Текст книги "Своими глазами с любовью и печалью..."

Автор книги: Нами Микоян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)

Была в Армении с друзьями. Но мучила потребность понять свое состояние, особенно то, с которым не так давно познакомилась, – с тоской, тоской без конца и края. Попросила друзей повести меня к католикосу. Вазген I принял нас любезно в своем рабочем кабинете, где в шкафах за стеклом стояли книги, а в высокие окна были видны гранатовые деревья. Кофе, конфеты, личный прислужник Азат– все это потом повторялось неизменно долгие годы.

К первой встрече готовилась. Зная, что католикос по-русски говорит не очень хорошо (он из Румынии), всю ночь вслух готовила по-армянски свой монолог. Придя к нему, по-видимому, все высказав ночью, выдохлась и молчала. Через несколько дней попросила его снова меня принять. Рассказала ему, волнуясь, о себе и особенно о днях тоски. Он выслушал и спросил: «Как часто это бывает?» Я ответила: «В год два раза». – «А у меня – в неделю раза два». Мне стало стыдно.

В дальнейшем я всегда посещала католикоса, когда приезжала в Армению. Сложное впечатление он производил: добрые, умные, строгие глаза, интерес к собеседнику, с одной стороны, с другой – отстраненность. Помню панихиду после кончины Арама Хачатуряна, встречи в Москве и особенно последнюю – драматическую и скорбную. Литургия звучала сквозь слезы хористов. Голос Лусине Закарян, постоянной солистки оперного театра и церковного хора, рыдал под сводами храма. Стояла с Сильвой Капутикян, обе, потрясенные, оцепенели от мыслей и от эмоциональности возвышенного момента. Служба в Эчмиадзине по погибшим в Сумгаите и потом разговор у католикоса в том же кабинете. Снова кофе, Азат и трагическое молчание всех присутствующих. Он спросил: «А где сумгаитцы?» Кто-то ответил: «Их не привезли, руководство боится волнений». – «Какая глупость, как нелепо», – дальше Вазген продолжать не мог.

Это моя жизнь. Было самое разное. Сейчас думаю: а почему не описать все? Почему рассказывать нужно только о том, что связано с общественными событиями, с людьми известными – с тем, что вызывает интерес у всех? Ведь во мне шла жизнь, я мыслила, чувствовала, и об этом, может быть, имею право писать, даже об очень личном.

Посмотрю, как сложится все дальше, найдется ли место и подойдет ли форма повествования личному.

Армения живет во мне всегда. Увидела на днях в продаже изданные в Италии альбомы с видами Армении и, как током, пронзило сердце. Купить? Все? А их, разных, 15-20. Дорого очень. Один? Какой выбрать?

Дома есть альбомы церквей, хачкаров, миниатюры, живописи. А в сердце... в сердце вся Армения и все о ней.

В 1965 году исполнилось семь лет моей разлуки с Арменией. В 1958 году после смерти тети, похоронив ее в Тбилиси, я была вынуждена приехать в Ереван для получения из суда официальной бумаги, подтверждающей, что я была удочерена семьей Арутинова. Встречали меня дорогие мои друзья. Жила я у Ашота Вагаршяна, сына народного артиста Армении В. Вагаршяна. От него ушла жена – моя близкая подруга Магда; он жил один в опустевшей квартире, в опустевшей не от вещей, которые она не взяла, а словно потерявшей душу – Магда приносила радость своей легкостью, она дарила себя, улыбаясь.

Ашот очень тосковал, вначале, предложив мне свою квартиру, собирался уйти на время к родителям, но потом остался, потому что ни я, ни он не могли спать, и мы курили и говорили о наших близких, ушедших, кто навеки, а кто за угол. Утром я шла в суд – дело вначале было решено в один день, но документы мне не дали, и почти месяц я ходила в Министерство юстиции, как на работу, пытаясь узнать причину отказа. Ашот работал тогда в горкоме партии, посоветовал позвонить первому секретарю ЦК С. Товмасяну, он один может внести ясность, так как понятно, что негласный отказ связан с именем Арутинова. Звонить не хотелось. У меня было несколько встреч с С. Товмасяном – первая в 1954 году, когда его назначили вместо Арутинова.

