Текст книги "Своими глазами с любовью и печалью..."

Автор книги: Нами Микоян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

Выступали деятели науки, искусства, партийные руководители прошлого. Все говорили о роли Григория Артемьевича в строительстве Армении, ее науки, искусства, архитектуры, промышленности, сельского хозяйства. Президиум Академии наук обратился в Правительство Армении с просьбой увековечить имя Арутюняна названием улицы и стипендией в Университете. Ответа не было.

Примерно в это же время в Ереване вышла моя книга «С любовью и печалью». Презентацию русского издания сделала в Союзе армянских женщин Люся Тер-Петросян, жена Президента Армении. Была презентация в Армянском обществе культурных связей, где Сильва Капутикян сказала, что моя книга должна быть издана на армянском. И мой друг, архиепископ Месроп Ашчян, с которым я познакомилась в 1989 году в Нью-Йорке, сказал, что берет это на себя. Презентация армянской книги в прекрасном оформлении художников-дизайнеров состоялась в музее А. Хачатуряна.

Доброе отношение владыки Месропа незабываемо. Мой каждый приезд в Ереван владыка обставлял как праздник, приглашал гостей, вез нас за город, где устраивал ужин с прекрасными словами, не говоря уже о еде. Устраивал праздники в саду храма Мугни. С тех пор, как архиепископа нет, я езжу туда к его памятнику (автор – сын Сильвы Капутикян, скульптор Шираз), у школы, которую построил архиепископ, а потом спускаюсь к храму, где все напоминает о нем. Настоятель помнит меня, помнит, как готовилась моя книжка, встречает тепло, собирает мне красные яблоки. Я оставляю деньги для храма и смотрю на прекрасный сад, который создал владыка Месроп. Спасибо ему за все.

Я пишу здесь об Араме Хачатуряне, хотя он жил в Москве и мои основные встречи происходили с ним там. Но он сын армянского народа, похоронен в Армении и уже навечно связан с ней. Арам Ильич Хачатурян – живой, эмоциональный, активный, неравнодушный, – таким он был в нашей жизни и, казалось, он всегда будет в ней, так же как и она ощущается постоянной, пока мы в ней. Хачатурян отличался и внешне – выше среднего роста, с крупными выразительными чертами лица, густой копной вьющихся волос, с выражением удивления в больших красивых глазах.

Впервые я увидела Арама Ильича в Ереване в конце войны. Он приезжал с Ниной Владимировной и сыном Рэником. Всей семьей они были в доме моих родственников – тот теплый день никогда не исчезнет из памяти. Милая, изящная Нина Владимировна с живой грацией и девичьей непосредственностью плавно станцевала несколько па армянского народного танца. Маленький Рэник возился с миниатюрной моделью пушки. Юношески горячо говорил Арам Ильич о своих творческих планах, встретив в лице моего дяди внимательного собеседника и почитателя его таланта. Позже, уже когда моих родных не стало, Арам Ильич продиктовал на пленку воспоминания о дяде и о том вечере в частности. Но это потом. А тогда были молодость, прекрасные планы, силы, талант, вдохновение и возможность осуществления всех творческих замыслов. Результатом того разговора стало решение правительства Армении дать возможность Араму Ильичу работать в Армении, ему был построен и подарен небольшой особняк с садом, где он мог жить, работать, приезжать сюда в любое время и чувствовать себя в Армении дома. Сейчас там музей Хачатуряна.

Часто бывала в квартире Арама Ильича на Миусской, когда писала о его музыке в кино. Обычно он ждал меня утром. Арам Ильич был хлопотливым и гостеприимным хозяином. Это было и кавказской чертой, и, к сожалению, необходимостью. Нина Владимировна жила этажом выше со своими родственниками, спускалась к завтраку, волнующе-рассеянная, отрешенная от быта. Араму Ильичу обычно помогали с покупками продуктов поклонники его творчества, но все хозяйственные вопросы были на нем и тогда и позже, когда они переехали на улицу Огарева.

