Текст книги "Своими глазами с любовью и печалью..."

Автор книги: Нами Микоян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

Мы и позже часто виделись. Не стало его жены. Он был очень одинок. Но всегда слышался его веселый голос, звучали оптимистичные нотки в разговоре. Я вспоминаю его с большим душевным теплом.

В Армении проспект, достроенный в конце войны, Арутинов назвал именем Баграмяна.

Время бежит.

1996 год. 12 апреля позвонила внучка Баграмяна, сказала, что только что от инсульта умерла ее мать.

Мне приходилось видеть и маршалов Рокоссовского, Толбухина, генерала армии Антонова (позже женившегося на балерине Лепешинской) – интеллигентные, умные люди. Генерал Тюленев был попроще, он командовал Закавказским военным округом, приходил, как и другие командующие, к нам в дом. Запомнился генерал Краузе – приятный, культурный человек. Странно было слышать немецкую фамилию советского военачальника в приказах главнокомандующего.

Особое впечатление оставил адмирал Исаков. Мой дядя был с ним в добрых отношениях и в Москве навещал его, как-то приходили и мы с тетей. Адмирал потерял на войне ногу, больше лежал, много читал, писал сам, был человеком знающим и незаурядным.

Высокообразованным военным теоретиком являлся маршал Шапошников. Уже после его кончины я узнала хорошо его сына Игоря – интеллигентного, мягкого человека, преподававшего в военной академии. Жена маршала Шапошникова – прекрасная певица, солистка Большого театра. А жена Игоря, красавица Слава, живет одна. Всю жизнь привлекает своим обаянием. Дочь ее в Америке.

«Золотая молодежь» послевоенного времени – дети военной элиты, те, кто жили в доме на Грановского и на Серафимовича, встречались на госдачах, которые занимали их отцы.

Старшая дочь Тимошенко Катя была второй женой сына Сталина, Василия, они расходились, снова сходились, ее дети от Василия рано умерли. Дети маршалов-победителей вели вольный образ жизни– полный достаток при отсутствии интеллигентности, вечеринки с обильным питьем – таким было их времяпрепровождение. В этих компаниях в юности часто бывал мой муж, на его характер особенно дурно влияли застолья у Василия Сталина.

Военные, кого я знала по службе мужа, любили выпить, не отличались хорошим образованием, хотя все окончили академии, но были храбрыми воинами, смелыми людьми, беззаветными, открытыми.

Помню, у нас в Ереване всегда в буфете стояла бутылка водки, как мы говорили, «для военных», так как дома ее никто не пил. Когда я вышла замуж, в Кубинке муж решил пригласить друзей на ужин вместо свадьбы. Я купила банки с тушенкой, стоял январь – овощей не было, хорошее мясо достать трудно, да и готовить тогда я не умела, сварила картошку, разогрела тушенку и купила двадцать бутылок легкого грузинского вина «Цинандали», которое пили у нас дома. Гости – бравые летчики – сидели за столом и чего-то ждали, потом муж у меня спросил: «А почему нечего пить? А где же водка?» Я пришла в ужас, что будут пить водку, мне и в голову подобное не приходило. Казалось, что вино – это то, что надо. Пошли в буфет Дома офицеров, принесли оттуда бутылок двадцать водки, и все мои бравые гости начали есть, пить водку, запивать ее вместо воды «Цинандали» и шумно веселиться. «Куда я попала, что это за люди?» – думала я.

Хорошо знала Артема Сергеева: честный человек, он верно служил в Красной, а позже в Советской армии. Отец, известный революционер, погиб в революцию. Сталин воспитывал его в своей семье вместе с Василием – они были сверстники. Но Артем не любил шумных сборищ Василия. Он служил в будни, а воскресенья проводил с матерью на маленькой даче в Раздорах. Женился Артем на Амайе, дочери Долорес Ибаррури, знаменитой испанской Пассионарии. У Артема с Амайей родились двое сыновей и дочь, хорошие, славные ребята.

