Текст книги "Своими глазами с любовью и печалью..."

Автор книги: Нами Микоян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

Софья Сигизмундовна жила одна, а сын Ясек с женой Любой – на Серафимовича, 2. Была Софья Сигизмундовна уже пожилой, но энергичной женщиной. Рассказывала о дореволюционном прошлом. Мы делали несколько кругов от стены до стены, она строго, нравоучительно излагала свои мысли о том, что девушку с юности надо приучить к труду, вести домашнее хозяйство и т.д. В дом к нам она не заходила, жила размеренной замкнутой жизнью, с моей свекровью они встречались на партсобраниях и беседовали по дороге обратно. Ее навещала жена сына, которая соединяла приходы к ней с посещением и семьи Микояна. Общительная, милая русская женщина, она приносила воздух из-за стен Кремля. Муж ее через несколько лет скончался неожиданно, пытался передвинуть у себя в квартире шкаф и умер в одночасье от инфаркта.

Мы гуляли в одно и то же время, если можно назвать гулянием это многократное движение – туда-обратно по дорожке замкнутого дворика. С одной стороны ограждала внутренняя стена нашего жилого дома с подъездами, кое-где с арками на Коммунистическую улицу (в них, естественно, стояла охрана), а с другой стороны дворика находились старинные двухэтажные постройки. В одной и была квартира Софьи Сигизмундовны, рядом с квартирами коменданта Кремля и тещи Сталина, о чем я узнала совсем недавно.

В среднем здании, стоявшем напротив наших окон, на первом этаже работала прачечная, где стирали и гладили по старинке, руками, сдержанные, молчаливые девушки, в чьих документах значились военные звания. Номер на нашем белье был 4, цифра в углу простыни, вышитая красными нитками мулине, эти нитки не теряли цвета.

Парторганизация, куда входили мы, не работавшие члены партии из семей, живущих в Кремле, включала также сотрудников прачечной, горничных, обслуживающих дома, и несколько офицеров. Моя свекровь очень бережно относилась к партбилету, он лежал в конверте в ее спальне, в ящике туалетного столика. Она волновалась и нервничала перед собранием, готовилась заранее – это было ее единственное общественное дело, единственная связь с миром.

Вячеслав Михайлович Молотов, председатель Совета Министров СССР, чья квартира была над нашей, жил один. Дочь вышла замуж и предпочитала жить в городе. А жена его, Полина Жемчужина, организатор ТЭЖЭ, была арестована по распоряжению Сталина и сидела вначале в тюрьме на Лубянке, а потом ее выслали то ли в Среднюю Азию, то ли во Владимир. Сталин наказал ее, кажется, за вмешательство в хлопоты группы евреев во главе с Голдой Меир (будущей главой Израиля) о перемещении Еврейской области из Биробиджана в Крым. Молотов вынужден был с этим решением Сталина смириться. Мы с соседом сверху никогда не встречались.

Через Коммунистическую улицу, напротив нас, жили вдова и дочь Серго Орджоникидзе, государственного деятеля, покончившего с собой в 30-е годы, что тогда скрывалось.

Временами Зинаида Гавриловна была говорливой и нервной. Но в основном ее отличали внешняя собранность, сдержанность, скромность. В Кремле она занимала небольшую квартиру, сразу после Троицких ворот направо, на втором этаже. Все в ее доме напоминало о муже.

Дочь вышла замуж. Еще с 1946 года я хорошо знала ее избранника, молодого «Молчалина», который окончил элитарный Институт международных отношений и искал невесту с именем. Жил он с родителями около Каменного моста. То ухаживал за дочерью маршала Баграмяна, то еще за кем-то, наконец, нашел Этери. В доме тещи он себя вел, со слов Зинаиды Гавриловны, хамовато. У нее на кремлевской дубовой стенной вешалке в коридоре всегда висело пальто мужа, также не занятым она оставляла его стул за обеденным столом, но Шура, муж дочери, не считался с этой прихотью старой женщины, они ссорились. Зинаида Гавриловна часто звонила моей свекрови, жаловалась.