После снятия с работы дядя и тетя оставались жить в том же государственном особняке на проспекте Сталина, который полагался по должности. Тетю это беспокоило: охрана была снята, большие комнаты (сколько придется платить?) – и другие хозяйственные проблемы. Дядя, успокаивая, говорил: «Я с 1919 года в партии, неужели мне не дадут крышу над головой? Больше ведь нам не надо».

«Крышу» не давали. Проходили дни. По секрету от дяди я сказала тете, что пойду к Товмасяну на прием и попрошу квартиру. Так и сделала. Он, конечно, меня принял сразу, так как новое руководство еще не привыкло к тому, что Арутинов уже не власть. Волновалась. Вошла в кабинет. Из-за стола мне навстречу встал человек с грубыми, крестьянскими чертами лица, руки его тоже выдавали волнение. Я сразу успокоилась. Сказала, что пришла узнать, где будут жить мои родители, то есть Арутиновы. «Пусть уезжает», – был ответ. «Он сюда не в гости приехал, куда ему уезжать?» – «А что, у него нет квартиры в Москве или Тбилиси?» – «Нет. Да и я не уеду к детям, пока не буду знать, что родители устроены». Тут я поняла, что тема моих детей, живущих в семье Микояна, члена правительства, не может не беспокоить типичного чиновника-карьериста. «Хорошо, квартира будет. А что Арутинов, как его настроение?» Эта вторая половина фразы была сказана, когда я уже шла к дверям. Я повернулась и довольно дерзко ответила: «Когда вас будут снимать, вы мне скажете о своем настроении».

Вторая встреча состоялась через месяц после смерти Арутинова. Кремль. Встреча Нового 1958 года. При Хрущеве эти празднества проводились пышно, приглашались также и руководители республик. Мы были с мужем, отцом моих детей Алешей Микояном, как члены семьи государственного деятеля. Вижу, стоят три руководителя Армении: С. Товмасян, А. Кочинян (тогда председатель Совмина) и довольно плохой человек – интриган, сыгравший не последнюю роль в подготовке снятия с работы Арутинова, председатель Президиума Верховного Совета Армении. Они о чем-то говорили.

Потом С. Товмасян отошел от них и, приблизившись к нам, сказал, что от имени правительства Армении приносит мне соболезнование. Прошло полтора месяца после смерти дяди. Я ответила, что не принимаю его. Во-первых, он должен прежде всего выразить соболезнование вдове – моей тете, а во-вторых, как можно было не давать извещения в прессе Армении о смерти Арутинова, члена партии с 1919 года, проработавшего 16 лет первым секретарем ЦК Армении? Он ответил: «Меня не было в городе». – «Это не оправдание. То была ваша позиция».

Ясно, что после таких встреч мне не хотелось обращаться к Товмасяну с просьбой. Но все-таки пришлось. Я позвонила из кабинета Ашота Вагаршяна по прямому телефону, который стоял у ответственных работников как в Москве, так и в республиках, назвалась. Он радостно откликнулся: «Как, где ты? В Ереване? А где же ты живешь? Почему я не знаю? Кто у тебя здесь есть, кроме меня? Сейчас посылаю за тобой машину». Вот так неожиданно начался разговор.

Приехала к нему в ЦК, рассказала о том, что официального подтверждения состоявшегося суда мне не дают, не объясняя причины. Он тут же позвонил министру юстиции Армении: «Что ты Нами ставишь палки в колеса? Кто здесь не знает, что она жила как дочь Арутинова? Срочно все сделать». Положил трубку и присел за небольшой столик напротив меня. «Знаешь, какие они все негодяи. Особенно Арушанян, он сейчас все делает, чтобы меня снять, но я легко не сдамся».

Из Армении С. Товмасян уехал послом СССР в какую-то богатую золотом южноафриканскую страну. Больше я его не видела. Но добром, к сожалению, вспоминать не могу, так как его полная бездуховность, трусость, мстительность проявились еще в годы, когда дядя после снятия стал работать директором совхоза в селе на границе с Турцией.

