал, понятное дело, книжки учёныя читать, мудрецов в порядочке альфабетнутом по периметру разложил, и ну – как виленин: и то вроде выучил, и это – а всё не то будто, всё будто воздуха нет у него… Тужился Жёлудев, тужился, а потом возьми да крикни: «Тонкий Духовный Мирррр! Не можу я! НЕ мо-жу-у-у!» – а Тонкий Духовный Мир, не будь дураком, тихо́хонько так, по-родственному: «Здесь и Сейчас. Здесь и Сейчас. Отколись от ума. Проснись. Присутствуй!» Ну, ходит Жёлудев из угла в угол, как герой романа рыальистичнаго, здесь и сейчас, здесь и сейчас, точно тот попугай, рефренит, – а от ума всё равно никак не отъединится: проснуться, присутствовать чтоб, стал быть, не может. Пуще прежнего опечалился Жёлудев, кулаки сжал – и ну опять вопить во весь басочек-то богатырский: «Женщину! Женщину хочу! Сложносоподчинённую! Чтоб и так, и этак могла, и в воде морской, и в глади небесной – а ещё и поговорить чтоб! И платьице… Платьице красное на ей штоб… красное, да, всенепременно…» Совещался Тонкий Духовный Мир, совещался, да и порешил Жёлудева в Сеть кинуть.

А в Сети всё круглосуточно да круглосуточно. Почесал Жёлудев репку, а дальше так: «Экзотика – пикантно, БДСМ – жёстко, свинг – прогрессивно, массаж – волшебно, Он+Он – поэтично…» Снова почесал репку Жёлудев, да и повернулся к классике жанра передом – а там: «Неудачный день? Один звонок – и он будет самым счастливым! Киски. Тигрицы. Пантеры», «Маша, 23, все виды и/о. Обожаю а/с», «Камилла, 31: сладкая как мёд, нежная как пух, всё умею и всё могу», «Аллочка, 25: бдсм, золотой дождь, и/о, приезжай скорей!», «Танюша, 18: твоя настоящая мокрая невинность…», «Ирэна: выезд в течение часа в городской черте. БДСМ, а/с, и/о – цветные и белые девочки на ваш вкус и размер».

Перед глазами поплыло: что такое золотой дождь, Жёлудев догадался, но вот с бдсм, а/с и и/о дело обстояло куда хуже: неужто он так отстал от жизни, неужто прогресс зашёл столь далеко? А может, он просто старый? Жёлудев вконец расстроился, но «сладкой, как мёд и нежной, как пух» Камилле всё-таки позвонил: пошлость, ну да, пошлость, но что делать, коли не только со Сложносоподчинённой проблемы – редкий, исчезающий вид, – но и просто с жэнщиной? Была – не была: сколько лет-то прошло, сколько зим!..

Он тяжело задышал и набрал номер: из трубки послышался томный блюз, а затем не менее томный голос: доверия, впрочем, Жёлудеву тот не внушил. Ну нет, он понимал, конечно, что позвонил в салон и что Камилла, скорее всего, сейчас «работает» – но он-то хотел Камиллу – ну или ту Катю, которая себя за неё выдавала, чего уж… Плюнув, Жёлудев потянулся было за сигаретами, но пачка оказалась пустой: спешно накинув пальто, он бросился в супермаркет. Возможно, какой-нибудь умник и разглядел бы в сем перемещении перст «злого рока», возможно, иначе как объяснить то, что именно в его, жёлудевскую корзинку бросили аккурат у кассы журнальчик? «Издание не является эротическим, – прочитал Жёлудев рядом с вызывающего вида Карменситой на обложке. – Реклама сексуальных услуг не публикуется; при подготовке использовались материалы, взятые из свободных источников, а также полученные от заказчиков». Почесав в сотый раз репку, Жёлудев хмыкнул – за дурака его, что ли, держат? Карта метро с телефонами и женскими лицами на развороте, казалось, над ним смеялась. Барышни, все как одна, представлялись Жёлудеву понарошными, но самым гнусным оказывалось то, что все они выставляли эти чёртовы счета: Жёлудев, положа руку на сердце, и рад был бы заплатить Сложносоподчинённой, но существовала ли она, уверен уже, пожалуй, не был. Для усиления сердечного хаоса прямо перед его носом пролетели Катюша Маслова с Сонечкой Мармеладовой – причём летели гетерки как на картине «Прогулка», а Жёлудев никак не мог вспомнить фамилию художника, и потому страшно злился, хотя по сюжету предполагалось, будто он, аки истинный русский интеллигент, всенепременно захочет наставить падших созданий на истинный путь. «Если вам не удаётся достичь оргазма, а мужчина очень старается, оргазм можно и сымитировать. Так поступает каждая третья: это не ложь, это забота!» – прочёл Жёлудев в журнальчике, посмотрел на удаляющихся персонажек, нажал на delete да и втянул голову в плечи.