Потом дочь с мужем перешли в отдельную четырехкомнатную квартиру на Серафимовича. Позже они развелись, своему сыну при рождении дали фамилию Орджоникидзе, У Этери от следующего брака также был сын, фамилию ему при рождении, дали деда.

А первый муж Этери, профессор МГИМО, менял выгодных жен и остановился на своей студентке – дочери тогдашнего министра иностранных дел Громыко. После чего его карьера резко пошла вверх. Он был незлым человеком, и все сыновья его бывших жен, даже от других мужей, благодаря ему, получили хорошие должности, квартиры – все то, что к тому времени уже стало нормой в стране: приспособленчество, использование служебного положения в личных целях, все то, что так раздражало Зинаиду Гавриловну в зяте.

В Кремле наш двор упирался в торец – продолжение дома, на первом этаже которого помещалась парикмахерская для сотрудников Кремля высшего ранга, и мы тоже пользовались ею. Было там стерильно чисто, просторно. Несколько мастеров в белом, зеркала над умывальниками, ничего лишнего, флаконы с «Красной Москвой», на столиках газеты. Обслуживание было бесплатным.

Один из парикмахеров – Фима, Ефим Фокиевич Панкратьев, перед войной был призван в армию с Урала, служил курсантом в Кремлевском училище, стал офицером, военную форму не носил, так как работа его была как бы гражданской. После работы в Кремле его пригласил к себе А.И. Микоян, и Фима числился в его охране. Фима, кроме своей основной профессии, увлекался фотографией, и почти все наши семейные любительские снимки дело его рук. После Микояна он работал у очередного, не оставившего заметного следа председателя Верховного Совета Н. Подгорного. Фима с любовью вспоминает Анастаса Ивановича, ценит его внимательность к людям, работавшим в обслуге. «Как приду стричь, Анастас Иванович каждый раз говорит девушкам: «А Фима ел? Вначале покормите Фиму». Пока я его брил и стриг, он читал газеты. Хороший был человек, мудрый, вежливый. Я часто вижу его во сне».

Надо отдать должное – почти все чекисты, работавшие в охране Анастаса Ивановича, остались по-человечески ему преданными. Приходят в годовщину смерти на его могилу. Часто звонят. Бывают у меня. Рассказывают о нем по-доброму. С теплотой вспоминает его и личный врач Клавдия Петровна.

Кремль и все, что связано с ним, обслуживалось 9-м управлением КГБ. Интерьеры типовые: деревянные дубовые панели, одинаковые красные с желтыми цветами по краям ковровые дорожки, плотные коричневатые шелковые шторы на окнах, дубовая мебель, чаще всего сделанная на московской мебельной фабрике «Люкс». Люстры – деревянные с плафонами. Нигде никакой роскоши – только самое необходимое. Комфорт проявлялся в аккуратной уборке, чистом белье, для всего имелось свое место – газетный столик, столик для телефона, шкафчик для обуви и прочего. Книги в так называемых шведских шкафах, хорошо пригнанные белые двери комнат, в ванных мыло всегда свежее, но наше, советское, без душистого аромата. В кухне вытяжка в форточке. Ничто не радовало глаз особой красотой или подчеркнутым уютом. Только порядок. Строго, чисто. Каждый день одно и тоже.

В 50-е годы в кремлевской квартире еще топили дровами печи. Рано утром девушки приносили мелко напиленные аккуратные поленья дров и разжигали в коридоре большие белые кафельные печи с медными дверцами и задвижками. Этого тепла хватало на сутки. Печи так и остались, когда установили паровое отопление. Не могу забыть, как наш дом безжалостно ломали чугунной бабой, разбивая дубовые деревянные панели и кафель ванных, когда мы уезжали из Кремля и там уже было задумано строительство Дворца съездов.

