Текст книги "Хозяин серебряного леса (СИ)"

Автор книги: Ната Лакомка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

Глава 12. Зима грядёт

Глава 12. Зима грядёт

Зима медленно, но непреклонно вступала в свои права. Днём солнце светило ярко, и небо было ясным, но ночью шёл снег, а к утру подмораживало.

Теперь в колодезной воде, которую Килби приносил утром, плавали тоненькие осколочки льда. Я брала их в горсть и прикладывала к лицу. Афла говорила, что от этого кожа становится белой, с нежным румянцем и упругой. Господин Элейв, конечно, не увидит румянца, но если прикоснётся к моей щеке, то почувствует и упругость, и нежность.

То, что он сказал мне тогда – что я бедное дитя, и что сама не знаю, о чем говорю – я, поразмыслив, решительно отмела. Вымела из головы, как сор из углов метлой.

Я – не дитя.

Рассматривая себя в зеркале, я думала, что колдун ошибается. Мне не может быть восемнадцать лет. Хотя бы потому, что будь это так, я попала бы в трактир ещё ребенком. Сейчас я уже умела считать, и могла отнять от восемнадцати шесть. Получалось двенадцать. Мне точно было больше двенадцати, когда Торстен вытащил меня из реки.

Может ли колдун ошибаться? Почему бы и нет. Если у меня такие силы, что его серебряная магия не действует, то почему бы ему не ошибиться и насчет моего возраста?

Восемнадцать…

Нет, я не ребенок. Не дитя. Не глупышка. Я уже взрослая женщина. И я знаю, чего хочу. Или кого.

Я причёсывала колдуна, кормила, водила за руку, одевала и раздевала, и всё ждала – когда же он поймёт, что я чувствую? Когда сделает первый шаг?

Но он не делал. Был со мной неизменно добр, ласков. Никогда не ругал, если я сбивалась, рассказывая то, что должна была выучить наизусть… Иногда рассказывал что-то сам – обязательно что-то интересное, даже смешное, и смеялся, когда я пыталась шутить.

Только этого было мало. И с каждым днём моё терпение таяло, таяло… Как вот эти льдинки в ладонях.

Во время учёбы Килби, обычно, оставлял нас вдвоем. Сам он либо расчищал дорожку от двери к колодцу, либо дрых у себя в комнате. Но я была рада, что он такой соня. Пусть спит. Так кажется, что мы с господином Элейвом одни во всём доме. Во всём лесу. Или даже на всём свете.

Однажды я прочитала легенду о царе Мидасе, который выпросил у богов дар превращать в золото всё, к чему прикоснётся. Глупый царь не сообразил, что теперь не сможет ни есть, ни пить, и опомнился лишь когда превратил в золотую статую любимую дочь, которую захотел обнять.

– Получается, это не дар, это проклятие, – сказала я задумчиво, дочитав историю до конца. – Но Мидас искупался в реке Паткол и освободился от проклятия. Почему не освободитесь вы?

– Есть такие проклятия, которые не смоешь и кровью, – ответил мне господин Элейв. – Читай дальше.

Но я не хотела читать про давно умерших людей. По крайней мере, не сейчас. Сейчас я хотела кое-что выяснить.

– У вас именно такое проклятие? – продолжала расспрашивать я. – Которое не смывается? Но какой злодей вас проклял?

– Почему злодей… – он слабо усмехнулся. – Ты не думаешь, что я сам совершил злодеяние, за которое был абсолютно справедливо проклят?

– Нет, только не вы! – у меня даже мысли такой не возникло. – Вы не могли совершить ничего плохого.

– Ты очень молода и очень доверчива, – сказал он. – Не все такие, как кажутся.

Вот, опять он про молодость и глупость. Потому что доверчивость – это всё равно, что глупость.

– Вы – именно такой, каким кажетесь, – возразила я. – Я это чувствую, я знаю. Уверена в этом.

– Ни в чем нельзя быть уверенным. И ни в ком, – сказал он. – Но в одном можешь быть уверена – я никогда не причиню тебе вреда. До самой смерти. И всё, что я делаю, это только ради твоего блага.