Совсем сдулся он, всё чаще Тонкий Духовный Мир гневить стал, горькую месяц пил – ну а р е б я т а знай себе: «Расширь тело своё световое на восемьдесят восемь процентов! Активируй двенадцать спиралей ДНК!» Схватился Жёлудев за голову – да так сильно, что черепушка его в какой-то момент хрустнула: тогда-то и вылетела из неё его птичка и, покружив, уселась, как ни в чём не бывало, на темечко нашего с-пальчика – и ну долбить – дынннь, дынннь! – будто так и надо. Сидит Жёлудев на скамеечке для ног, мозжечок свой злыдне крылатой скармливает, и кажется ему, что с каждым таким дзынннем всё меньше и меньше становится, на убыль, верно, идёт, – а что хуже всего, истончается… птичка ж, знай себе, поёт: «Искал меня тридцать лет и три года? Днём с фонарём иска-ал? Терпи-пи-пи! А вот и дождь золотой… компенсация морального, миленька-ай…» – обтекая, Жёлудев вдруг почувствовал, что, уменьшаясь и истончаясь, одновременно словно б вытягивается. Сухая шершавая кора, покрывшая с головы до пят, окончательно его онемечила – и только свинья с голубыми глазами и торчащими из ушей золотистыми волосинками – цвет неба и осенней листвы, – похрюкивая, лакомилась спелыми желудями, устилавшими земляничную чью-то поляну.

марш
[ЗАВЕТ КОЛЛОНТАЙ]

Выпить и закусить за Варвардмитну желающих собралось много: выпить и закусить за упокой а́нимки – ну или что там в двуногом, какой такой червь точёный, – хотелось неимоверно. Тов. Попов, кашляя, произнёс то, что и полагалось в подобных случаях: все немедленно выпили – кто водочки, кто наливочки, – да и закусили чем-б. – послал. Снеди на столе, где ещё недавно возлежала мёртвой царевной Варвардмитна, которую, за пристрастие к алко-, покойный муж называл Варя-стакан, было немерено… да какое там! Что там кухня Поля Бокюза для «загадочной русской души»! Тут тебе и гады морские, и птицы небесные: свадьба и свадьба!..

Тов. Попов сентиментально крякнул: «Мы потеряли нашего товарища…» – «Кристальной души человек…» – «Можно сказать, святая», – повторялись один за другим тов. Жопин, тов. Хмурый и тов. Ангельцев. «Криста-аальной!» – вторила тов. Женщина и качала головой.

Когда же закуски – горячие и холодные, умело сервированные официантами, – подошли к концу, в шкафу что-то шмякнулось, открыло само дверцу, да и покатилось, подпрыгивая: на все лады паркет цветистый перестучало!

Тов. Попов, приподняв п р е д м е т, заржал и, покрутив им у виска, хмыкнул: «А Дмитна-то!»