Надо сказать, что бережливость у государственных служащих была своеобразной. Насколько аккуратно относилась к казенным вещам в квартире моя свекровь и требовала того же от убиравших квартиру девушек, настолько безжалостно уничтожалось все это, когда уже кончало свою службу. Из служащих никто ничего не имел права уносить, да и членам семьи не пришло бы в голову что-то взять из Кремля. Правда, помню, как один из братьев мужа узнав, что дом будут ломать, а вместе с ним все оборудование, просил коменданта разрешить взять или купить дубовую обшивку хотя бы одной комнаты, но получил резкий ответ, что приказано уничтожить все. Приказы шли от руководства Девятки, спецохраны.

Много позже, в 80-е годы, как-то пришла во Дворец съездов со служебного входа – у знакомого директора продуктового хозяйства Дворца я иногда покупала продукты, которые были, конечно, лучше, чем в городе, и хорошего ассортимента. Сидела около выхода в вестибюле и ждала свой сверток. В это время рабочие вынесли дубовую деревянную этажерку и бросили ее в мусорный ящик. Я поразилась вслух, а вахтер сказал: «Ненужное приказано выбрасывать, главное – не дать людям, чтоб не пользовались казенным». Это был уже 85-й год, а дух остался старый. Законы 9-го управления.

Возвращаясь в 1950-е годы, вспоминаю небольшой магазинчик военторга на территории «Арсенала» – это влево от Троицких ворот, в доме, опоясывающем Александровский сад одной стороной, а другой стороной смотрящем на Кремль, напротив главного здания, где находились квартира Сталина, его кабинет и кабинеты руководителей государства. В этом «Арсенале» жили все солдаты и офицеры, приписанные к Кремлю. Так вот там, сразу от входа в арку, направо, помещался однокомнатный магазинчик. Директором и продавцом был некто Борисов, мужчина с хорошей военной выправкой. Очень редко мы тоже туда ходили. Так как в городе в 50-е годы было очень худо с товарами, одевались мы в ателье, еще не появилась двухсотая секция ГУМа, где при Хрущеве был создан рай для семей правительства и высших чиновников. Никакими торговыми базами и складами семья Микоянов не пользовалась, думаю, так же жили и другие члены правительства. (Я ничего не знаю о быте семьи Берии, в особняке на Никитской, закрытом для всех, думаю, он был гораздо менее аскетичным, чем кремлевский.)

В упомянутом закутке военторга продавались валенки, мыло, трикотажное белье, чулки, носки, одеколон, иногда шерстяные кофточки – большая редкость в то время. Как-то там появилась красивая, гладкая ткань на платье, и я купила три отреза – черный, синий и коричневый в подарок маме, тете и Марго. Они долго носили платья из этой ткани.

Атмосфера семьи, общая напряженность постепенно повлияли на мой характер. С тех пор как я начала жить в Кремле, я перестала играть на рояле. Зажатость чувств, постоянное напряжение, стеснение незаметно оформились в робость, которая меня сопровождала все дальнейшие годы и стала перерастать в депрессию, состояние из которого позже я с трудом выбралась. Помню, в первые месяцы жизни в большой семье А.И. Микояна как-то в воскресенье, на даче, за обеденным столом, когда все обязательно должны были присутствовать, хозяин восторженно заговорил о певце Рашиде Бейбутове. Я, привыкшая дома в Ереване, спокойно участвовать за столом в разговорах заметила, что Бейбутов певец средний и не заслуживает такой высокой оценки. Наступила полная тишина, все смолкли. Анастас Иванович мне ничего не сказал. Когда мы вышли из-за стола, муж мне объяснил, что не соглашаться с отцом у них не принято, это большая дерзость. На другой день со мной строго говорила свекровь, напомнив, что Анастас Иванович не просто глава семьи, но и член Политбюро и при нем надо уметь молчать.

Сталин и члены Политбюро работали в здании, находившемся через площадь, ближе к стене, выходящей на Красную площадь. Там же была и квартира Сталина, но жил он недалеко от Москвы, на так называемой Ближней даче, в Волынском. До смерти жены квартира Сталина была в помещении Потешного дворца, со стороны Коммунистической улицы.