Но жизнь родителей не сложилась, Амайа жила в основном с матерью, в Москве, а затем, когда новое правительство Испании разрешило Ибаррури вернуться на родину, Амайя с дочерью уехала в Мадрид с Долорес, Артем остался в Москве.

У Долорес Ибаррури была яркая и драматическая судьба. В 30-е годы она боролась за независимость Астурии, против прихода в Испанию фашизма. Блестящий оратор, красивая, незаурядного ума женщина стала символом революционной Испании. Двух ее детей советские власти вместе со многими маленькими испанцами вывезли морем в СССР в 1936 году. Позже ее, руководителя компартии Испании, упрекали за этот поступок – «спасала своих детей». Даже Хемингуэй в книге «По ком звонит колокол» пишет об этом. Ее сын Рубен – храбрый парень, стал во время Отечественной войны летчиком, воевал и погиб под Сталинградом. Посмертно ему присвоили звание Героя Советского Союза. Был он совсем юным. Его гибель несколько смягчила отношение обвинителей к Долорес.

В Москве Ибаррури была одинока. Хозе Диас, ее коллега, выбросился из окна гостиницы в Тбилиси, куда он был эвакуирован в годы войны. Говорят, тяжело болел, но кто знает правду?

То, как складывался социализм в СССР, вызывало резкий протест Долорес Ибаррури, за что она попала в опалу у советского правительства. Квартиру ей дали, денежное обеспечение, лечение, продукты с Грановского и другие льготы, но – никакой деятельности.

В СССР опекали многих видных коммунистических лидеров из самых разных стран. Среди них были незаурядные, яркие люди. Часто приезжал Луис Карлос Престос, руководитель компартии Бразилии. В Москве на улице Горького ему предоставили квартиру, где жили его дети, кажется, пятеро, они здесь учились, его жена была всегда с ним.

Р. Арисменди – руководитель компартии Уругвая – подарил мне с теплой надписью свою книгу по истории революционного движения своей страны. Он был очень интересным человеком, постоянно находился в состоянии активной мыслительной деятельности, доброжелательный, интеллигентный и высокообразованный. Бывал он в Москве всегда с женой – сдержанной и милой женщиной.

Не могу не написать об одном из лидеров революционного движения за независимость Гаити – Жераре Пьере Филиппе. Меня с ним связывала теплая дружба. В начале 60-х годов он ходил на костылях после перенесенного полиомиелита, приезжал в Москву лечиться, сохраняя инкогнито, я даже не знаю – настоящее ли это его имя. У меня осталась память о нем в виде деревянной фигурки ручной работы, книги о Гаити и письмо из Мексики, где он в то время жил, а еще значок, который символизировал свободный Гаити. Жерар был удивительным человеком. Коричневая кожа, европейские черты лица, блестящие огнем глаза, энергичный и бодрый. Его костыли и больные ноги – последнее, что бросалось в глаза, так привлекателен был он сам, так ярко проявлялась его незаурядная личность. Он много рассказывал мне о своей стране, о столице Порт-о-Пренсе, совершенно тогда для меня новом названии. Мы познакомились с ним в больнице, сразу подружились. В это время от навестившего меня тогда председателя Совмина Армении Кочиняна я узнала, что отстранили с поста 1-го секретаря ЦК КПСС Хрущева. Пока это был большой секрет, поскольку на днях должна была появиться в газете официальная информация.

Мы гуляли в Кунцевской больнице с Жераром по парку, и я ему намекнула, что завтра надо читать внимательно газеты. Он расхохотался: «Какие вы, советские, смешные люди, все у вас тайна. Что может быть такое в газете, о чем ты не можешь сказать сейчас? Только снятие Хрушева». Он удивлялся закрытости нашего быта для иностранцев. У меня дома Жерар бывал потом часто, в разные приезды. Кстати, однажды зашел на Серафимовича, когда у меня в гостях был друг, редактор журнала «Ровесник» Герман Кашоян, умный журналист, хороший парень. Увидев иностранца, он тут же ушел.