Тов. Смирнова кинулась тут же к тов. Попову: «Отдайте, отдайте немедленно! Отдайте мне это…. Как память… память о покойной… Вечная память!»

Тов. Жопин смущённо отвернулся, тов. Хмурый подкрутил ус, тов. Ангельцев поправил гульфик, а тов. Женщина и бровью не повела – подошла к тов. Попову и, дав лёгонько в дышло, выхватила у него п р е д м е т да и передала тов. Смирновой, аранжируя презент книксеном.

Тов. Смирнова смутилась. Тов. Орлова похлопала её по плечу и показала глазами на дверь. Тов. Смирнова вышла. Тов. Женщина воспоследовала за ней.

Тов. Попов прислушался. Тов. Жопин также напряг слух. В ухо превратился тов. Ангельцев. Звуки, доносившиеся из-за стены, вводили во смущение.

Тов. Хмурый намотал на ус кончик красной салфетки. Тов. Жопин опрокинул ещё рюмочку. Другие товарищи перешли было к беседе, но быстренько вернулись обратно: звуки, долетавшие в залу из комнаты, становились всё более громкими.

«Что происходит? – всполошилась тов. Кузина. – Кого там мучают?» – то краснея, то бледная, она тщетно пыталась нацепить сморчок на вилочку.

«Да-да, что там происходит?» – загалдели товарищи Какашин, Стельникова, Огурцов, Козлова, Кротов, Гнидин и Почкин.

«Пустяки, дело житейское!» – махнул пухлой ручкой пролетавший мимо Карлсон.

В тот самый момент на горизонте появилась голова тов. Коллонтай Александры Михайловны, цитировавшей товарищам покойной Варвардмитны саму себя:

«Секс возможен только между товарищами по партии. Всякий иной секс аморален!» – оглядев притихших товарищей по партии, она умолкла уже навсегда.

«Так это, значит…» – начал было тов. Попов, но быстро присвистнул: раскрасневшиеся тов. Смирнова и тов. Женщина шли прямо на него, весело размахивая п р е д м е т о м, и, поглядывая на чеширскую улыбочку тов. Коллонтай, смеялись: «А мы? Что Мы говорили?!»

«А не товарищи ли мы все здесь по партии, господа?» – пискнула тов. Стельникова, мучившаяся фантомным спермотоксикозом. «Волк свинье не товарищ!» – буркнул тов. Хмурый и, поглядывая на ус с намотанной на него красной салфеткой, пялился на жирные ляжки тов. Стельниковой. Тов. Стельникова потупила взор и раздвинула; тов. Смирова и тов. Женщина, нисколько не стесняясь присутствующих, обсуждали достоинства и недостатки предмета; последних, впрочем, как таковых не было, и посему дамы, увидев в чеширских глазах тов. Коллонтай нечто вроде благословения, пустили искусство в массы – так предмет пошёл по рукам.

«Ах, какой хорошенький!» – пискнула снова тов. Стельникова, но заткнулась под испепеляющим взглядом г-на Жопина.

«Ах, ах!» – верещали дамы.

«Ух, ух!» – подкашливали господа.

«Чудо индустриального дизайна!» – не договаривала тов. Коллонтай.

«Ах! Ах!» – всё громче кричали извивающиеся дамы.

«Ух, ух!» – наддавали господа: по лбам катились градины пота.

… … …

Всё это могло б длиться невесть сколько, кабы стол с объедками не начал расти и, опрокинувшись, не накрыл собой весь честной люд.

«Ах, ах!», «Ух, ух!» – бились тушки товарищей по партии в последней судороге, но никто – кажется, даже сама Александра Михайловна Коллонтай, – их не слышал: во всяком случае, делал вид.