Семья Микояна жила скромно. Питание частично оплачивалось государством, остальное добавлялось из зарплаты всех сыновей, живущих с отцом. Никаких деликатесов за столом, хотя, конечно, имелись широкие возможности. Существовала специальная продуктовая база, обслуживающая членов правительства, где можно было заказать любой продукт, производящийся в СССР. Однако при Сталине, который сам отличался чрезвычайным аскетизмом в быту, его соратники старались не нарушать заведенных правил. Конечно, не было у женской половины семей ни дорогих украшений, ни иных предметов роскоши.

В одежде то же самое. Готовые платья хорошего качества тогда в СССР не продавались. Шили частные портные. Были ведомственные и обычные ателье мод. Самое «закрытое» и качественное – ателье КГБ на Кутузовском проспекте, так называемое Ателье Легнера. Легнер – личный портной Сталина, шил его знаменитые военизированные френчи. В этом ателье одевались некоторые женщины из семей членов правительства. Шила им одна из лучших портних Москвы Нина Матвеевна Гупало, мать журналиста Аджубея, будущего зятя Хрущева.

Жена Микояна – армянка из Тбилиси – была очень скромной в быту. Никаких драгоценностей, колец, серег и прочего у нее, конечно, не было. Педагог по профессии и дальняя родственница своего мужа, она была в 50-е годы уже много пережившей и больной женщиной. Гибель сына Владимира на фронте, постоянный страх во время войны за двух других сыновей, тоже летчиков, напряжение суровой жизни сталинской эпохи отразились на ней. Ашхен почти потеряла слух, ее мучила гипертония, жила она очень замкнуто, в основном на даче, ее постоянной болезненной заботой были чистота и порядок в доме. Новые вещи Ашхен Лазаревна шила редко, но вкус у нее был хороший. Когда при Хрущеве приехал в Москву Ричард Никсон (в то время вице-президент) с женой и организовали прием в честь его супруги, на котором присутствовали жены членов нового советского правительства, то среди этих пышнотелых дам из простонародья шестидесятилетняя Ашхен Микоян в элегантном черном костюме и маленькой черной шляпке – наряд от Нины Матвеевны еще с послевоенного времени – резко выделялась, фотография этой встречи была напечатана в журнале «Лайф».

В 30-е годы Ашхен Лазаревна ездила на теплоходе с мужем в США, куда его послал Сталин ознакомиться с торговлей и системой общественного питания. По возвращении Микоян организовал мясообрабатывающий завод в Москве, выпускавший готовые котлеты, их долго называли в народе «микояновскими», наладил массовое производство мороженого и многое другое.

Жена его также кое-что усвоила и переняла для быта семьи. Каждый костюм висел в шкафу в чехле, было увеличено на даче количество туалетных комнат и ванных при каждой спальне и прочие мелочи.

Семьи членов Политбюро жили в основном на дачах – там просторней и свободней. Внуков у Микояна было десять, и они все детство, как и их отцы, провели на прекрасной даче, принадлежавшей до революции нефтепромышленнику Зубалову, армянину, бежавшему от резни из Баку.

До середины 30-х годов жизнь в Кремле, в среде правительства, была совсем другой – свекровь рассказывала о постоянном общении, совместных обедах в выходные дни. Было оживленно и дружелюбно. Сталин с женой и детьми тогда жил рядом со всеми на Коммунистической улице.