Дядя был серьезно болен – удален желчный пузырь, остались хронические боли поджелудочной железы после неудачной операции, сахарный диабет. Внимания на свое здоровье он не обращал, за диетой строго следила жена, поездки в день два раза в открытом газике ухудшали здоровье, но увлечен он был очень – у меня сохранились карты совхоза, записи, проекты. Он провел туда за время работы хорошую дорогу для вывоза готовой продукции. Совхоз занял первое место во всесоюзном соревновании, был отмечен переходящим знаменем (отличие того времени!). Успех (естественный) совхоза – участка крошечного после многолетнего опыта государственной работы – вызвал раздражение руководства республики, в результате был снят с работы министр сельского хозяйства республики Енок Казарян (будто бы своим успехом Арутинов обязан ему). Совхоз после ухода дяди перестал существовать.

Дядю в 1955 году вызвали в Москву для новой проверки в комиссию партконтроля. Кстати, в Москве после очередного допроса в комиссии (кажется, у Шкирятова) дядя сказал мне: «Вот в такой день твой отец покончил с собой». Опять за дядей не нашли грехов. Отпустили. 29 ноября, в День советской Армении, который тогда считался праздником, на лестнице в двухкомнатную квартиру дяди в Ереване стояла очередь знакомых и незнакомых людей, пришедших чокнуться с ним рюмкой. Звонила из Москвы, и он сказал: «Нам, наверное, придется уехать из Армении». Бывая в Москве, он привозил мне план их маленькой квартирки, которую с любовью и уютом, как всегда, для него создавала тетя. Уехать пришлось. Практичностью Арутинов никогда не отличался, позвонил брату в Тбилиси, попросил найти кого-либо, кто хочет обменять две комнаты в Тбилиси на Ереван. Желающий нашелся, они собрали вещи с помощью моих друзей и сотрудников совхоза и переехали в Тбилиси по указанному адресу на улице Энгельса. Две комнаты на первом этаже старого дома оказались частью в прошлом большой квартиры, двери коридора выходили на длинный открытый балкон, опоясывающий П-образный дом со двора; в конце балкона были общий туалет с умывальником и общая кухня.

Первый год прошел трудно, работу найти Арутинов не смог, всюду отказывали, а В. Мжаванадзе – тогда первый секретарь ЦК партии Грузии – честно признался: «Боюсь гнева Хрущева». Бытовые неудобства родные терпели. Летом я их отправила в Сочи в санаторий ВЦСПС, а за это время в квартире верная Марго начала ремонт. Помогала мама. По нашей просьбе горсовет (им тогда руководил М. Георгадзе, в будущем секретарь Президиума Верховного Совета СССР) разрешил выделить на лестничной клетке кусок для ванной и туалета, которые соприкасались со спальней, в коридоре вставили двери и сделали свою кухню, материалы по государственной цене помог достать горсовет. Вернулись родные в квартирку, где была привычная атмосфера разумного уюта: много книг (полки сделали из досок ящиков, в которых везли вещи из Еревана), как всегда, белая крахмальная скатерть и салфетки – все чисто, обжито. Однако работы так и не было.

Жить им становилось все труднее – продавали вещи: бурку, теплый, подбитый овчиной казакин, в котором дядя ездил зимой в районы. Жили очень экономно, но привычно: на еду и раньше никогда много не тратили. Несколько месяцев назад я стала посылать из Москвы деньги, муж мой был уже полковником. Дядю сразил тяжелый инфаркт, в Тбилиси он лежал долго в больнице. Я приехала, когда его продолжали частно лечить дома – ежедневные уколы строфантина не оставили живого кусочка на венах. Болели руки. Вечерами ласково поглаживала кисти его рук, смазывая пальцы китайским пчелиным ядом. Он радовался и говорил: «Я так спокойно засыпаю, то ли эта мазь помогает, то ли твои ласковые пальцы». Ноги отекали у дяди все больше, увеличивалась сердечная недостаточность.