В середине 60-х годов я много болела и несколько раз подолгу лежала в больнице. То мучила бронхиальная астма, то сосудистые кризы. Больниц для так называемой номенклатуры было две – или Кунцевская, или на Грановского. Тогда там лечились многие известные государственные деятели и члены их семей, артисты, писатели, министр внешней торговли Патоличев, Семенов и Козырев – послы, и другие интересные личности. С Козыревым мы подружились, много разговаривали и виделись позже. Там же я сблизилась с ученым-экономистом Н.В. Орловым. Он говорил, что старается не общаться с женщинами, и относился ко мне то ли, как к ребенку, то ли просто, как к другу. Надо сказать, что я тоже женщин избегала. Редко в том кругу встречались думающие немещанистые женщины. Выделялась на общем фоне жена Андропова Татьяна Филипповна, человек эмоциональный, добрый, она иногда писала стихи, много читала. Заболела Татьяна Филипповна в 1956 году в Венгрии, когда Андропов работал там послом и были серьезные волнения с боями, танками и госпиталем в ее квартире.

В больнице я познакомилась со Степаном Щипачевым, у меня сохранились его письма и фотографии, которые он некоторое время после знакомства присылал мне.

Лечилась там пожилая дочь Чапаева, простая, крестьянского типа женщина с манерами командира.

Посол Козырев много рассказывал об Италии, где он тогда работал, о своем прошлом, о встречах и о впечатлениях – для меня это была и школа, и радость общения, в котором я так всегда нуждалась. В больнице я подружилась с Вильгельмом Либкнехтом, сыном немецкого политического деятеля Карла Либкнехта. Мы несколько лет перезванивались, иногда встречались. Мне запомнился его принцип изучения языка: главное – знать слова, тогда вас поймут. А грамматика – это последнее дело. Все равно, как настоящая немка вы говорить не станете, пусть будут ошибки, но, зная смысл слов, вы всегда сможете сказать, что хотите, и вас поймут.

Как-то мне позвонила незнакомая женщина и сказала, что Вильгельм Карлович умер. Было больно.

Это были незаурядные, думающие люди, что меня и притягивало к ним.

Никиту Сергеевича Хрущева я видела не один раз и хорошо знала его семью. После смерти Сталина Хрущев сделал Кремль более доступным, и в Большом Кремлевском дворце часто устраивались приемы, на которых всегда бывали члены семей правительства. Мы с мужем не пропускали этих торжеств. На приемах Хрущев бывал улыбчивым, шумным, внешне со всеми дружелюбным. Его простецкий облик и манеры, вначале шокировавшие, уже к тому времени стали привычными.

Помню прием в честь полета в космос первой женщины-космонавта Валентины Терешковой. В Георгиевском зале, как обычно, вдоль стен стояли длинные столы с белыми скатертями, уставленные многочисленными яствами.

Еще до начала торжества в зал вошла Терешкова в сопровождении генералов, приостановилась недалеко от входа, ей навстречу быстрыми шагами двигался Никита Сергеевич. Сопровождавший что-то сказал Терешковой, но она отрицательно качнула головой и осталась стоять. Хрущев подошел, поздоровался, обнял. Терешкова мне тогда уже понравилась своей независимостью. Хрущев в состоянии приподнятости ее сдержанности не заметил.

В те годы к космонавтам проявлялось подчеркнутое внимание, на приемах они держались вместе – худенькие, в черных штатских костюмах (но это еще до их полетов). Семья Хрущева – дочь, сын, зять – с ними была знакома, они подходили, общались.

Первый космонавт Юрий Гагарин после полета всегда приходил на приемы в форме, с орденами, держался недалеко от Хрущева. Космонавты Титов и другие держались подальше. Хрущев подчеркнуто опекал Гагарина, явно гордясь им.

В начале 50-х годов у меня возникла личная неприязнь к Хрущеву. Я узнала подробности тщательной подготовки снятия с работы моего дяди, в основе которой были злопамятность и мстительность Хрущева. Эти качества проявились и в дальнейшем мелочном преследовании, которое привело дядю, а через шесть месяцев после него и его жену к преждевременной смерти. Никогда не смогла этого простить.