Входная дверь в новую квартиру Арама Ильича была дубовая, массивная, с медной ручкой. В квартире – ковры, много полированного дерева. Холл, столовая-гостиная с раздвижной деревянной стеной в рабочий кабинет хозяина, где стояли рояль, конторка, диван, низкий столик. Стенной шкаф занимал всю стену, напротив окна, за стеклами шкафа масса фотографий: Арам Ильич с женой и Папа Римский, Арам Ильич с женой и Чарли Чаплин, Арам Ильич с женой и другие знаменитости. Из холла вела дверь направо в комнату их сына Рэника (Карэна), а налево – внутренний коридор, куда выходили спальня Арама Ильича и Нины Владимировны, ее рабочий кабинет, ванная комната, хозяйственная комната перед кухней, кухня и кладовая. В стеклянной горке в столовой, на столиках, шкафчиках много подарков из разных стран. Помню, как однажды, когда Арам Ильич только вселился в квартиру дома Союза композиторов, он вошел с овальным предметом в руках (я ждала его, так как писала в то время диссертацию о его киномузыке) и спросил: «Угадай, что это?» – «Зеркало?» – «Нет, прекрасная черная доска для унитаза», – он искренне радовался каждой мелочи.

В Большом театре на премьере «Спартака» в постановке Якобсона Арам Ильич очень волновался, мы сидели рядом, и вдруг он произнес: «Ты видела, что у меня красный жилет? Как он смотрится?»

Помню его шестидесятилетие. Пришла утром к нему вместе со своей пятилетней дочкой. В подарок принесла красивый старинный стеклянный кубок для вина. Дома были он, жена и дочь от первого брака Нунэ. В столовой на отдельном столике стоял огромный шоколадный торт, его прислала певица Кнарик Григорян. Нина Владимировна беспомощно обратилась в никуда: «Нарежьте кто-нибудь торт». Он так и остался нетронутым. Потом повела мою дочь в свою комнату, показала коллекцию кукол и предупредила: «Только не трогай». Уходя, моя маленькая дочурка сказала: «Какая странная семья». Через несколько дней я встретила Арама Ильича, он обиженно спросил: «Почему ты меня не поздравила?» – «Как? – удивилась я. – Вам не понравился бокал?» – «Он прекрасный, но не было телеграммы, и в истории твоего поздравления не останется». Таких милых встреч было много.

Пришла к нему в больницу. Говорим о жене. Он ее ждал. «Нина, конечно, опаздывает. Она много пишет, печатает, слушает сама. Это очень важно – не потеряться. Ведь моей женой быть не просто. Вы неправильно живете. Быт не должен так заедать. Надо временами уезжать на несколько дней из дому. Муж должен ревновать слегка, знать, что у жены своя жизнь. И дети должны все понимать. А то, что ваш сын увлечен рок-музыкой, это хорошо, главное – сильное увлечение, фанатичное. Тогда человек всегда выберется».

В это время пришел к нему корреспондент за интервью. Арам Ильич сразу вошел в роль. Распорядился, где поставить диктофон, как кому сесть, вызвал звонком медсестру, сказал, чтобы принесли чай, уточнил, сколько сахара, сколько лимона и чтоб без косточек, затем потребовал два термометра под обе руки (может быть разница) и приготовился говорить.

В больнице я делала записи бесед с ним. Он рассказывал с болью о постановлении 1948 года, когда его обвиняли в формализме и освободили от обязанностей секретаря Союза композиторов СССР. «Какой же я формалист, оторванный от народной музыки? Недавно был в Армении, в Гориси пели мою песню из фильма «Пэпо». Подхожу, спрашиваю: «Что вы поете?» Говорят: «А это народная песня, у нее нет автора».

В больнице лечился и композитор Д. Кабалевский. Арам Ильич радовался этому: «Живем в одном доме, а встречаемся очень редко, недосуг, здесь у нас радость общения, хотя и споры иногда, но в то же время беседы – "подмосковные вечера"».