шум
[ПРОКРУСТОВЫ ЛОЖКИ]

Ложе – узкое до страха, белое до боли, – мешало телу, которому одного только и хотелось: спрятаться, затаиться, снова (хотя б на миг!) стать эмбрионом, забыв о холоде заоконного пространства. Вычеркнуть ненужные, скучные, набившие оскомину имена, звуки, запахи, словечки, страпоны, страны. Удалить возможность слишком резких движений. Ампутировать нескончаемость самоповторов. В общем, откалибровать монитор так, чтобы зрачкам стало удобно: и навсегда, навсегда так. И без письмишек-пасквилей:

«Ну до чего скучная, наглая! – за скобками, своему психиатру. – Отвисшая от кормлений грудь, брежневские брови, опущенные, как у филиппинца, уголки губ, снулые буквы, выставленный за презенты «счёт»… и она, она предлагает мне ЭТО! Тьфу!»

«А где чай? – вторгается Обычный в мир Франсуазы: холодный душ в обещающий быть тёплым вечер. – Не помню, – героиня текста морщит а́нимку[92]92
  Anima – душа (лат.)


[Закрыть], понимая, что если сморщит нос, то непременно скандал. – В самом деле? – Обычный упирает руки в бока: он и не подозревает, насколько нелеп в треклятом «здесь и сейчас». – Я работаю, – Франсуаза указывает пальчиком на словари: зрачки её расширяются. – Разумеется, зачем помнить о чае, когда вокруг столько азбук! Французские, английские, немецкие… – загибает пальцы Обычный, потом кидает томики на пол. – Прекрати, – невольно Франсуаза переходит на свистящий шёпот. – Прекрати, будет хуже. – Ты больна нарциссизмом…» – Обычный хлопает дверью, но Франсуазе от этого не легче: текст её уже перебили, срочно бинтовать!

Прокруст тем временем подходит к диве, недовольно качая головой – а ложе его для дивы нехорошо: то руку судорогой сведёт, то нога занемеет, а то и затылок ныть начнёт… Обычный же садится на излюбленного конька-гробунка: «Объясни, нет, объяснись, почему ты думаешь о себе? Неужели так трудно сделать то, о чем тебя просят? Просто купить чай, Франсуаза… Неужели ты в самом деле ничего не помнишь?..»

Прокруст ходит по комнате взад-вперёд, вдоль-поперёк, стелется по полу и потолку, по окнам и стенам: размерчик снова не тот: опять – лишнее, ненужное, не позволяющее осчастливить лежащую диву: слишком высока, длинна, раз-бро-са-на: слишком для формы его своеобразна: слишком всё, слишком – в футляр не спрячешь! Смеётся Прокруст страшным своим смехом, тужится над очком – ан бестолку: ни мысли в голове, ни грамма в сосуде, одна птица в клетке, да и той крылья резать надо.

«…если ты веришь в то, что я стану вечно терпеть эти выходки, то ошибаешься! Я сыт, сыт, сыт по горло твоей безалаберностью! И эти грязные ложки… Что ты возомнила о себе, чёрт возьми?! Да ты самая обыкновенная ба-ба! Подумаешь, переводы… У людей уже дети растут, а ты?! Кому они нужны, эти твои книжки? Бальзак, ёпт… Эгоистка!»

Прокруст чуть было не прослезился: слишком хороша оказалась дива для резки, слишком нежны у неё крылья, слишком трогательны запястья, слишком тонки лодыжки… «Дива моя, дива, что ж мне делать с тобой прикажешь? Как конструкцию изменить, как мир перевернуть, на что силушку последнюю растратить, как, о-оп-ля, ложе не опорочить?!»

А дива лежит себе, посмеивается: спокойнёхонька – всё одно кремация, если не черви: смыслушки как не было, так и нет – уж не в воспроизводстве он вида-то, ей-же-ей! Этой, с отвисшим от кормлений выменем, конечно же, не понять – только и может, что бабки считать: расход-приход, ни цента даром! Каждый – за что-то, каждый должен с лихвой вернуться… Скука: «часть долга по ипотеке, – читает в сети Франсуза, – возможно, простят молодым parents, коли в их “гнёздышко” явится новокоитусный киндерёныш…» – детский жилищный вычет, олэй, плодицца и размножацца: тсс, тихо.