В 1959 году был день рождения моего свекра Анастаса Ивановича, 25 ноября. С тех пор как жила в этой семье, не помню, чтобы на день рождения приходил кто-либо, кроме родственников. Сидим за столом, человек тридцать родни: Анастас Иванович с женой, сыновья и невестки – восемь, брат Анастаса Ивановича Артем Микоян с женой, брат свекрови Гай Лазаревич Туманян, генерал, с женой, две бабушки, матери Анастаса Ивановича и его жены, и племянники. Вдруг без предупреждения открывается дверь и входит Хрущев, улыбается, доволен произведенным эффектом. Анастас Иванович встретил его с некоторым напряженным недоумением, но, конечно, пригласил к столу, велел принести водки и коньяка – у нас пили только вино. Хрущев чувствовал себя свободно, громко говорил, хохотал, много пил. Ел очень неопрятно, особенно сладкое – кладя в рот рахат-лукум, восточные сладости, обсыпанные сахарной пудрой, он умудрился испачкать весь свой темный костюм. Я сидела рядом, и Анастас Иванович попросил меня взять щетку и почистить костюм Никиты Сергеевича. Я сделала это, думая, как все странно на свете устроено, и надо же было, чтоб именно я помогла ему, я, которая никогда не сможет простить его мстительного преследования дяди...

Раза два-три жена Хрущева приглашала внуков Анастаса Ивановича на зимние елки в Лужники в правительственную ложу вместе с ними. Она была простой и доброй женщиной.

Обычно с детьми ездила я, так как была чаще других дома. Это тоже выглядело театральным зрелищем. Хрущев и Нина Петровна вставали, приветствовали артистов и зрителей, махали руками. Ему всегда очень нравились подобные представления. Помню, как однажды сам Никита Сергеевич поехать не смог, позвонила его жена Нина Петровна и предложила мне взять детей и присоединиться к ней. Жили мы на Воробьевых горах, рядом, в соседних особняках, между которыми имелся и внутренний проход через калитку. Нина Петровна ждала нас с какой-то пожилой женщиной. Оказалось – это учительница Хрущева. Трудно поверить, она была ненамного старше его, но тогда о ней писали в газетах как о его учительнице, печатали ее снимки.

К Нине Петровне относилась тепло, и у нас с ней сложились добрые отношения.

Как-то она попросила меня найти ей няню, похожую на мою, которая ей очень нравилась, для будущего ребенка сына Сережи. В это время у меня с мужем начинались осложнения, каждую ночь он уходил. Это возмущало мою няню, она была с характером и как-то высказала ему свое недоумение. Он обиделся, они перестали разговаривать, и атмосфера стала еще более напряженной, чем до этого.

У няни Груши не было ни родных, ни своей квартиры. Нина Петровна, когда обратилась ко мне с просьбой о няне, сказала, что они дадут ей квартиру. С горечью для себя решила, что это будет хороший выход для Груши, и предложила ей перейти работать к Хрущевым. Она у них и осталась, получила однокомнатную квартиру и растила старшего сына Сережи Никиту. Нина Петровна всегда при случае говорила мне о своей признательности.

Наши особняки были типовыми, как два близнеца, с одинаковым расположением комнат. Но в длинном холле у Хрущева помещалась вдоль стены стеклянная витрина с полками, где лежали ценные подарки, присланные ему. Это, помню, меня покоробило, так как Микоян ничего обычно в дом не приносил, а подарки, которые раньше посылались Сталину, все находились в залах Музея революции на Горького (ныне Тверская) для всеобщего обозрения, а не для личного пользования.

Неоднократно рассказывалось о посещении Хрущевым выставки в Манеже – я там была в это время. Пересказывать не буду, но хорошо помню его громкий, командно-крикливый голос, нелепые самоуверенные оценки живописи Фалька, работ Эрнста Неизвестного и других. В его окружении, особенно среди сотрудников отдела культуры ЦК, возникла паника. Фалька убрали, второй этаж тут же после его ухода закрыли.