– Почему вы мне помогаете?

У меня забилось сердце. Сейчас он скажет, что любит меня… Или хотя бы, что я дорога ему. Не просто же так болтают, что он взял меня в любовницы. Зачем ещё девушка нужна мужчине?

– Потому что на свете есть справедливость, – сказал он загадочно. – Что бы там кто ни говорил.

Но мне не было дела до справедливости. Я смотрела на него. Смотрела, как движутся его губы, когда он говорит, и думала совсем о другом, а вовсе не о вселенской справедливости.

– Кстати, ты опять перестала заикаться, – заметил он.

– Всегда заикалась, сколько себя помню, – ответила я.

– Но сейчас ты говоришь ровно и чисто. Почему?

– Не знаю, – сказала я, но прекрасно знала – почему.

Заикание всегда пропадало, когда я смотрела на его губы. Как сейчас.

– Подумай, почему такое происходит, – настаивал он. – Может, когда ты переставала заикаться, ты злилась? Или, наоборот расслабилась?

Мы сидели рядом, наши кресла стояли рядом. Наши колени почти соприкасались. А его рука лежала на серебряном подлокотнике, в дюйме от моей руки. Я держала на коленях книгу и думала совсем не о заикании.

– Подумай, – господин Элейв чуть наклонился ко мне, и тут я просто подалась к нему навстречу и прижалась губами к его губам.

Как-то так получилось, что я сразу же позабыла все наставления «дочек» относительно поцелуя.

Наверное, это тоже была магия. Какая-то особая магия, от которой в серебро превращались не плоть и кровь, а душа. Потому что в груди у меня всё тонко-тонко зазвенело – как серебряные листья на ветру. Только звон получился не холодным, а тёплым. Спро сите, как звон может быть тёплым? Клянусь, не знаю! Но он согревал изнутри.

У меня всё просто запылало в груди, потом в животе, потом ещё ниже… Загорелось лицо, руки задрожали…

Сама я тоже задрожала, и вдруг почувствовала, что моя дрожь передалась и господину Элейву.

Моя рука лежала у него на груди, и я ощутила, как он содрогнулся всем телом. И ещё он вздохнул…

Скажете, что все дышат? Да, все. Но этот вздох – он был особенным. Он был тяжёлым, прерывистым, как будто на пределе сил.

От этого вздоха у меня внутри что-то перевернулось. И закрутилось волчком. И в голове стало пусто-пусто.

– Подожди, – шепнул вдруг господин Элейв, и я услышала его и послушно замерла.

Он чуть отстранился. Совсем чуть-чуть.

Потом поднял руку, осторожно коснулся пальцами моей щеки, провёл по коже до губ, остановился…

– Не делай так больше, – шепнул он, но руку не убрал, продолжая касаться меня.

– Почему? – спросила я тоже шёпотом.

– Потому что… – тут ему понадобилось перевести дыхание, – Сильвия, я ничего не требую от тебя.

– Вы так добры ко мне, и я всего лишь хочу…– зашептала я, уже понимая – что-то не так.

– Именно поэтому не делай так больше, – повторил он всё так же, шёпотом. – Не хочу причинить тебе зло.

Какое зло? Разве он может причинить зло? Он самый добрый… И самый щедрый…

Пальцы его всё ещё касались моих губ, но это прикосновение было не началом. Я чувствовала, понимала, что это – прощание. Сейчас он уберёт руку, и всё закончится. Может, я ему не нравлюсь? Он же не видел меня…

– Я красивая, – сказала я тихо. – Многие об этом говорили.

– Я верю, – сказал он ласково, продолжая нежно гладить мои губы. – Потому береги свою красоту для единственного мужчины. Того, кто назовёт себя твоим мужем.

«А вы не назовёте?», – хотела я спросить, но он меня опередил, будто услышал мои мысли прежде, чем я успела их додумать.

– Я – не тот мужчина, можешь мне поверить, – ответил он на мой невысказанный вопрос.

– Почему? – у меня защипало в глазах и закололо в носу, так бывает, когда хочется заплакать.

– Просто поверь мне, – господин Элейв убрал руку и отстранился от меня.