Также говорит о Кабалевском: «Какой-то он очень правильный. Я его спрашиваю: скажи, у тебя есть недостатки? А он отвечает: "Да, я люблю женщин". Понимаете, он говорит: вот Икар летел к Солнцу, крылья обгорели, но зато стремление какое – к Солнцу! Так он во всем очень «правильный». Он не против додекафонизма и других направлений, он просто именно так мыслит, и музыка его, к сожалению, не интересна, хотя он прекрасный теоретик, лектор, публицист, он, как Б. Асафьев, который великолепно анализировал творчество разных композиторов, а сам писал "Бахчисарайский фонтан"».

Будапешт. 1968 год. Премьера «Спартака» в постановке Ласло Шереди. С утра Арам Ильич волнуется, спрашивает о каких-то мелочах, нервничает, тут же говорит о заказанных дубленках для домашних, потом искренне признается: «Все балетмейстер напортил, снял „Реквием“ в конце балета, здесь гибель Спартака предрешена, восстание гладиаторов заранее обречено на провал, меня привлекла в истории Спартака именно героика, его высокий дух, романтизм. Это не мой замысел. На премьеру я, конечно, пойду, но кланяться не выйду». И вот вечер. Нарядный зал Будапештского оперного театра, сверкающие люстры, элегантная публика, особая атмосфера предвкушения театральной премьеры. Мы сидели с Арамом Хачатуряном в центральной ложе напротив сцены (я как корреспондент ТАСС). Начинается балет. Фригия – балерина Жужа Кун – великолепна. К концу первого действия ясно, что успех безусловен, буря аплодисментов, все встали, многие плачут, вызывают автора. Арам Ильич, возбужденный, растроганный, по-детски счастливый, вышел на сцену кланяться.

На I Международном московском кинофестивале в числе гостей был известный американский режиссер и продюсер Рубен Мамулян, в 30-е годы поставивший в кино знаменитый мюзикл «Оклахома».

Арам Ильич решил пригласить его на дачу. Ожидая приезда гостя, он сказал: «Его у нас долго не упоминали – что-то он не так сказал. Нельзя так с большим художником». Дача Арама Ильича – двухэтажная деревянная постройка в поселке Снегири. Обычная подмосковная дача 30-х годов.

Подъехала машина, вышел Мамулян (кстати, по-русски он говорил хорошо, так как был уроженцем Тифлиса, в детстве уехал с матерью в Париж – она, кажется, была ученицей Айседоры Дункан). Арам Ильич говорит: «Я хотел, чтобы вы посмотрели мою виллу». Мамулян, оглядевшись, лукаво улыбнулся.

В конце 60-х или начале 70-х годов в Москву по приглашению Союза писателей приезжал Артур Миллер со своей второй женой – первой была знаменитая Мэрилин Монро.

Инга Миллер, фотограф по профессии, делала книгу – фотоальбом с подписями Артура Миллера. Хачатурян был в ее списке. Арам Ильич болел, лежал, но быть представленным в альбоме очень хотел. Он поручил кому-то купить разные фрукты, напитки. Стол был красиво накрыт. Арам Ильич в нарядном халате ждал в кресле гостью. Звонок в дверь. Вошли, как влетели, две женщины в дубленках (одна – Тамара Маме-дова – сотрудница Союза обществ дружбы с зарубежными странами (СОД)). Инга Миллер быстро пощелкала аппаратом со всех сторон и исчезла также стремительно и молча.

Он очень переживал, что статьи, которые диктовал для журнала «Советская музыка», так редактировали, что не оставалось его манеры говорить, особенностей лексики, хода мысли. «Они делают нас всех одинаковыми – будет ли это Шостакович, Кабалевский или я, – все говорим, как редактор этого журнала».

В личном письме, которое хранится у нас дома, у Арама Ильича вырвались такие слова: «Я живу под фарами прожекторов, но я очень одинок».