«…тебе плевать на всё! Мало того что над людьми издеваешься – так ещё и презираешь их! На тебя же смотреть противно, чуть в город выйдешь! Губы сожмёт, лицо скривит… Тьфу! Королева без трона, ёпт… И этот ящик… Оставь разглагольствования о зомбировании электората тупыми сюжетами, я тебя умоляю! Переводчица, ёпт… Ты жизнью живи, реальной жизнью! Дом – муж – дети – работа… Нормальная работа, а не эта твоя… за столом письменным! Я сначала думал: ну не может, чтоб так всё время… Когда-нибудь остановится. Нет: на шею села, ножки свесила… Ты что, не понимаешь – я все твои буковки не-на-ви-жу?»

Прокруст встал пред ложем и как по нотам сыграл в миф-то: голова дивы покатилась сначала в одну сторону, потом в другую, затем – в третью, превратившись на четвёртой в отрубленную Горгонью: так и приковала она к себе взгляд Прокруста, так и превратила того в камень.

«Ты меня – нас! – предаёшь! Ты меня – меня! – променяла на дело паршивое! Как ты могла, нет, объяснись, как ты могла, а? Я ведь хотел рядом быть… Днём и ночью… Мысли читать… Насквозь видеть. Детей… А ты – нет. Ты не хотела. Ни сына ни дочь не хотела: «Они будут орать и им вечно будет что-нибудь нужно». Никогда о себе не расскажешь… Всё в тайне, всё из-под полы будто… И эти твои знакомицы странные… что тебя с ними связывает? Что?.. И эти – на столе – крошки… И готовить ты не умеешь! Не любишь… Не терпишь… Неинтересно тебе всё человеческое… Чуждо… Зачем тебе жить на свете? Что ты делаешь здесь, Франсуаза?»

Вернулся за полночь, позвал – но лишь щётка зубная забытая в раковину упала, лишь ложки серебряные немытые, в классическом беспорядке по полу разбросанные, смеялись легко и непринуждённо.

И Стал – охохонюшки – Свет.

барыня
[РАЗРЕШИТЕ ВАМИ ВОСХИЩАТЬСЯ!]

Наталья Дмитриевна – интересная дама лет сорока – вздыхала, прогуливаясь по саду: корсет сегодня чересчур туг. Солнечные зайцы, нагло соскакивавшие с кружевного зонтика на её полные белые плечи, ничуть не смущались и уже прыгали в декольте: а там-то раздолье!..

О том же самом раздолье думал и гость её мужа – поручик N, прогуливавшийся неподалёку. Наталья Дмитриевна нравилась ему давно. Впрочем, «нравилась» – слово, едва ли способное обрисовать его чувства-с. Он желал её так сильно, что лоб всё чаще покрывался испариной, а ладони потели. И вот поручик, наконец, осмелился приблизиться к даме своего сердца на непочтительно близкое расстояние и, приветствуя, произнёс:

– Разрешите вами восхищаться!

– Ах! – сказала Наталья Дмитриевна: да и что можно сказать, когда красавец поручик подходит к тебе со спины?

– Разрешите вами восхищаться! – снова пробасил поручик, и Наталья Дмитриевна покраснела да выкинула на всякий случай солнечных зайцев из декольте. Поручик, заметив сей красноречивый жест, придвинулся к даме своего сердца ещё ближе и снова пробасил:

– Разрешите вами восхищаться!

– Ах! – опять сказала Наталья Дмитриевна и коснулась груди. – Колет-с! Сердце!

– Сердце? Где-с? Натальдмитна, позвольте, где-с колит-с? – поручик дотронулся до её груди, а Наталья Дмитриевна снова: – Ах!