Моя рука скользнула по его груди, упала на подлокотник, я опомнилась и села, съёжившись в своём кресле.

Некоторое время мы молчали, глядя каждый перед собой. Я видела раскрытую книгу на своих коленях, господин Элейв… Нет, я не знала, что видел он своим мысленным взором.

– На сегодня урок закончим, – произнёс он, наконец. – Я пойду к себе. Скажи Килби, чтобы не беспокоил меня.

Сказать Килби… чтобы не беспокоил… Это намёк, чтобы я не беспокоила?

Колдун поднялся, пошёл по лестнице наверх, потом я услышала, как негромко стукнула дверь его комнаты.

Я тут же сорвалась с места, взбежала по лестнице следом, влетела в свою комнату и забралась на стул, заглядывая в отверстие воздуховода. Если увижу, что господин Элейв опять… снова сам себя… Тогда я пролезу к нему в спальню даже если он запрётся. Через замочную скважину просочусь!

Но в комнате колдуна было тихо. И его самого я не видела.

Наверное, он сел на кровать.

Я ждала, ждала, ждала! Изнывала, прижимаясь щекой к холодной каменной стене, заглядывая то одним глазом, то другим, но ничего не изменилось.

Тихо. Ужасно тихо. Обидно тихо.

Я спустилась, когда у меня от неудобной позы заболели мышцы, а из комнаты колдуна по-прежнему не долетело ни звука.

* * *

До обеда я провела несколько скверных часов, не зная, что будет дальше. Но в полдень колдун вышел из комнаты. Как обычно я накрыла на стол, как обычно все расселись по своим местам – и Килби снова начал ворчать, что я жгу слишком много дров, а зима ещё толком даже не началась. Господин Элей снова одёрнул его. Я поставила на стол котелок, налила в чашки вкусный наваристый суп и вложила в руку колдуну ложку.

Вроде бы как обычно, но… но я чувствовала, что всё не как обычно. Надо поговорить. Надо обязательно поговорить. Сказать… хоть что-то сказать. Как только Килби уйдёт, я сразу скажу господину Элейву… Ещё не знаю, что скажу, но обязательно найду нужные слова.

Пока я мыла посуду и насухо вытирала серебряные тарелки, ложки и вилки, хозяин со слугой о чём-то шептались.

Я ждала, что Килби уйдёт к себе подремать, но вместо этого слуга вдруг затеял чинить свои сапоги, пристроившись в уголочке с шилом и дратвой.

На мой взгляд, сапоги были в полном порядке, и старик больше зевал, чем колол шилом, но поговорить с хозяином мне не удалось. Во время прогулки Килби вдруг тоже решил прогуляться и тащился за нами, как привязанный.

Всё стало окончательно ясно, когда вечером я повела господина Элейва в спальню, чтобы уложить и привязать, и Килби ни с того ни с сего увязался за нами. Понёс наверх поленья. Якобы, для того чтобы с утра разжечь камин.

И возился с этим камином столько времени, что я успела бы разобрать его по камням и сложить новый.

Лёжа в своей постели, я поняла, что господин Элейв обезопасил себя. Прикрылся стариканом, как щитом. И это было вдвойне обидно.

На следующий день всё повторилось. Килби не отставал от нас ни на шаг, и не ушёл даже во время урока. Сидел в углу, скрестив на груди руки, и смотрел на меня прямо и угрюмо, как старый и верный пёс.

Прошёл и этот день, потом следующий, и следующий…

Господин Элейв был так же добр со мной, так же терпеливо объяснял историю, географию и арифметику, но… Но больше не прикасался ко мне. Не брал за руку, не трепал по голове. И это было ещё хуже, чем если бы он выставил меня за дверь.

Прошла неделя, и однажды во время урока, пока я переписывала из книги имена королей, правивших тысячу лет назад, раздался тоненький присвистывающий храп. Это Килби не выдержал и уснул, прислонившись к стене и вытянув ноги.

Я перестала писать, и господин Элейв это понял, потому что услышал, что перо перестало скрипеть о пергамент.

Некоторое время мы молчали, но колдун не разбудил слугу, и тогда я осмелилась заговорить.