Смерть Арама Хачатуряна застала меня в Ереване. Был май 1978 года. Он завещал похоронить себя в Армении. Я присутствовала на трехчасовых переговорах руководства Армении с Москвой. «Хоронить в Москве» – решение Хренникова. «Хоронить в Ереване» – позиция Армении (и завещание композитора). Звонки по телефону каждые 15-20 минут, советовались по инстанциям. Наконец «доложили» Суслову, Косыгину. Окончательное решение: «В Армении».

Лил сильный дождь. Поздний вечер. В аэропорту деревянные подмостки, на которых стоит Армянская государственная капелла под управлением народного артиста СССР Чекиджя-на. Самолет с гробом приземлился. Под страшным ливнем звучит пение хора. Картина греческой трагедии. Гроб с телом ставят в фойе оперного театра. На другой день толпы со всей Армении пришли прощаться со своим великим сыном. Главный проспект был усыпан ковром цветов – последний путь Композитора. Звучала его музыка. Он лежит рядом с Комитасом, Уильямом Сарояном, Мартиросом Сарьяном...

Часто перечитываю его воспоминания о дяде, включенные в вышедшую в Ереване книгу, где он, в частности, написал: «Григорий Артемьевич в моей биографии сыграл огромную роль даже в самой направленности моего искусства. Я не знаю, как скажут музыковеды о сплаве в моем творчестве армянского, где-то закавказского, но, конечно, главным образом, армянского начала с традициями русской музыки, современной музыки, мировой музыки, но он и в этом смысле сыграл для меня очень, очень большую роль, так как благодаря ему я начал думать, что армянское – это главное зерно, которое должно быть отражено у меня в творчестве».

Молодость – неповторимая пора жизни. Написала эту фразу и ушла в раздумье. Годы, о которых я сейчас вспоминаю и называю молодостью, были освещены радостью от встреч с чудесными людьми, от ожидания этих встреч, от безоглядного сознания, что они возможны. Пусть было тридцать мне, да и больше, пожалуй, а тем, кого вспоминаю, больше намного. Но как не молодостью назвать время, когда не сомневаешься, что захочешь увидеть – и увидишь, и все только от тебя зависит. Жила в Москве, рядом бесконечно любимые мои дети, но душа часто бывала тревожна, хотелось на юг, «к себе», к какому-то иному человеческому контакту, иным отношениям, существующим в моем внутреннем мире и вновь оживающим только там, где остался «дом детства».

Зима. Серое московское небо. Конец 60-х – начало 70-х годов. В кухне в окно виден чудный Кремль. А я представляю синее небо, горы. И начинается период «сидения у окна». Как бы это ни называла – депрессией, тоской, – бесполезно, но знала, что надо ехать, встать и ехать в Армению.

Все менялось, как только сходила с трапа самолета. Земля, казалось, передавала мне свое тепло, твердость, силы, радость. Все становилось другим, хотелось жить. Депрессии не оставалось и следа.

Куда я ехала? В гостиницу или к подруге Терезе, дней на пять-шесть, иногда десять. Не хватало времени. Надо было успеть съездить в Гегард, Гарни, Эчмиадзин, еще куда-нибудь, в мастерские художников, встретиться с друзьями и, забыв о часах, говорить, слушать.

С Саркисом Мурадяном, уже известным художником, мы звонили Паруйру, его любимому другу, тому Паруйру Севаку, чьи произведения мало издавались в Армении, не переводились с армянского на другие языки (так боялось его неукротимого таланта правительство Армении; он был бунтарь), имели трагическую судьбу при жизни; отсюда и пошла линия к его нелепой гибели. Но тогда все было впереди и Паруйр курил сигарету за сигаретой, рассказывал, спрашивал. Кашлял, захлебываясь, снова курил, был всегда дружелюбным и беспокойным. Теперь все далеко в прошлом.

Сколько стоит тоска? Романтика, а все гораздо проще – в конце месяца приходил счет за телефонные разговоры с Ереваном. Так я узнавала, когда сильнее всего тоска, ведь за нее приходится платить.