Вернувшись в Москву, говорила со свекром, просила совета, надеясь, что разрешат хотя бы пенсию по инвалидности (дяде было пятьдесят пять лет). Он резко отмахнулся от меня: «Неужели не понимаешь? Я не могу ничего сделать, Хрущев против Арутинова». Тогда я обратилась в комиссию по персональным пенсиям. По-моему, ею руководил некто Мурашов. Так как официально дядя был членом партии с 1919 года – тогда это называлось дореволюционный стаж, всю жизнь работал по партийным поручениям, имел четыре ордена Ленина и был снят с должности с банальной резолюцией – за неправильный подбор кадров, то он формально имел все права на пенсию, не имея работы и будучи тяжелобольным. Долго шли мои переговоры с комиссией по пенсиям, это была, видно, для них тягостная проблема. Но в конце концов в середине 1957 года пенсию определили по самой низкой шкале – сто рублей, в то время как у члена партии самая низкая пенсия была сто двадцать рублей.

Летом я привезла дядю в Москву лечиться – ходить он не мог, отекли ноги. На аэродроме у самолета его ждала санитарная машина. В Кремлевской больнице на улице Грановского дядю привели в течение месяца в лучшую форму – он стал ходить. А в это время я встретила Е.А. Фурцеву, тогда она была секретарем ЦК партии, кандидатом в члены Президиума ЦК. Мы сидели рядом на футболе, и Екатерина Алексеевна меня спросила, как и где Арутинов. Я ответила, что он не может получить работу, серьезно болел, сейчас поправляется, но впереди снова тупик – работы нет. Она возмутилась, сказала, что это безобразие, и пообещала помочь. На другой день я была у нее в кабинете на Старой площади, она пошла к Суслову, не знаю, как она убедила его обойти Хрущева. Во всяком случае, по распоряжению Суслова, в сентябре дядя получил назначение заведующим отделом Госплана Грузии. Счастливый, еще не полностью оправившись от болезни, он вышел на работу. В начале ноября в Тбилиси был тяжкий грипп, дядя им заболел. 7 ноября, в день его рождения, утром он был без сознания, днем пришел в себя, 8-го снова потерял сознание и 9 ноября 1957 года в пятьдесят семь лет, его не стало.

Ко дню рождения друзья его юности из Кахетии прислали вино, фрукты – они любили его, знали о долгой болезни и о том, что наконец есть работа, которую он так долго ждал.

Хоронил дядю весь город – Арутинова помнили в Тбилиси. На венке от тети была скупая надпись: «Грише от Нины». Я в это время с мужем была в Египте – в туристической поездке. Позже я тетю хотела увезти в Москву. Она обещала приехать через шесть месяцев, мы часто виделись – я навещала ее в течение шести месяцев раза три-четыре. О нем мы говорить не могли, это было выше человеческих сил. Через шесть месяцев в мае я позвонила ей, что лечу за ней в Тбилиси и утром буду, она сказала, что приготовит мне на завтрак яичницу с помидорами. Жила она тогда не одна, к ней приехала из Еревана после смерти дяди наша бывшая домработница Даша, преданная семье и сроднившаяся с нами за долгие годы. Я прилетела. Даша ждала меня на аэродроме и сказала, что ночью тети не стало, она заснула и не проснулась. Ей было пятьдесят два года.

Так кончилась еще одна эпоха в моей жизни. Были похороны, трудные поминки, хлопоты, много мелкого, противного, было и человеческое, высокое. Три месяца занималась делами и разрыдалась по-настоящему, когда осталась одна в пустой квартире, только я и кровать, покрытая белым покрывалом с белой кружевной накидкой на подушке.

Рыдала над тем, что ушли дорогие мне люди, что разрушен дом юности. Рыдала от предчувствия своего будущего одиночества. Рыдала, прощаясь навсегда со взаимопониманием – главным стержнем моей жизни с родными.