– В-вы б-боитесь м-меня? – спросила я, снова начиная заикаться.

– Нет, – ответил колдун.

– Т-тогда… – тяжело начала я новую фразу.

– Боюсь не тебя, – перебил он. – Боюсь себя.

* * *

Мне стало трудно дышать. В груди всё свело судорогой, и сердце сжалось в крохотный комочек, а потом словно взорвалось, и ему сделалось тесно в груди.

Добрый, не жадный… И ещё благородный.

Впервые я назвала господина Элейва благородным. И вдруг поймала себя на мысли, что думаю это слово не как «рождённый в знатном и древнем семействе», а как «добрый, честный, не способный на подлые и низкие поступки, настоящий герой».

Рука колдуна лежала на серебряном подлокотнике кресла, совсем рядом с моей, но он, конечно ж, этого не видел. Я чуть подвинула руку и коснулась мизинцем его мизинца – несмело, но уже с надеждой.

И хотя всё прекрасно поняла – что там за страхи могут быть у взрослого, сильного мужчины, да ещё колдуна – всё равно спросила:

– Почему боитесь?..

Тонкое похрапывание Килби было и кстати, и некстати. На душе у меня было одновременно и страшно, и радостно. И стало ещё радостнее, когда рука господина Элейва дрогнула в ответ на моё прикосновение, и он точно так же, как я, шевельнул мизинцем, погладив мой палец – медленно, словно тоже с опаской. А Килби продолжал сладко спать. Старый соня. Ему даже ворон ловить никто не доверит.

– Мне трудно говорить об этом с юной, неискушённой девушкой… – прошептал колдун, и я вдруг увидела, что он краснеет.

Небеса святые! Я впервые видела, чтобы мужчина краснел от смущения, а не от злости или выпивки.

– Просто пойми меня правильно… – он ещё попытался что-то объяснить, краснея ещё мучительнее и сбиваясь на каждом слове. – У мужчин свои желания… И для них всё проще… А я совсем не святой, девочка… А у тебя впереди вся жизнь… И всё открыто для тебя…

Он волновался, по-настоящему. Ему было неловко, и стыдно, и я не смогла этого выдержать. Снова потянулась к нему, снова хотела поцеловать в губы…

Но в это время дверь неожиданно распахнулась, впустив стылый холодный воздух по ногам. Я рывком обернулась, господин Элейв вскочил и громко и грозно спросил:

– Кто здесь?

Килби встрепенулся, всхрапнув, и едва не упал на пол, потеряв равновесие.

Через порог шагнула женщина, закутанная в меховой плащ. Топнула красивыми меховыми сапожками, вышитыми по краю золотой тесьмой и жемчугом, откинула с головы капюшон и посмотрела на меня в упор.

Мачеха господина Элейва была красивой – светлой, со светлыми глазами, а эта женщина была прекрасна совсем другой красотой.

Блестящие золотисто-карие глаза, густые чёрные, как уголь, ресницы, и брови – как две тонкие полоски соболиного меха. Лицо у неё было бледным, почти не разрумянившимся на морозе, но черты были тонкими, как у статуи ангела в нашей церкви.

– Это я, не пугайся, – сказала она, обращаясь явно не ко мне, но продолжала рассматривать меня.

Господин Элейв с присвистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы, но в ответ ничего не сказал. Опёрся ладонями о столешницу, чуть наклонился вперёд и словно задумался.

Килби запоздало вскочил, непонимающе хлопая со сна глазами. Потом заметил женщину в меховом плаще – нахмурился, открыл рот, закрыл, потом поклонился и суетливо побежал навстречу.

– Проходите, проходите в дом, госпожа, – забормотал он, закрывая дверь за новой гостьей. – Поближе к огню, а то совсем продрогли… Вы пешком, что ли шли?.. Дорогу-то перемело, по лесу не проедешь…

– Да, пешком, – ответила женщина, даже не взглянув на него.

Она прошла к камину, сняла рукавицы и бросила их на то место, где только что сидел Килби. С рукавиц на подушку, которую старик подкладывал для мягкости, сразу подтаял снег, а женщина протянула руки к огню, и… продолжала рассматривать меня.