Мне просто необходимо говорить с человеком из Еревана. Хочется своего прошлого, детства, юности, а точнее, родительского дома и родительской любви. Вероятно, в сорок четыре года эта тоска – уже патология, однако, она со мной, во мне. В конце месяца я ее оплачиваю. И, надо сказать, этот счет наиболее гуманный – он точно называет сумму, необходимую для оплаты эмоций. А в других случаях? Платить все равно надо мне, и никогда не знаешь, как много, когда, какие последствия. Люди делятся на тех, кто платит, и тех, кому платят. Я всегда плачу сама за любое проявление эмоций.

Мысли перескакивают от связного рассказа о жизни в Армении, бегут в «сегодня», но я возвращаюсь.

В 1953 году в марте умирает Сталин. Арестовывают Берию. Начинается кампания против тех, кто как-то был с ним связан: снимают с работы первого секретаря ЦК КП Грузии Чарквиани, арестовывают и расстреливают первого секретаря ЦК КП Азербайджана Багирова. В Армении поднимает голос оппозиция Арутинова, вернее, оппозиция Системы, и отдельные мелкие личности, из мести старавшиеся его опорочить. Серьезных поводов не было. Основное: плохое знание армянского языка.

Приход к власти Хрущева сразу отразился на Арутинове. Он и подумать не мог, что сыграет роль послевоенная история, случай, столкнувший Хрущева и Арутинова. В газете «Правда» то ли в 1946, то ли в 1948 году Хрущев напечатал статью о необходимости преобразования деревень в агрогорода. После этого на пленуме ЦК выступил Арутинов и сказал, что в Армении об агрогородах говорить рано из-за бедности деревень. Сталин обратил на это внимание, также возразил Хрущеву и потребовал от него официального отказа от своей идеи в той же газете. В «Правде» опубликовали письмо Хрущева, где он признавался в своей ошибочной позиции. На пленуме Хрущев, подойдя к Арутинову, сказал: «Мы еще встретимся на узкой дорожке». Такие отношения были далеки от принципов Арутинова, и он не придал этим словам значения. Когда после смерти Сталина и ареста Берии Хрущев занялся Закавказьем, он вызвал Арутинова и пригрозил снятием с работы, если тот не выступит активно против Сталина, Арутинов ответил: «Все мы работали при нем, выполняли его указания – ты на Украине, а я в Армении, и будет непонятно такое заявление, а снять меня можно, если я не принес пользы своей стране».

Через некоторое время в Ереван была прислана комиссия ЦК КПСС под руководством ответственного сотрудника ЦК Чураева. Комиссия тщательно проверяла деятельность Арутинова. Перед отъездом Чураев, чиновник, верный правительству, сказал дяде: «Мы не нашли ничего, за что можно было бы зацепиться. Как вы смогли проработать почти семнадцать лет, не подписав ни одного расстрела или не взяв себе лично ничего из государственных льгот, даже путевок в санатории?»

Чураев уехал, но Хрущев настойчиво продолжал подготавливать снятие. Поддерживали противников Арутинова, нагнетали атмосферу враждебности. Наконец был назначен пленум ЦК КП Армении. Приехал из Москвы Поспелов, тогда секретарь ЦК КПСС. На вокзале его встречали Арутинов и все руководство, дядя стоял один, никто к нему не подходил, все знали, зачем едет Поспелов. Поспелов вышел из вагона, даже не поздоровался с Арутиновым и вместе с остальным руководством уехал в город, в подготовленную ему резиденцию. Это был конец 1953 года.

Мои друзья – композитор Эдвард Мирзоян, писатель Григорий Тер-Григорян и другие участники пленума – были подавлены и потрясены ложью и лицемерием большинства выступавших. Молодые и честные делегаты от творческих союзов знали Григория Арутинова и очень долго не могли избавиться от гнетущих впечатлений, всегда во время наших встреч вспоминали кошмар этого «действа».