О смерти Надежды Аллилуевой много написано, больше домыслов. Истоки трагедии – в сложных сплетениях ее характера, характера мужа и привходящих обстоятельствах. Надежда Аллилуева, жена Сталина, в 1932 году покончила с собой, оставив двух своих детей и пасынка. На Сталина ее смерть невероятно подействовала, как говорили, он стал мрачен и замкнут и еще более строг к окружению. Первые годы родственники жены были рядом, потом он совсем замкнулся. Никому ничего не прощал, а наказание было одно – тюрьма. Даже горячо любимого им брата первой жены, Алешу Сванидзе, который жил при нем, он приказал арестовать, когда Берия доложил, что Сванидзе завербован иностранной разведкой. Сталин сказал, чтоб его приговорили к расстрелу, но приговор в исполнение не приводили, а только пригрозили им. Однако Сванидзе ни в чем не признался. Его расстреляли. Сталин, узнав, заплакал, он был убежден в его виновности. Об этом рассказывал Микоян.

Жена Сванидзе тоже погибла, а несовершеннолетнего сына Джоника сослали, он вернулся при Хрущеве. Недолго был женат на дочери Сталина Светлане, но они не сошлись характерами, и Джоник ушел. Он был со странностями – последствия пережитого, но очень талантлив, известный ученый, доктор наук. У него была семья. Часто приезжал на дачу в гости к Микояну. Несколько лет назад умер.

В тюрьме сидели и члены семьи Аллилуевых: сестра покойной Надежды Анна и ее муж, дочь брата Павла Кира, ее мать Евгения.

Вокруг Сталина таких трагических судеб было немало. Во время войны младших сыновей Микояна арестовали втайне от отца сотрудники Берии. Дети пошли к реке и домой не вернулись. Охрана знала об этом, но не имела права говорить. Мать сходила с ума от ужаса, не понимая, куда делись дети. Сам Микоян узнал об этом поздно вечером, когда вернулся домой. Вмешаться он не мог. Детей держали на Лубянке, допрашивали, а потом отправили в ссылку в Ташкент.

Формальной причиной для ареста детей (младшему было двенадцать лет) послужила жалоба жены наркома Шахурина. Ее сын застрелил любимую девушку, дочь Уманского, назначенного послом в Мексику. Володя Шахурин настаивал на том, чтобы она не уезжала с родителями, а после убийства покончил с собой. (Уманские погибли в авиационной катастрофе в Латинской Америке.) После трагедии мать Володи, жена наркома Шахурина, нашла в вещах сына бумаги с планом «государственного переворота». Там были и имена детей Микояна, и племянника жены Сталина, Лени Барабанова (сын помощника Микояна) и других. Пистолет, из которого стрелял Володя, принадлежал кому-то из друзей Шахурина. Все это и стало причиной столь строгого наказания.

Сталин был беспощаден одинаково ко всем. Жену его старшего сына от первого брака Якова Джугашвили, который попал в плен к фашистам и был там расстрелян, сослали в соответствии с законом о недоверии к пленным и членам их семей.

Были арестованы и Морозовы – родители первого мужа Светланы Григория Морозова, отца ее сына. По-видимому, вокруг Сталина постоянно плелись нити интриг. Стоял ли во главе только Берия, все более отдаляя Сталина от всех, кто мог оказывать на него влияние, или причины в самой Системе – мне судить трудно.

Сталин был строг и, если узнавал о «прегрешениях», – наказывал. Министр сельского хозяйства Бенедиктов, позже посол в Югославии, в Индии увлекся молодой женщиной, она родила ему дочь, и он тщательно скрывал это. Сталин узнал, предложил в двадцать четыре часа или расстаться с возлюбленной, или жениться на ней, разойдясь с женой. Наказал он и министра путей сообщения Ковалева, узнав о лебедях в пруду на даче и о большой квартире, соединенной из двух, что было тогда нарушением норм жизни членов правительства. И Бенедиктов, и Ковалев – работники, высоко ценимые Сталиным.

Сравнительно скромным бытом отличалась и дочь Сталина Светлана. Она жила с двумя детьми в доме на улице Серафимовича, так называемом доме правительства, в небольших четырех комнатах, где было много книг и никакой роскоши. Для обычного советского человека четыре комнаты уже роскошь, но льгота для членов правительства существовала: на человека по комнате плюс одна общая.