Помню также встречу Хрущева с интеллигенцией в Завидово, на бывшей так называемой дальней даче Сталина. Столы были накрыты во дворе. Хрущев говорил зычно, без остановки, увлекся, обругал Маргариту Алигер, переругался с Мариэттой Шагинян, рискнувшей ему дерзко ответить, и т.д. Но об этом так же много написано, как и о второй встрече с молодой творческой интеллигенцией на Воробьевых горах.

Он делал подарки королям и президентам из фондов государства.

Когда Хрущева сняли, ко мне заехала его внучка, и попросила совета, как помочь ему быть спокойней. Жена его Нина Петровна в тот момент отдыхала в Чехословакии, еще не вернулась. Вот какие неожиданные ситуации преподносит судьба. Он сделал все, чтобы уничтожить моих близких, а я должна была подумать о его спокойствии. Ну что ж, делать нечего. Я предложила взять ее детей и поехать к нему, еще дала книгу о Джеке Лондоне «Моряк в седле», подумала, что история мужественного человека будет поучительна в такой ситуации. Книгу она мне на другой день вернула, читать Никита Сергеевич не любил.

Помню хорошо Брежнева в день шестидесятилетия Анастаса Ивановича. Торжественный ужин организовало правительство на госдаче, бывшей даче Максима Горького, в так называемых Горках-10 по Успенскому шоссе. Приглашены были все члены правительства, министры, их семьи.

Было шумно, оживленно, играла музыка. Брежнева я видела до этого на приемах. Кроме того, однажды мы с мужем, когда он работал в Германии, не успели послать детей на море в Гурзуф, куда везли всех вместе, в дом отдыха для детей членов правительства, искали оказию. Охрана сказала, что летит спецсамолетом Брежнев на отдых и что он с женой согласен взять наших детей. Тогда на аэродроме я видела его близко, он был очень приветлив.

На дне рождения Анастаса Ивановича, когда заиграла музыка кавказскую лезгинку, Леонид Ильич вышел на свободную часть зала и стал с жаром танцевать. В пару к нему присоединилась жена сына Анастаса Ивановича, Алла, дочь расстрелянного Кузнецова. Брежнев очень старался, чтобы Анастас Иванович его заметил, ему хотелось угодить имениннику.

После снятия Хрущева отношение Брежнева к свекру резко изменилось. Анастас Иванович, человек тонкий и дальновидный, это понимал и сразу после семидесятилетия, которое отмечалось уже намного скромнее, подал заявление об отставке. Она была тотчас принята.

Семья Брежневых нам близка не была. Ходили слухи о разгульном образе жизни его дочери и сына. Жили они все чрезмерно широко. Одежда присылалась по каталогу за государственную валюту и прочее.

Когда уже не стало Леонида Ильича, я ближе познакомилась с женой его сына Люсей, сказала ей, что хотела в свое время обратиться к Брежневу с письмом о дяде, с просьбой, чтобы его память реабилитировали. Люся искренне воскликнула: «Как жаль, что вы этого не сделали! Дед (Люся так его называла) всегда говорил: "Пользуйтесь всем, пока я жив"». Таким был Брежнев.

Смерть в Кунцево

Тяжело болел и умер мой муж В. Кухарский. Уже похоронив его, я вдруг захотела написать о нас с ним, о его последних днях. Писать от первого лица не могла, не было сил.

– Как жалко этого бедного юношу, у него очень болит нога.

– А кто этот юноша?

– Вон там, лежит на улице Горького, мой двойник, у всех есть двойники.

– А у тебя болит нога?

– Нет, сейчас не болит.

Ей стало холодно. Казалось, душа его отделилась от тела. Весь день она сидела рядом с его кроватью в больничной палате, нога с черными пятнами гангрены усохла, была ледяной. Он все время жаловался на холод и страшную боль. И вот только сейчас, к вечеру, затих.