Вел пленум и задавал тон Поспелов. Поливал грязными обвинениями Арутинова, основная часть выступавших из оппозиции угодливо ему вторила. Зал находился в оцепенении. Арутинов сидел один, большинство боялись приблизиться, зная законы Системы. В защиту Арутинова выступил секретарь ЦК КП Армении Мартиросов. Его сразу же освободили от должности. И, как ни странно, министр КГБ, его однофамилец – Г. Мартиросов, присланный на работу в Армению из России, честный человек, также сказал о порядочности Арутинова. За что его самого сразу сняли и отослали вглубь России.

Подробно о пленуме я писать не могу, так как весь материал отправили в Москву. Собирая воспоминания, искала их в архиве ЦК Армении, не нашла ничего, кроме заключительного обвинительного решения с формулировкой о снятии с работы за «неправильный подбор кадров». Это за 16 лет работы!

Мы отметили столетие Г. Арутюняна (Арутинова) собранием в Академии наук. Там же состоялась презентация книги «Григорий Арутюнян. Жизнь и деятельность». К этому времени прошли три передачи о нем по телевидению, были опубликованы статьи в газетах. На собрании было много выступлений. Грустно, что руководство республики эту дату не отметило. Государственный деятель, 16 лет занимался возрождением Армении, ее строительством, украшал города, уделял внимание развитию культуры, искусства, науки, росту промышленности – всего не пересказать... В книге о нем и о его жизни, кроме многочисленных воспоминаний во второй части, анализу и истории его трудовой деятельности посвящена первая часть, где впервые опубликовано письмо к Сталину, неизвестное армянскому читателю. Презентация книги состоялась и в Москве, в посольстве Армении.

Новое поколение Арутюняна не знает. Он умер рано, в пятьдесят семь лет, похоронен в Тбилиси, так как из Еревана был вынужден уехать. Я уже писала об этом. С тех пор официально в Армении о нем не вспоминали. Но, как оказалось, там его помнит народ, интеллигенция, что ярко проявилось в дни юбилея.

Надеюсь, книга об Арутюняне познакомит с ним новое поколение, и он не будет забыт.

Привожу воспоминания деятелей науки и искусства об Арутюняне, которые сохранились в моем архиве:

Сильва Капутикян, поэтесса

В эти дни пересматриваются многие страницы прошлого, прожекторы истории направляются на ту или иную ее область, беспристрастно высвечивают все ее подробности и подготавливают почву для новых оценок прошедших тяжелых времен, событий и личностей прошлого – оценок в большинстве случаев справедливых, но иногда все-таки слишком прямолинейных и поверхностных.

К сожалению, мало таких людей, которые направляют эти прожекторы не только на явления жизни внешней, но и внутрь самих себя, в свою душу. Мало тех, кто, вспоминая о прошлом, пересматривает в нем свою же роль и свое же поведение. Сегодня я пытаюсь сделать это в статье, написанной по поводу дня рождения Григория Арутюняна.

Наступила весна 1953 года. Первый раз после не в меру затянувшейся зимы обледеневшая страна давала трещины. Умер Сталин. Потерпел политический крах Берия, и людские страсти, особенно у нас, в Армении, бурлили. Из глубины души поднимались и растекались бурными потоками яростный гнев и неуемное ликование. Годами накопленные обиды, веками оскорбляемое национальное достоинство внезапно вылилось почти в злорадное торжество перед готовящимся судилищем и возможностью возмездия. Люди находились в эйфории «свободомыслия».

Но не всегда сильные человеческие страсти – любовь, поклонение, ярость, ненависть – находят своего истинного адресата. Увы, как на беду, эти чувства стремятся к скорейшей материализации и часто находят для этого жертву, на которую можно было бы направить весь напор своих вышедших из берегов потоков.

В упомянутые мною дни жертвой такой материализации человеческих страстей стал первый секретарь ЦК КП Армении Григорий Арутюнян.

Партийное собрание Союза писателей Армении походило скорее на судебное заседание.

Костер гнева на собрании разгорался все сильнее, увеличивалось также и количество людей, бросающих в этот костер все новые и новые поленья. Свою «лепту» внесла и я.