Когда в 1965 году приехала в Армению после долгого отсутствия – семь лет! – возобновились мои старые дружеские связи, появились новые друзья. Начала приезжать чаще. Как-то меня пригласили за город на шашлык. Не помню, кто стал инициатором прогулки, но были там моя подруга детства Эмма Кананова, тогда редактор молодежной газеты, и знакомый со школьных лет художник Саркис Мурадян (в юности он был увлечен мной, каждый день шел сзади меня в школу и обратно, но никогда не заговаривал, просто несколько лет молча сопровождал меня со своим другом). Нас познакомили официально в день поездки на шашлык через двадцать лет. Он волновался, потом рассказывал мне, что боялся, вдруг я окажусь совсем не той, которую он себе придумал в школе. Наша дружба окрепла – мой портрет его кисти хранится у моего сына. Был кто-то еще, не помню, и друг Саркиса, а главное, самый талантливый поэт Армении, как уже тогда было ясно, Паруйр Севак. Поехал он ради Саркиса, составить ему компанию, и с холодным недоверием смотрел на меня. Мы тогда с ним не говорили. Чудный день в саду Аштарака кончился, наступали сумерки. Мы собирались вернуться в Ереван. У нас были две машины, одна – Эммы, из редакции, а другая – чья-то личная. Шоферы сели в машины, компания тоже встала, собирая вещи, шампуры, кастрюли. Я увидела оставленные осколки бутылок в бочке с водой около дерева, которой, видно, пользовались крестьяне, вытащила осколки из воды, завернула в газету и взяла с собой, на земле валялись куски хлеба, их подняла и положила на ветку дерева. Пошла к машине. Паруйр неожиданно подошел ко мне и сказал: «Я тебя не принял сначала, не люблю громкие партийные фамилии, но сейчас я тебя понял. Будем дружить?».

Никогда мне не забыть тех лет дружбы с Паруйром Севаком, удивительным человеком, великим поэтом. Полнота общения, разговоров, мыслей, искренней теплоты. Этой дружбой моя жизнь была освещена несколько лет. В Москве в зимний серый день, когда душа, замерзая, шептала:

И есть гнездо.

Но на березе тоненькой,

И ветер с силой, северный, безжалостный.

Опоры чувство отгоняет прочь.

Приезжал Паруйр из Еревана, клал на стол армянский хлеб и сыр, и дом становился Домом. Могучий и хрупкий, беззащитный и добрый, стойкий и бесстрашный, Паруйр помогал мне жить дальше.

Я рожден, чтоб светить

Фонарем сквозь метельную муть.

И упасть в полный рост.

Преграждая отчаянью путь...

Паруйр Севак

Моя жизнь в Кремле

С 1950 года моя жизнь резко изменилась. Я вышла замуж и переехала в Москву.

Мой дядя с 1946 года часто по служебным делам бывал в Москве. Если поездка совпадала с каникулами, то мы с тетей ездили вместе с ним. По служебному положению он имел право пользоваться салон-вагоном (самолетами тогда почти не летали). Это был трофейный немецкий вагон, отделанный внутри белым деревом. Пользовался им дядя только в служебных целях, никто ничего бы не сказал, если бы ездили одни мы, члены семьи, но у нас очень четко разделялось государственное и личное.

Когда мы с дядей приезжали в Москву, нас обычно приглашал на дачу А.И. Микоян, тогда член Политбюро. Я и тетя знали его по Еревану, когда он приезжал в связи с выборами в Верховный Совет – депутатом от Армении. Анастас Иванович останавливался в нашем доме – тогда гостевых резиденций для руководства не было (появились они только при Хрущеве), и эту роль выполняла квартира первого секретаря. У нас было пять комнат, одна из них – гостевая, там обычно останавливались высокие гости из Москвы: Микоян, Косыгин, Толбухин, Тюленев и другие.

Семья Микояна была большая, много молодежи, всегда приходили гости, смотрели зарубежные фильмы, играли в бильярд.

У Анастаса Ивановича и его жены Ашхен Лазаревны было пятеро сыновей. Один, Володя, погиб во время войны под Сталинградом в воздушном бою. Старший, Степан -летчик-испытатель, авиаинженер, – уже был женат. Третий, Алеша – военный летчик-истребитель, – служил в армии в Кубинке и учился в Военно-воздушной академии в Монино, в Академии имени Жуковского учился четвертый сын – Вано, пятый, Серго, – в Институте международных отношений.