– Что «Ах»-с? Что «Ах»-с, милая Натальдмитна? Вы позволите помочь вам? – поручик казался встревоженным.

– Ах, оставьте! – покачала головой Наталья Дмитриевна. – Никто не сможет помочь мне. Никто не сможет вылечить моё сердце…

– Но почему, милая Натальдмитна? – поручик взял её руку и поцеловал.

– Ах! – вскрикнула Наталья Дмитриевна и, как показалось поручику, упала без чувств.

– Натальдмитна, Натальдмитна! Что с вами? Я обидел вас? Помилуйте, голубушка, и в мыслях не…

– Ну давайте же, давайте скорей, пока супруг по делам выехали-с, не томите, я вся ваша… Ах…

Платье Натальи Дмитриевны принесло поручику немало хлопот, не говоря уж о корсете. Однако всё было исполнено в лучшем виде – полные плечи Натальи Дмитриевны уже слегка утомлённо поднимались и опускались. Поручик, запутавшийся в подвязках, отряхивался: трава-с!..

– Разрешите вами восхищаться! – пробасил он и, превратившись с теми словами в солнечного зайца, навсегда поселился в шикарном её декольте.

Небо, говорят, было всё ещё голубым, а трава – зелёной: именно в ту пору и прогуливалась Наталья Дмитриевна по саду имения. Ничто не предвещало ей удовольствия, как вдруг…

– Разрешите вами восхищаться! – услышала она голос гувернёра своей дочери и, небрежно поплыв ему навстречу, снова подумала, что если б в жизни её не было этого маленького порока, она с ума сошла бы от скуки. Право, нельзя же целыми днями пить кофий, завивать волосы да тренькать на фортепьянах!

– Ах! – только и сказала Наталья Дмитриевна и, прислонясь к толстому стволу клёна, оголила щиколотки, а потом и колени: тонкие ажурные чулки пахли лавандой.

Гувернёр без лишних слов освободил даму от ненужного шёлка и исполнил всё в лучшем виде. Через полчаса полные плечи Натальи Дмитриевны уже утомлённо поднимались и опускались. Гувернёр, запутавшийся в подвязках, отряхивался: трава-с!..

– Разрешите вами восхищаться! – пробасил он и, превратившись с теми словами в солнечного зайца, навсегда поселился в шикарном её декольте.

Моросит. Наталья Дмитриевна прогуливается по алее парка: жизнь кажется ей никчёмной (что дальше? старость?). Пора выдавать дочь замуж, пора намекать мужу на завещание – он старше её на двадцать пять и последнее время не выходит из дому. Ей скучно, очень скучно…

«Разрешите вами восхищаться!» – слышит она вдруг, и почти уж бежит на зов, но, споткнувшись о пару десятков солнечных зайцев, выскочивших внезапно из шикарного её декольте, падает в грязную лужу: так летят слёзы из глаз Натальи Дмитриевны, так смывает ливень пудру…

«Ах!» – слышит Наталья Дмитриевна, открывающая дверь, вздох дочери и чьи-то быстрые удаляющиеся шаги. Она бежит на звук, чтобы уличить гувернёра, но увидев Глашку – новую горничную, кровь с молоком! – застывает.

– Стареете, маменька! – облизывает дочь пухлые губы. – Прогресс идёт вперёд-с!

Наталья Дмитриевна прикусывает язык и, ничего не говоря, тяжело поднимается по лестнице в комнаты. Единственное, о чём она жалеет…

«Т-с-с! Право, мне неловко, – соскакивает Наталья Дмитриевна со страницы, забыв о дозволенном. – Не стоит этого говорить! Нельзя-с поступать с персонажами столь безжалостно, умоляю!..»

И мы внемлем.

Мы никогда больше не говорим о Наталье Дмитриевне.

Глашка же, высунувшаяся на миг в коридор, тихо прикрывает дверь в её комнаты.

занавес