Месяца через два в находящемся в Доме правительства зале Верховного Совета был созван пленум ЦК КП Армении, на котором должен был быть освобожден от работы первый секретарь ЦК. Атмосфера в зале царила крайне тяжелая и напряженная. В первом ряду сидел Арутюнян. Сидел один, погруженный в собственные мысли. Пусты были не только соседние кресла – целиком пустовали второй, третий и четвертый ряды. Люди, которые еще вчера сочли бы за великую честь хотя бы несколько секунд побыть рядом с «хозяином» и, быть может, спеть ему при этом восторженный дифирамб, сегодня предпочитали держаться от него подальше.

Я сидела в шестом или седьмом ряду. Ощущала в себе тайное желание подойти к Арутюняну, поздороваться, сесть рядом с ним. Но и во мне и в других еще были свежи впечатления от моего выступления на собрании Союза писателей, и мой шаг был бы воспринят как фальшивый и неуместный.

Подошла я к Григорию Арутюняну в последующие годы своей жизни. Подходила постепенно, созревая мыслью и духовным опытом. Подошла я к нему тогда, когда мои глаза шире открылись на мир, и я увидела из года в год все более развращающуюся жизнь с ее роскошествующими, нравственно разлагающимися руководителями, с ее потерявшими человеческий и национальный облик, рвущимися лишь к власти большими и малыми «шефами»... В моей памяти часто возникал трагический образ сдержанного, разумно-патриотичного, мыслящего и действующего крупными категориями первого секретаря ЦК.

Мысленно я восстанавливала все то, что сделал для Армении не Григорий Артемьевич Арутинов, а Григор Арутюнян, причем сделал это в тяжелейшие, чреватые невосполнимыми потерями годы. Разве не при нем в то трудное военное время был построен Матенадаран, была основана Академия наук и открыта улица Баграмяна? Разве не при нем всесоюзную славу и признание сыскала джермукская здравница и были озеленены пустоши вокруг Еревана? Разве не при нем относительного расцвета достигла наша литература, живопись и музыка? Разве не при нем прошедшая в Москве декада армянского искусства и литературы продемонстрировала наши культурные достижения и явилась первым смотром армянской культуры за пределами Армении? И, наконец, разве не при нем был отмечен тысячелетний юбилей «Давида Сасунского» – организовано грандиозное празднество, по масштабности не имеющее прецедентов во всей новейшей армянской истории! Это был не просто юбилей, а великий национальный Ритуал, который после геноцида 37-го года явился для нашего разочарованного и поникшего духом народа животворным стимулом к Возрождению и Созиданию!

Да, неоднозначными и ухабистыми были пройденные годы, и гораздо проще поставить на них крест, охарактеризовать эти годы как время тотального разрушения, как период сплошного насилия и предательства, чем проникнуть в их суть и из запутанного клубка, в котором переплелось все: белое и черное, добро и зло, ненависть и грех, вытянуть нить истины и соткать ею правдивую картину прошлого.

Недавно дочь Арутюняна показала мне найденную в архивах отца официальную бумагу, в левом углу которой стоит гриф «совершенно секретно».

В данном документе, являющемся выпиской из протокола бюро ЦК, упомянуто о вопиющих беззакониях, происходивших при массовом переселении армян в июне 49-го года, И поднят вопрос о пересмотре своих действий союзным министерством внутренних дел, с тем, чтобы дать возможность возвратиться на родину невинным армянским семьям.

Заседание ЦК состоялось 6 июня 1953 года, то есть через три месяца после смерти Сталина. Значит, как только возник маленький просвет для того, чтобы уже не тайно, а открыто действовать в защиту родного народа, Арутюнян поспешил просвет этот, насколько это было возможно, использовать. И еще – адресованное Сталину письмо относительно присоединения к Армении Карабаха и Нахичевани. Письмо, о котором мы узнали с таким опозданием!

И вот каждый такой случайно обнаруженный документ или какое-то другое новое сведение о деятельности Арутюняна снова и снова вызывает во мне давнее чувство вины за мое несправедливое отношение к этому достойному руководителю.