Она сидела молча. Как это могло случиться? Одну ногу он потерял на фронте в девятнадцать лет, всю жизнь ходил на протезе или на костылях, никогда не чувствовал себя инвалидом, вернее, не желал чувствовать. И вот пять лет назад начал темнеть палец на ноге. Ампутировать ногу он не хотел, доставали лекарство для вливания – немецкий вазопростан, это задерживало процесс. Этим летом снова провели курс лечения, но появились сильные боли, они не утихали. Профессор, который несколько лет назад делал шунт артерии ноги, предложил лечь в больницу, снова обследовать проходимость сосудов и принять решение об операции. Он планировал сделать шунт от ключицы к бедру. Уезжал на десять дней в командировку, дал указание подготавливать мужа к операции: «Пусть ест что хочет, дайте ему водочки, он должен быть крепким, а у врачей здесь все нужные лекарства есть, они тоже будут делать все, чтобы к операции он окреп». И уехал.

Жена готовила ему бутерброды с ветчиной, которую он любил, но последнее время они не могли ее покупать, не было денег – пенсии не хватало, сбережений не было, он тяжело переживал новое время. Он сказал, что есть не будет, попросил закутать еще теплее ногу, сухо сказал: «Что бы я делал без тебя». – Она не удержалась, ответила: «Почему это понимается в крайние моменты?» Говорила, сама ругая себя за неумение промолчать. Он, как обычно, огрызнулся...

Погода была осенняя, ветреная, в одно из посещений она простыла, начался сильный бронхит, два дня вместо нее ходила ее дочь от первого брака, которую он нежно любил, носила ему еду, но он не ел, не было аппетита, водки не хотел, начал заговариваться. Наутро пришла жена, он часто отключался, дремал, жаловался на ледяной холод в ноге, которую она укутала двумя его шерстяными свитерами. Похудевший, напуганный, полубредил, стонал от страшной боли. Потом утих, и вот: «Бедный юноша...».

На другой день она пришла рано для разговора с врачами, было ясно, что нужно спешно принимать какое-то решение. Разговор состоялся трудный. Лечащие врачи видели выход только в ампутации, идею профессора-консультанта считали фантазией, прекратили вливания, полностью оставили его самого справляться, и он окончательно ослаб. Они ссылались на то, что он не их профиля. После горячего спора жена согласилась на ампутацию ноги. Другого выхода не было. Дома вечером она механически набрала номер домашнего телефона профессора. Неожиданно ответил его голос. Она сказала: «Решили через два дня ампутировать ногу». Он ответил: «В девять утра я буду там».

В девять часов утра она была в больнице. Пришел профессор, сразу увидел резкое изменение состояния больного. Сказал: «Готовьте сейчас же к операции». Жену спросил, согласна ли на шунтирование: «Это, конечно только один шанс, но он есть». Она ответила согласием.

Вечером операция кончилась. Перевезли в реанимацию. К нему не пускали: «Это не для слабонервных», – отказали легкие, почки, весь был на аппаратах. На третий день она вошла. В палате, поделенной белыми полотняными ширмами, лежали несколько больных, две сестры у длинного стола у противоположной стены что-то все время делали. В соседней комнате дежурили три врача. Он то узнавал, то заговаривался, спрашивал, в каком они городе, вспоминал вдруг их горячую любовь, которая давно угасла. Сейчас его голос снова был полон желания, он говорил с ней так, как когда-то, звал ее жадно и тут же замолкал. Была ли она рядом? Понимал ли он? Иногда он узнавал ее. Она просила его выпить воды, он не хотел. Тогда она еше не понимала, что это уход, думала – тяжелая болезнь. Ждала, что начнет есть, станет поправляться.

Он стонал, ругал сестер, жаловался, что ночью не делали уколов, он не мог заснуть и мучился от боли. Минутами был полон ясности, но тут же это кончалось, как волны: прилив – отлив.

Жена стояла у борта кровати, стула там не было. Она понимала свое бессилие и стыдилась этого. Рядом лежал ее муж, он как будто летел в пропасть, все дальше и дальше, а она ничем не могла ему помочь, все время предлагала пить, поправляла простыни, приносила сестрам и врачам сладости, кофе. Он говорил с ней о какой-то аварии, нервничал, что она не понимает. «Эта страшная авария во Владикавказе, как же меня снова угораздило, и ты могла забыть об этом, ведь все, что сейчас, – это после нее». Он смотрел ей в глаза, но был далеко, и она не совпадала с его мыслями и стала соглашаться, и так они отходили друг от друга все дальше. Вернее, она оставалась на месте, а он уходил в другую плоскость.