С Алешей мы симпатизировали друг другу. Он приходил к нам в гостевую квартиру в Армянском переулке при постпредстве Армении, где останавливался дядя. Мне нравились и его внешность, и обаяние, и молодцеватая выправка летчика, но я не показывала вида, тем более что слышала о какой-то любовной его связи. Как же я обрадовалась, когда он неожиданно позвонил мне в Ереван, затем стал звонить каждый вечер, говорил, что думает обо мне, хочет видеть. В августе 1950 года Алеша приехал в Ереван к своим родственникам, пришел к нам, признался в своем чувстве ко мне и просил меня выйти за него замуж.

Я была счастлива, но принять решение не могла: беспокоило то, что пришлось бы жить далеко от родного дома, да и смущали слухи о многочисленных увлечениях Алеши.

Это пугало и мою тетю. Но она не хотела мне мешать и навязывать свое мнение. Тетя говорила: «Ты должна решать сама. Он может измениться».

Мне было двадцать лет, а ему двадцать четыре. Всю осень, до ноября, он звонил регулярно, уговаривая меня стать его женой. В ноябре Алеша снова приехал, его обаяние притягивало, завораживало, он становился мне невероятно родным, не хотелось думать о плохом, и в ноябре 1950 года мы вместе отправились в Москву. По дороге заехали в Сухуми, где отдыхал Анастас Иванович, там и поженились. Кстати, уже в Кремле как-то вечером звонила в Ереван, тогда разговор заказывали через телефонистку, назвала ереванский номер, и девушка, узнав мой голос, спросила: «Вас все же уговорили?».

Лет шесть мы жили очень счастливо, у нас родился сын, мы с Алешей назвали его в честь Анастаса Ивановича – это было большой радостью для деда – Анастасом, потом родилась дочь Нина. Не было ни облачка в наших отношениях. Мы жили в авиационных гарнизонах и в Москве, много путешествовали во время отпусков, счастливыми были поездки вокруг Европы на корабле, в Египет, по странам Европы, казалось, так будет всегда. Но об этом позже.

В автобиографии Алексей, в частности, так писал о себе:

«В 1933 году я поступил учиться в Московскую опытно-показательную среднюю школу № 32 имени Лепешинского, восемь классов которой окончил в мае 1941 г., перед началом Великой Отечественной войны. За время учебы в школе я увлекался многими видами спорта.

Очень любил животных, особенно собак, две собаки воспитал для пограничной службы.

В 1940 г. осенью я поступил в автошколу Кировского района Москвы и окончил ее на «отлично», в мае 1941 г. получил удостоверение на право вождения, несмотря на свои 15 лет...

Примерно с 12-13 лет я твердо задумал стать морским летчиком. Авторитетом и восхищением для меня были летчики, которые спасли челюскинцев, а среди них особое место занимал морской летчик М.Т. Слепнев. Огромное место в моей жизни занимали и занимают даже сейчас В.П. Чкалов, А.К. Серов, а также А.И. Покрышкин и И.Н. Кожедуб.

Мое желание быть летчиком укрепилось особенно, когда мой дядя Микоян Артем Иванович стал авиаконструктором, а мои старшие товарищи и братья – Василий Сталин, братья Ярославские, мой брат Степан – уже до войны начали учиться в летных школах и стали летчиками.

Когда в июне 1941 г. началась война, у меня были летние каникулы, после окончания 8-го класса я проводил их на даче под Москвой. На наших глазах проходили все налеты гитлеровских самолетов на Москву.

1 сентября 1941 г. я пришел в школу, но учеба в московской школе была прекращена. Меня послали в Рязанскую область в качестве бригадира (бригада 16 мальчиков) собирать урожай хлеба картофеля, сена и соломы под городом Зарайском в деревне Болотня.

За 45 суток работы наша бригада перевыполнила план работ в 1,5 раза и по возвращении была награждена райкомом ВЛКСМ Фрунзенского района фотоаппаратом ФЭД, который мы тут же сдали в фонд обороны страны.