Снова и снова встает передо мной гордый образ одиноко сидящего в зале Верховного Совета человека, безответно принимающего на себя шквал раздающихся с трибуны огульных, не признающих никаких поправок на время и место действия беспощадных обвинений...

О, если б хотя бы сейчас, после стольких горьких испытаний, люди в мире могли бы жить так, чтобы жгучее чувство вины и раскаяния за совершенную однажды ошибку не тяготило их души!

Марк Григорян, архитектор

Проходят годы. И чем далее они отдаляют нас от времени, когда работу в ЦК КП нашей республики возглавлял Григорий Артемьевич Арутюнян, тем яснее и четче осознается его роль в строительстве новой социалистической Армении.

Семнадцать лет его строительного творчества были беззаветным увлечением мысли и действия – строить мир, объединить для этого усилия всего народа. Его деятельность основывалась на твердых и глубоких знаниях, на умелом регулировании жизни республики, на прогрессивном и чутком отношении к кадрам. Все это общеизвестно. Григорий Артемьевич понимал и любил городское строительство. Уже за первые 4-5 лет его работы в Армении Ереван качественно изменился. И я не случайно назвал деятельность Григория Артемьевича творческой – он хорошо представлял себе тот комплекс мероприятий, осуществление которого может привести к должному эффекту благоустройства.

К решениям градостроительных вопросов он подходил очень тщательно, стремился обсуждать и решать их грамотно, на уровне современных требований. Для этого он знакомился с литературными источниками, с примерами из прошлого, учитывал мнение специалистов и т.д. Без достаточного знакомства с данной градостроительной задачей он не решал ее, даже если она и не казалась сложной.

Всестороннюю обоснованность обсуждаемого мероприятия он признавал важнейшим делом. При этом, будучи наделен от природы хорошим вкусом, он умел находить лучшие варианты, обеспечивающие данное строительство архитектурными достоинствами. Нелишне будет заметить, что ко всем своим делам он относился с исключительной тщательностью и аккуратностью. Это было его природой.

В связи с занимаемой мною должностью я часто бывал у него в ЦК КП Армении и каждый раз убеждался в том, что дело, по которому вызвал Григорий Артемьевич, им уже изучено, и довольно всесторонне. Поэтому беседа протекала на профессиональном уровне, и это приводило к правильным и оперативным решениям. Глубокое знакомство с вопросом по специальным источникам делали его выводы хорошо обдуманными и основательными. Иногда он мне рекомендовал специальную литературу по строительству с тем, чтобы полученные сведения были использованы мною для благоустройства Еревана.

Подобным образом он общался и советовался со специалистами и других областей. Хорошее усвоение задачи он считал очень важной частью дела.

Различные задания, которые я получал от него (и довольно часто), ставились им с исключительной ясностью и определенностью. Для пояснения этих мыслей он часто набрасывал схемы на листах небольшого формата и говорил настолько четко, что не понять его или упустить сказанное было невозможно.

Вот кратко качества руководителя, с которым мне пришлось встретиться и сотрудничать в течение всей его деятельности в Армянской ССР.

Должен признаться, что руководство Григория Артемьевича городским строительством привело меня к новому, более многостороннему отношению к вопросам градостроительства, к более тщательной их разработке. Он создал у нас стройную систему и дисциплину осуществления строительства, которую нарушать никому не позволял.

До работы ГА. Арутюняна в Армении в делах городского строительства не было твердой руки. Преобладало влияние людей, которые недостаточно четко представляли организационную сторону ведения городского строительства в условиях быстрорастущей столицы. Так, до 1938 г. в различных частях города без видимой системы велось строительство жилых домов, школ, детских учреждений, фабрик, заводов, а строительство улиц, дорог, мостов почти не осуществлялось. Мало внимания уделялось благоустройству и озеленению. Даже А.И. Туманяну, видевшему неудовлетворительное состояние города, трудно было проводить в жизнь самые необходимые мероприятия.