Врачи решили все же ампутировать ногу. Шунт не помог. Интоксикация увеличилась. Перед новой операцией муж ясно сказал, что не даст оперировать: «Остаться без ног я не могу». Он еще сказал: «А вдруг я переживу потом тебя?» Жена ответила: «Нет, не бойся, операцию делать надо. Никто не знает, когда будет конец, и ты можешь так мучиться год-два, кто знает. Не бойся ампутации, мы дома все рядом, тебе не будет плохо, это единственный выход». Он согласился.

Вечером в палате он снова лежал на своем месте, простыня облегала его укороченное тело. Он сказал жене: «Спроси у врача, можно ли вытянуть ногу». Она ответила: «Можно». Рядом детским голосом стонала старушка. Он прислушался: «Ребенок?» – «Нет».

Дальше дни летели для него куда-то далеко, а жена приходила, стояла рядом, предлагала пить... Как-то он сказал: «Тебе надо обязательно отдохнуть в Испании». Он говорил ей и не ей. Она ахнула в душе – лет двадцать назад она собиралась в Испанию, он резко запретил ей. Она к тому времени привыкла повиноваться. Характер у него был сложный. Неужели где-то в глубине сознания мысль об Испании у него осталась? Он жил своей внутренней жизнью. Иногда что-то говорил. Он понимал, что она рядом, но нужна ли была она ему? То в горячем бреду он говорил: «Спаси меня, достань любые лекарства, сделай все». Потом забывался. Перед ампутацией, когда она шла рядом с его носилками по коридору, сказал четко: «Я сегодня ночью примирился с твоим сыном». Так по крупицам она догадывалась о его внутренней жизни, которая отдалялась все дальше.

Все, что доносилось до нее, было связано с ними. Неужели он ее любил? Какой трудной оказалась их жизнь, какой трудной, значит, была и любовь. Почему, почему не получалось в последние годы дружбы, контакта? Он даже не знал, какие цветы она любила, какие конфеты, он ничего не хотел знать о ней, так казалось. Как все безысходно грустно... Она не думала о возможной его смерти, хлопотала о коляске, готовила себя к трудностям нового отрезка жизни, ее это пугало, но выход был только такой.

В тот день его неожиданно перевели из реанимации в обычную трехместную палату. Шевелиться он не мог, сестры и санитарки не было. Никто ничего не объяснил. Жена нашла сестру, заплатила ей деньги, попросила помогать его переворачивать, так как спина была в пролежнях. Палата оказалась не приспособленной для тяжелого больного, кровать без борта. Долго искала санитарку, привязали шнурками никелированные палки к бокам кровати, так была меньше вероятность ему упасть. Он то смотрел в стену, то забывался, дремал. Жена вышла в коридор и строила планы на ночь, понимая, что его одного оставлять без ухода нельзя. На больничный персонал рассчитывать нечего, те немногие, которые работали в реанимации, в это отделение не заходили.

Пришла дочь, он ласково с ней перекинулся приветствием. Задремал. Мать и дочь вышли. Было пять-шесть часов вечера, темнело, больница была далеко, и дочь уходила домой. Мать проводила ее до ворот и вернулась к нему. Соседи по палате сказали, что он звал ее сына, просил срочно разыскать его. Она подошла – он был в забытье, потом зашевелил губами, стал синеть, она побежала за врачом. Ее обратно не впустили, пытались сделать искусственное дыхание. Жена стояла у двери в коридоре, врачи вышли. По тому, как направился к ней один из них, она поняла, что все кончилось. Молодого врача ей стало жалко. Она молча погладила его по голубому рукаву.

Пошла к мужу, поцеловала лоб, слезы выступили на глазах. Несколько раз сказала: «Отмучился, бедный...».

Его души она уже не чувствовала. Тяжелая тоска грузом легла ей на сердце.