– Это она? – спросила гостья, и опять явно обращалась не ко мне.

– Сильвия, поднимись к себе, прошу тебя, – сказал господин Элейв так, словно каждое слово давалось ему с огромным трудом.

– Зачем же утруждать бедную женщину? – пожала плечами гостья. – Давай мы поднимемся к тебе. Я не привыкла вести разговоры… – тут она оглянулась, – в кухне.

– Давай поднимемся, – согласился колдун. – Иди за мной.

Он пошёл к лестнице, нашёл рукой перила, начал подниматься.

Женщина направилась за ним, по пути мазнув по мне взглядом, но сразу же пренебрежительно отвернувшись. Этот взгляд резанул меня, как ножом.

Вслед за женщиной тянулся ароматный шлейф. Будто запахло свежей лавандой посреди зимы.

Лаванда…

Очень нехорошее предчувствие охватило меня после этого тонкого, нежного запаха. Так подходившего к холодной красоте гостьи.

Было слышно, что колдун и женщина поднялись на второй этаж, что стукнула дверь…

Я сорвалась с места так быстро, что Килби не успел меня остановить – только что-то зло прошипел. Но я уже взбежала по ступеням, на цыпочках промчалась по коридору, юркнула в свою комнату, передвинула задвижку, чтобы старику не вздумалось заглянуть ко мне, и уже привычно вскарабкалась на спинку стула, приникнув к отверстию в каменной стене.

Насчёт старикана я не ошиблась – почти сразу в мою дверь дёрнулись, но она была заперта, и слуга отступил, а я затаила дыхание, подсматривая и подслушивая.

Мне были видны камин и темноволосая женщина, стоявшая рядом. Она сбросила меховой плащ, и теперь осталась в чёрной длинной накидке поверх черного платья – красивого, богатого. Платье было чёрное, но сверкало серебром и золотом, как звёздная ночь. И ещё было много драгоценных украшений – ожерелье, золотые цепочки, броши на каждом плече...

Поленья в камине почти прогорели, потрескивание становилось всё тише и слабее.

– Тебе придётся самой подкинуть дров, – услышала я голос господина Элейва. – Как понимаешь, я это сделать не смогу.

– Мне достаточно того тепла, что есть, – сказала женщина с кривой усмешкой, больше похожей на гримасу, и добавила: – А она хорошенькая. Правда, рыжая, и глаза злые, но у неё белое милое личико. Круглое, как тарелка. Герда сказала, ты подобрал ее в трактире? Или она сама себя предложила?

– Ты для этого пришла, Ру? – спросил господин Элейв, которого я по-прежнему не видела. – Чтобы упрекнуть меня в супружеской неверности?

Сердце у меня снова сжалось, но потом не взорвалось от радости и надежды, а словно превратилось в холодный серебряный слиток.

Жена?.. Но ведь господин Элейв говорил, что у него нет жены… Ведь говорил же…

А потом я вспомнила это имя – Ру. Он звал её. Он звал эту женщину тогда, когда я нечаянно его разбудила, доставая из-под подушки ключ. И тогда от меня пахло лавандовым мылом…

Но женщина в комнате колдуна заговорила, и я оставила пока страдания и разочарования. Я должна была узнать всё. Наверняка. Только я уже ненавидела эту новую гостью. Всей душой ненавидела. Всем сердцем. Она хоть и темноволосая, но красивая. Пусть в песне поётся, что «у настоящей красы златые власы», но черноволосая была очень хороша. Высокая, статная, величественная. И лицо у неё… не круглое. Точно не тарелка.

Она красивее меня? Да, пожалуй. Значит, это о ней думает господин Элейв? Из-за не неё не хочет… меня?

– Нет, я приехала не для того, чтобы тебя упрекать, – сказала женщина, оборачиваясь.

Теперь она стояла лицом ко мне, и я увидела, что глаза у неё блестят, как от непролитых слёз.