В конце октября наша семья без отца, который из Москвы не выезжал, эвакуировалась в город Куйбышев, где я в мае 1942 г. окончил 9-й класс средней школы. В июне мы приехали в Москву, но я не мог сидеть дома без дела и пошел работать авиамехаником на авиазавод, где проработал 3 месяца.

1 сентября я поступил в Московскую среднюю школу № 85, в 10-й «б» класс, но 19 сентября в своем первом воздушном бою, сбив 2 фашистских «юнкерса», погиб смертью храбрых мой брат Володя. Я не мог дальше спокойно учиться и с разрешения отца стал сдавать экзамены за 10-й класс экстерном. К ноябрьскому празднику 1942 г. я принес домой отцу аттестат средней школы и получил разрешение учиться в летной школе на летчика-истребителя.

Свое первоначальное обучение полетам я закончил в городе Люберцы (под Москвой). В феврале 1943 г. я был направлен в город Вязники в летную школу, где 23 февраля принял военную присягу и стал летать на боевых истребителях Ил-16 и Як-3.

В августе 1943 г. я был выпущен из летной школы младшим лейтенантом и направлен в 12 гв. ИАП 1-й Воздушной Армии ПВО страны.

Наш 12 гв. ИАП был активным участником битвы за Белоруссию под названием «Багратион». Это было серьезное испытание для всего личного состава нашего полка, которое мы выдержали с честью. При завершении операции «Багратион» на подходе к Польской границе в одном из воздушных боев я сбил фашистский самолет, но в этом бою и мой самолет был подбит. Я попытался посадить его на свой аэродром, но посадка оказалась неудачной из-за поврежденного шасси (колеса), и я был сильно ранен. В госпитале я лечился более двух месяцев и, как говорят врачи, спасла меня тогда только молодость и отличное здоровье (мне тогда было 18 лет).

В январе 1945 г. я уже был снова в своем боевом полку и со своими боевыми друзьями продолжал бить ненавистного врага до полной победы.

За время войны мой брат Степан и я были неоднократно награждены боевыми орденами Боевого Красного Знамени и Красной Звезды.

Сразу по окончании Великой Отечественной войны я, будучи лейтенантом в должности командира звена, в возрасте 19 лет поступил учиться в Военно-воздушную академию командно-штурманского состава ВВС (теперь им. Ю.А. Гагарина) и в мае 1949 года окончил ее в звании капитана. Сначала было трудно перестроиться с фронта на учебу, но потом учился хорошо.

В 1949 г. по окончании академии я был назначен зам. командира истребительного авиаполка и вместе с другими немногими летчиками стал одним из первых освоивших самолет моего дяди А.И. Микояна МиГ-15.

На реактивном самолете-истребителе начал летать с 1947 г. (Як-15 и Як-17). Летал на сложные задания в сложных метеусловиях. Летал также на парады над Москвой и над аэродромом Тушино в дни празднования Дня Воздушного флота СССР. Всего провел с 1948 по 1954 г. 12 парадов и из них в десяти был ведущим парадной колонны. За это получил ряд благодарностей от высшего командования, от правительства и лично от т. Сталина И.В., был награжден за освоение новой авиационной техники еще одним орденом Красной Звезды...».

Итак, Москва, 1950 год, декабрь. Кремль. Меня пугала предстоящая жизнь в семье Микояна в Кремле. В 50-е годы, как и сейчас, там была резиденция советского правительства. Некоторые члены Политбюро имели квартиры в Кремле еще с 20-х годов.

Там жили Молотов, Каганович, Ворошилов, Андреев, Микоян, была квартира Сталина, в Кремле остались жить вдовы Серго Орджоникидзе и Дзержинского, мать жены Сталина.