В дни похорон Сталина в Москву вызвали руководителей всех республик. В их числе был мой дядя. Микоян, вернувшись с работы домой, послал за ним машину в гостиницу. Они сидели за большим столом в столовой. Была ночь. Вся семья спала, я осталась читать в соседней комнате, чтобы потом проводить дядю к машине. Сидели они три часа. Слышался только возбужденный голос Микояна, он рассказывал о том, о чем, по-видимому, никогда не говорил вслух: о своем истинном отношении к Сталину. Слов я не могла разобрать, но по интонации догадывалась. Дядя молчал.

Позже, когда Микоян постарел, он часто возвращался к теме Сталина, к своей работе рядом с ним, мысленно продолжая спорить, оправдываться, вспоминал первые годы, полные веры. Сталин навсегда связал своих соратников с собой.

Пока был жив Сталин – я имею в виду 50-е годы, – о нем ни в семье дяди, ни в семье Микояна не говорили – ни о его жизни, ни о поступках. Сталин никому не доверял до конца, кроме, может быть, Берии. Да и то в последний год жизни Сталин, кажется, начал подозревать и его. Не ясна до конца причина смерти Сталина. Однако, когда его хоронили, Берия, спускаясь с мавзолея, со слов Микояна, сказал: «Еще немного, и он дошел бы до меня». Возможно, что именно к нему и относился бессильный гнев умирающего Сталина, о котором рассказывала Светлана, когда после его смерти посетила семью Микояна.

Дворцовые интриги описаны в разных воспоминаниях о том времени, во многих – сплетни, но всюду отрывки впечатлений. К сожалению, я тоже могу поделиться только отдельными фактами, которые мне известны.

Сталин в 50-е годы жил очень замкнуто; его дочь Светлана, сын Василий – командующий Военно-воздушными силами Московского округа, внуки не могли к нему приехать без предварительного согласования с начальником охраны генералом Власиком. Сам Сталин редко проявлял желание общаться с детьми.

Василия я знала хорошо, так как мой муж, военный летчик, был с ним дружен. Когда мы познакомились, он был генералом авиации. Рос Василий без матери, охрана, окружение испортили его характер постоянным подхалимажем, лестью. Летчик он был храбрый, я знала об этом от генерала авиации В.П. Бобкова, в войну они служили в одном полку, об этом говорил и Алеша. Друзьям, которых он имел в большом количестве, Василий был верен. Кстати, когда погиб брат Алеши, Вася на своем самолете сделал надпись «За Володю».

Но так как все сходило безнаказанно, он много пил, был неразборчив в связях с женщинами. Вокруг него собирались самые разные люди. Отец о его образе жизни не знал. Однажды в начале 50-х годов, после авиационного праздника, Сталин, увидев сына навеселе, снял его с должности и отправил учиться в академию.

Кстати, вспоминаю такой случай. Перед моим замужеством у Алеши была какая-то любовная связь, которая очень возмущала его отца. Анастас Иванович требовал ее прекратить. Алеша не слушался, и однажды охрана отобрала у него пропуск, и вход в Кремль для него был закрыт. Только через несколько месяцев Вася Сталин взял на себя примирение Алеши с отцом, привез Алешу на дачу к отцу в своей машине.

Мы бывали у Василия на даче, которую он занимал как командующий Военно-воздушными силами Московского округа. Она находилась недалеко от Зубаловки, дачи его детства, вправо от Успенского шоссе, на берегу Москвы-реки. Жил он с двумя детьми от первого брака с Галей Бурдонской. Его вторая жена Катя Тимошенко, дочь маршала, жила с двумя больными детьми у родителей. Потом появилась знаменитая пловчиха Капитолина Васильева. С женами он вел себя грубо, то прогонял, то возвращал обратно.

У Васи на даче всегда было полно гостей, за столом много водки. Сам он почти ничего не ел, только пил. Большинство постоянных гостей старались угодить ему. Василий это понимал, но не осуждал, а откликался грубостью, издевкой в словах и в поступках. Не все хочется рассказывать.