Плачет?.. Я бы тоже плакала… И мне бы тоже было больно… Мне и сейчас больно… Боль прямо в сердце. В душе. И мне больнее, чем ей. Потому что я знаю, что её подозрения – это ничто. Господин Элейв остался ей верен. Оттолкнул меня.

– Я хочу снова выйти замуж, – произнесла женщина, и я встрепенулась, даже рот приоткрыв, чтобы не пропустить ни слова.

– Ты была свободна ещё тогда, – раздался голос колдуна. Глухой, безразличный. – Не понимаю, чего ждала.

– Не понимаешь? – голос женщины зазвенел. – Ждала... Надеялась… что тебя вылечат.

– Я не больной! – оборвал её господин Элейв.

– Конечно, прости, – она испуганно отступила к камину. – Но я надеялась… Всё-таки, мы муж и жена… Нас благословили небеса…

– Ру, давай обойдёмся без красивых фраз, – снова прервал её колдун. – Тем более мы оба знаем, что всё это пустое.

– Зачем ты говоришь так? – произнесла она с надрывом и заплакала, всхлипывая всё чаще, продолжая говорить с рыданиями в голосе: – Я ждала! Была тебе верна! И сейчас узнаю, что ты… что ты…

– Прекрати, – он перебил её в очередной раз. – Ру, ты за эти несколько лет ни разу не приехала навестить меня.

– Потому что это опасно!..

– Да, опасно, – согласился он, – и я тебя не виню. Ты молодая, красивая, на тебе столько украшений…

Она схватилась за ожерелье на шее и выдохнула почти с ужасом:

– Ты видишь?!.

– Не вижу, – терпеливо пояснил колдун. – Слышу, как они звенят при каждом твоём движении. Понимаю, что тебе страшно рисковать молодостью, красотой, да и страдать и надеяться приятнее в столице, а не в маленьком провинциальном городке.

– Всё-таки, ты меня не простил, – сказала она с горечью, покачав головой.

Но теперь её слёзы и печаль в голосе меня не тронули. Наоборот. Я ещё больше возненавидела её. Килби живёт здесь. Боится, но живёт. Почему жена оставила мужа? Ясно, такая красота не захотела рисковать собой. На ней столько золота… Будет обидно превратить всё это в серебро… Господин Элейв прав. Могла бы поселиться в Рагнерупе. Чтобы хоть иногда поговорить. Пусть стоя на расстоянии, за пределами леса… Но не поселилась же…

– Ближе к делу, – заговорил колдун. – Я тебя отпускаю. Давно отпустил. Напишу отцу, чтобы он дал тебе всё, что захочешь…

– Письмо у меня с собой, – быстро произнесла красотка Ру и вынула из рукава свёрнутый трубочкой лист бумаги.

Последовала недолгая пауза, потом колдун усмехнулся.

– Ты предусмотрительная, – сказал он, и теперь в его голосе я услышала насмешку. – Положи на стол и отойди.

– Сейчас позову твоего слугу, чтобы прочитал... – женщина торопливо развернула лист.

– Не надо. Подпишу так. Не читая.

– Ты очень добр, – с готовностью сказала она, пошла к столу и разложила письмо, придавив его с двух сторон книгами, чтобы не свернулось опять.

Она открыла чернильницу, обмакнула в чернила пёрышко и положила его на край писчего прибора. Потом отбежала к камину.

– Всё готово, – сказала она, и я видела, что она с трудом сдерживает радостное нетерпение. – Перо рядом с чернильницей. Тебе только подписать. Хоть где подпиши.

А только что плакала… Зараза тараканья…

Думать так о красивой, богатой и явно знатной даме не полагалось, тем более – девчонке из трактира, но я умышленно согрешила и знала, что никогда не раскаюсь в этом грехе.

Колдун подошёл к столу, коснулся пальцами столешницы, отыскивая на ощупь.

– Выше, ещё выше… немного левее… – подсказывала ему женщина.

Нет, я никак не могла даже мысленно назвать её «жена господина Элейва». Это – не жена. Это – выдра какая-то!..

Колдун коснулся чернильницы, но вместо того, чтобы взять перо, нашарил письмо, прикоснулся к нему, и оно в то же мгновение стало серебряным.

– Ты не подписал…– растерялась Ру.