Кремль был совершенно безлюдным. У въезда в арку Боровицких ворот (у Каменного моста) стояла охрана из офицеров особого, 9-го управления КГБ. Одеты они были зимой в хорошо сшитые светлые короткие дубленки; рослые, молодцеватые офицеры выглядели всегда подтянутыми. В Кремль без остановки въезжали машины только членов Политбюро. Если ехали члены семьи, даже живущие там, водитель останавливался справа около арки, охрана проверяла документы, звонила старшему дежурному, и машину после зеленого света и звонка пропускали дальше. Улица, на которой жили члены Политбюро, называлась Коммунистической и шла влево от ворот вдоль Большого Кремлевского дворца. Все постройки были XVI-XIX веков. Многие внутри переделаны под гаражи, вход в них был через арки и внутренние дворики, там же находились медпункт, парикмахерская, прачечная и разные хозяйственные помещения.

Дом, в котором располагались квартиры Молотова и Микояна, стоял по правую сторону улицы. Его теперь снесли, хотя это была прекрасная трехэтажная постройка XIX века. Сейчас на этом месте находится Дворец съездов. А часть дома в начале улицы сохранили – там какое-то время жил Ленин.

У входа в жилой подъезд изнутри стояла снова охрана, члены семей, живущих в Кремле, имели особые пропуска – небольшие темно-вишневые книжечки с фотографией, полным именем, на гербовой бумаге, с подписью коменданта Кремля. На обложке были тисненые буквы «Кремль». Охрана знала всех в лицо и по именам – в нашем подъезде жил на последнем, третьем этаже один Молотов, на втором – наша семья. Охранники отдавали честь, каждый раз тщательно проверяли пропуск, сверяли фотографию и вежливо возвращали, называя по имени и отчеству. Следующая охрана на этаже, и вся процедура повторялась. Рядом с лестницей был добротный красивый лифт.

Старинные мраморные лестницы покрывали красные ковровые дорожки с желтыми цветами по краям. Такие кремлевские дорожки можно было увидеть только в правительственных зданиях.

Семья Микояна занимала квартиру из восьми комнат. Вместе с родителями здесь жили два сына с женами и племянник. Длинный коридор, по левую и правую стороны – комнаты. Стены комнат всюду были обшиты на три четверти деревом, дом отапливался, кроме парового отопления, старинными большими стенными кафельными печами. Дубовая мебель, естественно государственная, с жестяными номерками, покрытая белыми чехлами. Казенно и неуютно. В этой квартире Микояны стали жить после женитьбы сыновей. Предыдущая квартира такой же планировки была рядом, несколько меньше по размеру.

Мы жили, как на острове, но остров не был экзотически роскошным, а, скорее, походил на комфортабельную молчаливую тюрьму, отгороженную крепостной стеной из красного кирпича. Безлюдные улицы и площади внутри Кремля. Причудливые постройки, множество незаметных внутренних двориков, Потешный дворец с яркой крышей величественный Успенский собор, белая колокольня Ивана Великого, громадный Царь-колокол... Как в сказке, в которой злой волшебник заколдовал дворец и все живущие в нем заснули навечно. В Кремле редко можно было увидеть проезжающую машину, охрана также была не видна снаружи зданий. Ощущение таинственности и постоянного напряжения не спадало.

Семьи живущих в Кремле членов правительства в эти годы уже не тянулись к общению друг с другом. Выезжали в город на машине сразу от подъезда и так же возвращались.

В одном из небольших строений, со стороны внутреннего дворика, располагалась квартира вдовы Ф.Э. Дзержинского Софьи Сигизмундовны. Мы часто с ней виделись, когда она выходила на прогулку, а я гуляла с ребенком.

Железный Феликс. Я знала о нем только по книгам советского времени, в которых он выглядел сильным и честным, преданным идее коммунизма. Знала его роль в создании воспитательных колоний для беспризорных. Софья Сигизмундовна, как большинство жен революционеров первого поколения, была подругой-единомышленницей Дзержинского.

Интеллигентная, образованная, ни мещанства, ни суетливости как во внешнем облике, так и в манере поведения. Софья Сигизмундовна не отличалась эмоциональностью. Суховатая, строгая, подтянутая. Женщин с дореволюционным партийным стажем объединяла внутренняя дисциплина, обязательность, я таких встречала часто.