После смерти Сталина, которую Василий тяжело переживал, он заезжал к нам с черной траурной повязкой на рукаве, оставшейся с похорон отца, он ее не снимал очень долго. Рассказывал, как его приглашали на прием Хрущев и Булганин, тогда министр обороны, предлагали работу на выбор, а он, издеваясь, ответил, что готов заменить на должности Булганина. С ними Василий разговаривать не хотел, многое о них знал, понимал их истинную цену, считал виновными в смерти отца, обвинял в лицемерии и предательстве. Несколько раз он хотел встретиться с иностранными журналистами. Закончилось все его арестом, а позже тяжелой болезнью и смертью в Казани, где его держали власти подальше от Москвы.

И о Василии, и о Светлане уже много написано и правды, и вымысла, когда-нибудь кто-то напишет об их судьбах, трагически сложившихся у каждого по-своему. Светлана меня очень притягивала, и я тоже писала о ней в газете «Совершенно секретно» после наших разговоров в Лондоне в 1993 году.

Светлана жила также отдельно от отца, к этому времени была дважды замужем и имела, двоих детей – сына и дочь. Ее день рождения 29 февраля, и в 1953 году, перед смертью Сталина (официально день его смерти 5 марта), она неоднократно пыталась с ним увидеться, но ей отказали, кажется, с ведома Берии.

Когда Сталин умирал, члены правительства собрались около него, Светлану привезли не сразу. Сталин не мог говорить, но взгляд его был ясный. В день похорон Светлана, заходившая в Кремль к Микоянам после Колонного зала, где лежал отец и куда стекались толпы народа, рассказывала, что перед смертью держала его руку и чувствовала его пожатие. Когда он увидел входящих членов Политбюро, его внезапно охватил гнев, он покраснел и на кого-то из них смотрел с ненавистью.

В официально объявленный день смерти Сталина к нашему подъезду на Коммунистической в Кремле вечером одна за другой подъехали машины, черные правительственные «ЗИСы» Берии, Маленкова и других. Я посмотрела в окно, так как шум машин на этой улице слышался редко. Микоян был дома. Гости шли к Молотову поздравить с возвращением жены, которую привезли домой днем из ссылки. Мне об этом сказала горничная. Я передала Анастасу Ивановичу. Он явно насторожился, что коллеги его обошли, поскольку о возвращении Жемчужиной не знал.

Сталин читал почти все, что издавалось в стране, сам проверял решения о Сталинских премиях, присуждавшихся за лучшие произведения науки, литературы и искусства, о литературе иногда обменивался впечатлениями с дочерью, получившей прекрасное образование.

Большое значение он придавал авиации и любил ее. При нем состоялись рекордные беспосадочные перелеты в США, полеты на Северный полюс и т.д. Он опекал летчиков – Чкалова, Серова. Кроме ежегодных праздников, парадов авиации на аэродроме в Тушино под Москвой, где Сталин обязательно бывал вместе с другими членами правительства, отдельная трибуна была отведена для членов семей, министров и других приглашенных. Также большие авиапарады происходили на Красной площади 1 мая и 7 ноября. Правительство стояло на мавзолее, а на трибуне рядом члены семей и другие гости – все по раз и навсегда заведенному порядку. Мой муж обычно вел колонну истребителей «МиГ» над Красной Площадью. Шли они в любую погоду, так как бесстрашие, которое отличало командующего авиационным парадом Василия Сталина, было свойственно всем участникам парада.

Сталин любил кино – без его разрешения ни один фильм не попадал на экраны страны. Тогда в год выпускалось несколько картин. В Кремле был кинозал в галерее, аркой соединяющей на Коммунистической улице Большой Кремлевский дворец с постройкой на другой стороне улицы, где члены правительства смотрели фильмы. Мы об этом узнавали по освещенным окнам этой части дворца. То, что не нравилось Сталину, на экраны не выходило.