– И так сойдёт. Эту мою подпись точно никто не подделает, – холодно ответил колдун. – Скажи отцу, что я отпускаю тебя, пусть он не чинит тебе никаких препятствий.

Он отошёл от стола, но не к кровати, а в другую сторону, к окну, так что я продолжала его видеть.

Женщина осторожно приблизилась, взяла со стола тонкую серебряную пластину, в которую превратилось письмо, помедлила, и спросила:

– Тебе не интересно, за кого я собралась замуж?

– Нет, – коротко ответил господин Элейв.

Ещё за мгновение до того, как красотка Ру открыла рот, я поняла, что она всё равно не сможет промолчать.

И точно!..

– За Годвина, – выпалила она.

На лице колдуна появилась тень усмешки.

– Даже не удивлён, – сказал он.

– Ты не прав в отношении него, – возразила женщина горячо. – Он добрый, заботливый, он всегда был рядом со мной.

– Всегда, – подтвердил колдун.

– Не подозревай нас! Ничего не было! – заговорила она ещё горячее. – Это всё сплетни! Просто ты всегда был в разъездах… я грустила… А Годвин – он развлекал меня. Он развеял мою печаль.

– Чудесно, – снова прервал он её. – Теперь будете развлекать друг друга до самой смерти.

– Желаешь нам смерти?! – так и вскинулась она.

– Не выдумывай, – сказал господин Элейв. – Но и счастья желать не буду, ты уж прости.

– Бог простит, и я прощаю, – сказала она гордо, уже позабыв плакать. – А я пожелаю тебе счастья. Ты хорошо выглядишь, хорошо одет. Вижу, что твоя женщина заботится о тебе. Я обязательно пришлю ей подарок. В знак моей огромной благодарности.

Подарок?! Я чуть не крикнула, чтобы она подавилась своим подарком.

– Ей не нужны твои подарки, – ответил господин Элейв. – Скажешь отцу, что я разрешил тебе забрать всё, что хочешь. Но драгоценности моей матери оставишь.

Лицо гостьи вытянулось.

– Зачем они тебе? – воскликнула она.

– Тебя это не касается. Тебе они не нужны.

Женщина прищурилась, глядя на него пристально, совсем недобро.

– Хочешь подарить… этой? – спросила она. – Ты можешь купить ей новые! Ты же можешь всё превратить в серебро!.. Хватит с неё и серебра! А твоя мать завещала их невестке…

– Драгоценности моей матери оставь моему отцу, – повторил господин Элейв, повысив голос. – Остальное – не твоё дело.

– Хочешь жениться на ней?! – она произнесла это с таким недоверием, с таким изумлением, словно позабыла, что сама только что выпрашивала разрешения выйти за другого. – Никто не позволит!

– Не твоё дело.

– Она знает, что с тобой опасно? Или тут такая любовь, что драгоценности важнее жизни? – слово «любовь» она выговорила с презрительной насмешкой, и я по ту сторону стены сжала кулаки от ярости и злости.

– Всё это – не твоё дело, – колдун явно терял терпение. – Ты свободна. Свободна. Свободна! – последнее он почти выкрикнул. – Сколько ещё тебе это повторить? Получила, что хотела – уходи.

– Вот как ты со мной заговорил… – женщина отступила к двери, идя спиной, продолжая глядеть на колдуна и прижимая к груди серебряное письмо. – А раньше…

– Может, прикоснуться к тебе, как к письму? – спросил господин Элейв уже спокойно.

И хотя он не двинулся с места и даже рукой не пошевелил, женщина шарахнулась, налетела на дверь, выскочила вон, и только каблуки сапог застучали по каменным плитам пола.

Я не побежала за ней следом, чтобы высказать всё, что о ней думаю. Я продолжала смотреть на колдуна.

Он некоторое время стоял неподвижно, задумавшись. Потом нашарил на столе шкатулку, открыл и что-то достал из неё. Вышел из комнаты.

Наверное, забыл что-то отдать жене. Может, обручальное кольцо, которое хранил все эти годы.

Он прогнал её, но что-то легче у меня на душе не стало.