Сталин обязательно посещал премьеры в Большом театре и концерты в честь партийных праздников, проходившие там же. Сидел он в левой от сцены ложе, несколько в глубине. Там присутствовали только члены Политбюро, жены находились в зале. В театре в такие дни был узкий круг зрителей – члены семей правительства, министры, видные деятели культуры, маршалы. Охранялся театр в это время особенно строго, билеты с паспортами проверялись у входа в театр и у входа в зал, где охрана в штатском заполняла основные места. В антрактах в комнаты за ложей правительства приносили чай, печенье, конфеты, фрукты, кофе. Сталин приглашал туда кого-либо из музыкальных или театральных деятелей и беседовал с ними. На другой день шепотом рассказывали об этом в кругах интеллигенции. В такие дни в театре присутствовала элита партийного общества, женщины (в основном жены руководителей) были строго, но хорошо одеты, конечно, драгоценностей ни на ком не было. Изысканным обликом отличались жена Берии, Нина Гегечкори, и ее невестка, жена сына – Марфа Пешкова.

В семьях членов Политбюро при Сталине большое внимание уделяли образованию. Молодежь знала один-два иностранных языка, обязательно ходила на все театральные премьеры, много читала. Сыновья и дочери не пользовались привилегиями в служебной карьере, как это произошло позже. Дисциплина и суровый нрав общей атмосферы не позволяли расслабляться. Конечно, быт членов правительства и их семей резко отличался от уровня жизни даже высокооплачиваемой интеллигенции: просторные квартиры – каждому по комнате, плюс столовая, кабинет; право вызова из гаража Совмина персональной машины (одна на семью) в любое время; билеты в любые театры; все книги, которые выходили (специальная книжная экспедиция рассылала списки); семейный врач; всегда к услугам поликлиника и больница на улице Грановского. Комфортабельный отдых в привилегированных санаториях страны, а после войны и в Карловых Варах в Чехословакии. Продукты со спецбазы, обслуживание за счет государства.

Осенью 1950 года, когда мы с Алешей поженились, мы навестили Анастаса Ивановича Микояна, который отдыхал с женой в Сухуми, в «Синопе», на одной из так называемых госдач. До эры Хрущева таких дач было немного. Отдыхали на них члены правительства по очереди в разное время. Бывший владелец дома, построенного в начале века в Сухуми, собрал растения со всего мира и создал ботанический сад. Это прекрасное уединенное место существовало еще лет 20 назад, но потом там построили очередной дом отдыха, безликий и громоздкий, за садом уход уменьшился, туда ходят многочисленные экскурсии.

В Сухуми осенью 1950 года в этом красивом трехэтажном доме в виде башни-замка до Микояна отдыхал Сталин. На первом этаже, кроме центрального входа, были и боковые, которые вели прямо в комнаты через балкон. В одной из комнат, расположенной слева от главного входа, жил Сталин. Он входил из парка прямо через балкон только в эту комнату, где ел и спал. Днем Иосиф Виссарионович отдыхал на балконе, на диване, накрывшись пальто. В дом, прекрасно обставленный, с превосходным интерьером, он не заходил. Вспоминая быт Сталина, задумываюсь о его сложном, вероятно, тягостном одиночестве.

Отдыхал он один. Вокруг только охрана, привычный помощник Поскребышев и начальник охраны Власик. Врачей рядом нет. О здоровье Сталин обычно не думал, а подчиненные не смели нарушать его привычек. В ту осень, видно, он себя не очень хорошо чувствовал и пригласил для осмотра известного в Грузии врача Николая Андреевича Кипшидзе, профессора старой петербургской школы. Все держалось в тайне, знало об этом только близкое окружение. Мне об этом рассказал под секретом сам Кипшидзе. Лечения в Кремле Сталин избегал, но зубы иногда болели – ими занимался доктор Липец, тихий, молчаливый человек, Сталина не раздражавший. Он лечил зубы членам живущих в Кремле семей – спокойный человек и великолепный врач. Позже Липец жил под Москвой, в Пушкино.